I KNOW WHO YOU ARE - YOU'RE MY ENEMY - SWEET LIE

      Порой мы оказываемся под властью обстоятельств и спустя рукава относимся к своему здоровью. После, испытывая невыносимую боль, корим себя за то, что вовремя не занялись своим проблемами.       В жизнь Юнги боль вошла тихо, как незваный гость, который решил остаться навсегда. Сначала это был просто лёгкий дискомфорт в левом плече после особенно изматывающей репетиции — тупая, ноющая усталость, которую можно было списать на перенапряжение. Юнги потёр плечо, сделал несколько вращательных движений, что-то звонко хрустнуло и напряжённые мышцы ненадолго отпустили. Он вздохнул с облегчением и забыл.       На следующее утро дискомфорт вернулся, но уже с едва уловимым, острым уколом где-то глубоко, когда он потянулся за кружкой на верхней полке. Ощущение было таким странным и резким, будто внутри что-то тонкое и хрупкое надломилось и теперь царапало плоть изнутри при каждом неловком движении. Юнги нахмурился, на миг задумавшись, но тут же, с почти физическим усилием, вытолкнул это ощущение прочь. Не сейчас. Мир вокруг него держался на бешеном ритме, на бесконечном «надо», и у него не было ни секунды, чтобы прислушаться к языку собственного тела.       Но время шло, боль из тупой превратилась в чёткую, локализованную, вспыхивающую яркой, ослепляющей звездой при определённых движениях: резком взмахе, броске, попытке опереться на левую руку, вставая с пола.       Юнги начал вести с ней тихую, изматывающую войну на истощение. Он определил для себя список опасных движений и продумывал маршруты их обхода, словно сапёр, огибающий минные поля. Его тело научилось лгать автоматически: готовясь к болезненному жесту, он заранее напрягал спину и пресс, перераспределяя нагрузку, а его лицо в эти мгновения становилось каменной маской, с дыханием, поставленным на паузу.       На репетициях это проявлялось первым делом. Хореография к новой песне была, как всегда, мощной, резкой, требовала взрывной энергии, которая раньше била из него фонтаном, а теперь требовала нечеловеческих усилий.       Движение, которое они отрабатывали сейчас, включало в себя резкий выброс левой руки вверх с одновременным поворотом корпуса — «выстрел», как называл его Хосок.       — И раз! И два! Юнги-хён, резче! — звонкий и требовательный голос Хосока, их главного перфекциониста, резал воздух. — Это не плавность, это удар! Покажи силу! От плеча, чувствуй мышцу!       Юнги кивнул, стиснув зубы так, что заболела челюсть. Он знал, что делает движение вполсилы, коротко. Его тело умное, на уровне инстинкта оно щадило больное плечо, подменяя резкий, агрессивный бросок более плавным, почти танцевальным взмахом, красивым, но абсолютно неуместным в контексте этого танца.       Юнги собрался с духом, мысленно приготовился к знакомому, отвратительному удару боли, будто заноза, входящая глубоко под ноготь, и на счёт «раз» выбросил руку так, как требовалось.       Белый, острый нож кольнул его в самое нутро сустава, заставив внутренне содрогнуться. Он едва не дёрнулся всем телом, но лицо сохранило невозмутимое, сосредоточенное, даже слегка отстранённое выражение. Музыка продолжала свой неумолимый бег, и на следующем движении, инстинктивно, подчиняясь страху, он сбавил накал, отдав телу команду отступить. Плечо горело настойчивым огнём, посылая в мозг тревожные, пульсирующие сигналы бедствия, которые он игнорировал, переводя взгляд на собственное отражение в зеркальной стене — бледное, сосредоточенное, чужое.       — Стоп! — Хосок хлопнул в ладоши, и музыка умолкла, оставив после себя звенящую тишину, наполненную тяжёлым дыханием. Он подошёл ближе, его обычно жизнерадостное, открытое лицо было серьёзным, озабоченным, в уголках глаз залегли лучики беспокойства. — Хён, что происходит? Ты делаешь то резко, то мягко. Здесь должна быть стабильность. Если делать так, как ты, то выходит совсем другой танец, понимаешь?       Внутри Юнги всё сжалось в один тугой, болезненный комок. Хотелось выплюнуть что-то обидное в ответ, но это было бы несправедливо. Он сам решил молчать о своей проблеме, и не имел права требовать от остальных, чтобы они видели то, что он так тщательно прятал.       — Прости, — выдавил Юнги, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без надрыва. — Просто не уловил ритм. Голова гудит. Давай ещё раз, я сосредоточусь.       — Ритм тут ни при чём, — парировал Хосок, изучающе, почти по-докторски глядя на него, будто пытаясь поставить диагноз. — Это в теле. Чувствуется зажатость. Ты что, устал? Может, болит что?       Устал... это было безопасное, универсальное слово. Оно покрывало множество грехов и всегда работало, оно не требовало подробностей.       — Да, наверное, мало спал, — быстро, почти с облегчением согласился Юнги, избегая прямого взгляда, рассматривая узор на полу. — В голове трек новый крутится, никак не выходит, хочу быстрее показать собранный материал.       Хосок покачал головой, вздохнул, но смягчился, его плечи опустились. Он хотел верить. И верил, как казалось Юнги.       — Ладно. Понимаю. Но на концерте так нельзя, хён. Это будет заметно, как бельмо на глазу. Давай с самого начала. И сфокусируйся, пожалуйста, выкинь всё из головы на десять минут. Ради нас.       Фраза «ради нас» упала в душу Юнги тяжёлым, раскалённым камнем, оставляя внутри болезненный ожог. Именно ради них, ради этих семи пар глаз, смотрящих на него сейчас с надеждой и усталостью, ради миллионов других глаз за пределами этого зала, он всё это и терпел. Он кивнул, полный показной решимости.       Следующие попытки были механически лучше. Юнги через силу, через стиснутые зубы и мысленный счёт, заставлял тело подчиняться, проглатывал боль, как противную манную кашу с комочками, которую в детстве заставляли съедать до последней ложки.       Хосок и хореограф, удовлетворённые внешним результатом, переключили своё жёсткое внимание на других. Но цена была высокой и очень личной. К концу репетиции плечо горело невыносимым, разливающимся жаром, а по спине, под тонкой тканью футболки, струился холодный, липкий пот.       Такие ситуации стали повторяться с пугающей регулярностью. Хосок, с его зорким, выточенным годами тренировок танцевальным глазом, ловил эти моменты «расслабленности», когда энергия Юнги, словно вода, вдруг утекала из движения, делая его пустым и невыразительным. Он начинал раздражаться, и это раздражение копилось. Для него, человека, отдающегося танцу на все двести процентов, душой и телом, такое поведение выглядело как неуважение к работе, к общему делу, к зрителю. Он не видел боли, он видел лишь конечный, неидеальный результат. И этот результат бил по его собственному перфекционизму.       — Юнги, опять! — не выдержал Хосок как-то после пятого неудачного, скомканного дубля сложной связки, где нужно было упасть на левый локоть и тут же оттолкнуться. — Мы что, зря время тратим? Твои секунды, мои секунды, наши секунды! Ты либо делаешь, либо нет! Нельзя быть таким… несобранным! Ты нас сбиваешь!       В его голосе, обычно таком подвижном и весёлом, прозвучала редкая, сухая резкость, граничащая с глубоко запрятанной обидой. Он чувствовал, будто Юнги бунтует, саботирует общий процесс своим переменчивым, непонятным настроением, ставя под угрозу их слаженность.       Юнги, бледный от усилия и внутренней борьбы, чувствуя, как по спине пробегают мурашки слабости, лишь опустил голову, делая вид, что поправляет напульсник. Казалось, он съёжился, стал меньше.       — Я делаю всё, что могу, — тихо, но отчётливо сказал он, и это была чистейшая правда, которую Хосок в своём раздражении воспринял как пустую, ленивую отговорку.       — Видно, что не всё! Невооружённым глазом! — злился Хосок, и в воздухе, наполненном пылью и запахом пота, повисло неловкое, тягостное молчание. Остальные участники переглядывались, чувствуя нарастающее напряжение, как сгущающуюся перед грозой атмосферу.       Подозрения копились медленно, исподволь, из мелочей, которые по отдельности ничего не значили, но вместе, как кусочки разбитой вазы, складывались в тревожную, уродливую мозаику.       Сокджин заметил, что Юнги перестал участвовать в их традиционной, нелепой, но разряжающей «битве подушками». Раньше он был одним из самых азартных заводил, оглушительно хохоча, ловко уворачиваясь и атакуя с искренним, мальчишеским азартом. Теперь же он лишь отмахивался, уткнувшись в яркий экран телефона, говоря что-то сквозь зубы про «нужно проверить звук» или «в голове текст вертится, потеряю, надо на студию».       Сокджин сначала, с свойственным ему оптимизмом, подумал, что тот просто впал в творческий, «вдохновленческий запой». Но потом, присмотревшись, уловил в его отказе что-то слишком осторожное, почти боязливое. Как будто Юнги боялся не просто резкого движения, а самой возможности быть вовлечённым, быть задетым.       Чонгук обратил внимание на то, как хён стал есть. Юнги, любитель активно жестикулировать за столом, размахивая вилкой, рассказывая что-то с блеском в глазах, теперь сидел спокойно, неподвижно. Но и такое можно было списать на сосредоточенность, нежеланием тратить такую необходимую энергию.       А однажды, когда макнэ в шутку, по-дружески толкнул его в плечо, Юнги не ответил тем же весёлым тычком, а лишь неестественно, по-кошачьи напрягся всем телом и коротко, без привычной улыбки, сказал сквозь сжатые зубы: «Осторожнее». И в его глазах мелькнула не шутка, а быстрая, дикая искра боли и паники, которая тут же погасла, сменившись пустотой.       В студии, где обычно царила сосредоточенность, копилось беспокойство. Юнги работал над партией для новой песни, но не мог найти покоя. Сквозь наушники пробивался бархатистый, только что записанный вокал Тэхёна — настолько чистый, что от него перехватывало дыхание, — и эта безупречность только усиливала раздражение Юнги. Мягкое кресло, в котором он обычно растворялся, сегодня давило. Он ёрзал, пытаясь устроиться, то подминал под локоть рукав свёрнутой худи, то, вздохнув, сбрасывал вещь на пол.       Тэхён заметил эту суету и дискомфорт и поспешил убедиться, что всё в порядке:       — Спина?       — Да, что-то защемило, — выпалил Юнги, слишком быстро, как заученную скороговорку. — Дубовая кровать в отеле, видимо.       Тэхён не ответил, лишь кивнул, медленно повернул голову и бросил на него взгляд из-под чёлки — быстрый, сканирующий, видящий насквозь.       Чимин с его тонкой, почти болезненной эмпатией, чувствовал это острее всех. Он замечал не только внешние изменения. Он видел груз. Груз, сгибавший плечи, и сизую тень в глазах Юнги, которая ложилась на его лицо в те редкие секунды, когда ему казалось, что на него не смотрят. Тень, сотканную из глубокой усталости, немого страха и разъедающей изнутри вины.       От Чимина не ускользали эти мимолётные мгновения: когда Юнги, выходя из душа, долго и осторожно, почти с благоговением, вытирал полотенцем левое плечо, не растирая, а лишь промакивая кожу; или как он, одеваясь, сначала с нарочитой аккуратностью просовывал в рукав левую руку, и только потом, расслабившись, правую. Это было странно. Неестественно. Будто ритуал человека, живущего в осаде собственного тела, человека, который каждое утро заключал хрупкое перемирие с болью.       Больше всего Чимина, чьё сердце было открыто нараспашку, ранило молчаливое отдаление. Юнги, такой тёплый и открытый для прикосновений Чимина, всегда готовый к широким объятиям или дружеским похлопываниям, теперь вдруг отгородился невидимым, но колючим барьером. Он уклонялся от привычных похлопываний по спине, садился всегда с краю, так, чтобы к его левому боку ни при каких обстоятельствах не могли подсесть.       Он чувствовал, как хён забивается в какую-то тёмную, одинокую нору, вырытую страхом и болью, и это вызывало в нём не просто беспокойство, а нарастающую панику, сковывающую горло. Чимин пытался заговорить, мягко, предлагал погулять в парке, выпить чаю на кухне общежития, просто помолчать вместе, но каждый раз натыкался на вежливую, отполированную до блеска, железную стену: «Всё хорошо, Чимин-а. Просто много работы. Ты же понимаешь». И Чимин понимал. Понимал, что ему лгут. И от этой лжи становилось ещё больнее.

***

      Мировой тур начался спустя три недели, и они только что отыграли первый город в Корее. Теперь их гримёрный автобус, тесный и пропахший терпкой пылью грима, остатками еды и бодрящим кофе, мчался по ночному шоссе к следующей точке.       Выступление выжало из них все соки, и семеро, похожие на тени, уткнулись в экраны телефонов. В натянутой тишине каждый пытался урвать у мира хоть каплю покоя, которого так не хватало после оглушительного грома стадиона.       Юнги встал, намериваясь достать свою чёрную спортивную сумку с верхней полки над сиденьем, неловко, на автомате потянулся к ней левой рукой. И замер. На его лицо упал полосатый, мелькающий свет уличного фонаря, и Чимин, сидевший напротив и случайно поднявший глаза от телефона, увидел, как оно исказилось. Не знакомой гримасой боли, а чем-то гораздо хуже — выражением абсолютной, животной, детской беспомощности. Губы Юнги плотно сжались в белую ниточку, брови дёрнулись, сдвинувшись к переносице, глаза на секунду закрылись, словно он умолял невидимые силы, чтобы это прошло, чтобы тело снова стало послушным. Это длилось всего один миг, один удар сердца, прежде чем он, стиснув зубы так, что в висках застучало, дёрнул сумку правой рукой и тяжело, с облегчением плюхнулся на сиденье, резко отвернувшись к убегающей вдаль темноте за окном, в которую он, казалось, готов был провалиться.       Этот миг, этот немой крик на его лице, стал последней, переполнившей чашу каплей для Чимина. Весь его страх, всё беспокойство, вся накопившаяся обида от того, что ему, самому близкому, не доверяют, — всё это перекрутилось внутри в тугой, болезненный, колючий узел, который больше нельзя было развязать, можно было только разрубить. Он не выдержал.       Когда автобус, с шипящим звуком открыв двери, остановился у затемнённого служебного входа, и они, кряхтя, потянулись к выходу, Чимин резко, почти порывисто шагнул вперёд и, не давая Юнги времени среагировать, опустить голову или отвернуться, положил ему руку на левое плечо. Он не хватал, не дёргал с силой. Это было простое прикосновение открытой ладони, пальцы легли чуть ниже ключицы, аккурат в то самое место, которое, как он уже с ужасом догадывался, было эпицентром всего этого тихого кошмара.       Но для Юнги, чьё плечо уже много недель было не частью тела, а одним сплошным, воспалённым, обнажённым нервом, даже этого лёгкого касания хватило с лихвой.       Он ахнул. Коротко, резко, сипло, как человек, которому внезапно, без предупреждения вонзили нож под ребро. Всё его тело инстинктивно, судорожно колыхнулось, пытаясь вырваться из этой неожиданной, жгучей ловушки, а по лицу, бледному от усталости и недосыпа, пробежала быстрая, неконтролируемая судорога настоящей, неприкрытой агонии. Он не смог это скрыть. Не успел. Боль была слишком всепоглощающей, она смела все баррикады воли одним махом.       Чимин отнял руку, как от огня, но не отступил ни на шаг. Его собственное лицо отражало шок, но сквозь шок пробивалась твёрдая, неумолимая решимость. Он смотрел Юнги прямо в глаза, и в его взгляде не было ни злости, ни упрёка, ни торжества. Была только требовательная, безжалостная правда, которую больше нельзя было игнорировать.       — Вот видишь, — тихо, но отчётливо сказал тот, и его голос дрожал, но не от страха, а от невероятного внутреннего напряжения, от того, что он переступил через негласную черту. — Видишь? Ты даже прикоснуться к себе не даёшь. Ты не даёшь нам помочь. Сколько ещё, хён? Сколько ты будешь делать вид, что всё в порядке?       Тишина в автобусе стала густой. Она давила на барабанные перепонки, заглушая даже гул двигателя, после того короткого, животного вскрика. Все замерли в нелепых, застывших позах, будто кто-то остановил время. Джин, уже сошедший на ступеньку, обернулся, застыв с ногой в воздухе. Намджун, рывшийся в кармане, резко поднял голову, и его широко раскрытые глаза выражали лишь полное непонимание. Хосок, уже стоявший на асфальте, вжался лицом в стекло двери, его испуганный взгляд искал внутри причину крика. Тэхён поднял голову от телефона неестественно медленно, с преувеличенной аккуратностью. Его обычная отстранённость испарилась, взгляд стал острым, сфокусированным и холодным. А Чонгук, стоявший позади Чимина, просто смотрел, и на его обычно открытом лице был написан чистый, неподдельный ужас.       Юнги не плакал громко. Он стоял, сгорбившись, съёжившись, как будто прикосновение Чимина не просто причинило физическую боль, а с хрустом сломало какую-то последнюю, невидимую внутреннюю опору, которая держала его все эти месяцы.       Слёзы текли по его щекам беззвучно, обильно, смывая с лица грим усталости и оставляя на его месте только голое, беззащитное, истерзанное страдание. Он пытался отвести взгляд, сжать дрожащие губы, втянуть воздух в перехваченное спазмом горло — сделать что угодно, чтобы вернуть контроль, собрать рассыпавшуюся маску. Но контроль был безвозвратно утерян. Боль, наконец выпущенная на свободу, больше не подчинялась ему.       — О… Ой, — выдавил он наконец, и это звучало нелепо, жалко, по-детски беспомощно, совсем не по-взрослому. Он потянулся правой рукой к левому плечу, не касаясь его, просто прикрывая ладонью, как прикрывают рану на поле боя. — Прости… это… я…       Юнги не мог закончить. Не мог придумать оправдания, которое сработало бы сейчас, когда все видели его гримасу, слышали его стон, наблюдали за его падением. Язык отказался служить, слова растворились в солёном привкусе слёз.       Первым пришёл в себя Намджун. Его лицо, мгновение назад выражавшее полное недоумение, стало каменным, собранным, на нём появилась та самая «лидерская маска», которую они все знали и которой иногда боялись.       Лидерский режим включился автоматически, заглушив первый, инстинктивный порыв паники и вопросов. Он шагнул вперёд, мягко, но очень настойчиво отстранив Чимина, который всё ещё стоял, словно в трансе, глядя на свою собственную, предавшую его руку, будто та совершила непоправимое преступление.       — Всем в салон. Сейчас же. Все, — сказал Намджун тихо, но таким низким, раскатистым тоном, который не допускал ни малейших возражений, тоном капитана на тонущем корабле. Его взгляд, тяжёлый и властный, скользнул по бледному лицу водителя и менеджера, сидевшего впереди и уже начавшего оборачиваться. — Нам нужно минут пять. Полная приватность. Пожалуйста.       Он не ждал ответа, не спрашивал разрешения. Просто взял Юнги за локоть правой руки — осторожно, но с такой твёрдостью, которую невозможно было оспорить — и повёл его, почти потащил обратно вглубь автобуса, к дальнему сидению. Его движения были чёткими, выверенными, как в хорошо отрепетированном, медленном танце: посадил Юнги, сам сел рядом, блокируя ему физически путь к выходу, но одновременно создавая тесное, защитное пространство, кокон от чужих глаз и вопросов. Остальные, молча, понимающе кивая, последовали за ним, рассаживаясь напротив или рядом, образуя живое, тревожное кольцо.       Дверь автобуса закрылась, окончательно отрезав их от внешнего мира, от ночи, от графиков и обязательств. Остался только приглушённый, монотонный гул двигателя на холостом ходу и тяжёлое, неровное, с присвистом дыхание Юнги, которое казалось теперь самым громким звуком на свете.       — Ладно, — начал Намджун после паузы, дав всем усесться и немного успокоиться. Он не повышал голос. Он говорил спокойно, медленно. — Давайте по порядку. Без эмоций, просто факты. Юнги, что только что произошло? Объясни, пожалуйста.       Юнги попытался сглотнуть ком в горле, провёл тыльной стороной правой руки по лицу, смазывая слёзы и оставляя мокрые полосы на коже.       — Ничего… серьёзного. Я просто… не ожидал. Испугался.       — Не ожидал чего? — настаивал Намджун, его взгляд не отрывался от Юнги, был пристальным и неподвижным. — Что Чимин тебя тронет? Или что от его прикосновения будет невыносимо больно?       Прямой, как удар, вопрос повис в воздухе, наполненном запахом старой обивки и напряжения. Юнги замер, почувствовав, что загнан в угол. Он не мог отрицать боль. Её видели все, она была очевидна, как окровавленная повязка. Молчать дальше было бессмысленно.       — Б… болит немного. Плечо. Защемило, наверное, — прошептал он, опуская голову, как провинившийся школьник.       — Немного, — повторил лидер без всякой интонации, голосом констатирующим факт. Он перевёл свой взгляд на Чимина, который сидел, сгорбившись, напротив. — Чимин-а. Будь честен. Ты сильно нажал? Было ли это ударом?       Чимин, всё ещё бледный, будто весь кровь отлила от лица, отрицательно, с усилием покачал головой.       — Я просто… положил руку. Вот так, для привлечения внимания, — он показал, едва касаясь кончиками пальцев собственного здорового плеча, движение было лёгким, почти невесомым. — Я не дёргал. Я даже не сжал пальцы. Я просто коснулся. И он…       Намджун кивнул, и его взгляд, вернувшийся к Юнги, был уже другим. В нём читалась уже не просьба, а готовая, чёткая и оттого ужасающая картина всех его невысказанных мук и той цены, которую он за них платил.       — Значит, дело не в силе Чимина. Значит, дело в твоём плече. Которое болит «немного». Но настолько «немного», что ты кричишь, как от удара током, от лёгкого, дружеского касания. И настолько «немного», что ты уже, как я начинаю понимать, несколько недель, а может, и месяцев, не можешь нормально, полноценно танцевать. Да?       Его голос оставался ровным, почти бесстрастным, но каждое слово било точно в цель, разбирая стену лжи, самообмана и молчания по кирпичику.       — Хосок-а, — Намджун повернулся к нему, сидевшему с краю. — Будь добр, вспомни. Сколько раз за последнее, скажем, время ты делал ему замечания на репетициях? Именно за «расслабленность», за «недостаточную резкость»?       Хосок, выглядевший глубоко подавленно, виновато, поднял глаза. Его собственная недавняя досада и раздражение теперь казались ему мелкими, постыдными и слепыми.       — Несколько… Много раз, — тихо, хрипло признал он, проводя рукой по коротко остриженным волосам. — Практически на каждой серьёзной репетиции. Я думал… я искренне думал, он сачкует. Или не в настроении, или устал морально. Я даже… я даже ругался на него. Говорил резкие слова.       — Он не сачкует, — глухо, из своего угла проговорил Тэхён, не глядя ни на кого, но каждое его слово было весомо, как гиря. — У него что-то с плечом. Юнги постоянно ёрзает, когда находится в положении сидя. Как будто неудобно, как будто его жарит. И на перерывах в студии спит только на правом боку. Левым боком никогда не ложится, даже если так удобнее. Как будто оберегает его.       Детали, которые он замечал краем сознания, но отмахивался от них, считая ерундой, теперь выстраивались в чёткую, неумолимую, ужасающую картину медицинского заключения.       — И со мной перестал драться, в хорошем смысле, — добавил Джин, и в его обычно таком весёлом, беззаботном голосе звучала не обида, а глубокая, щемящая душу раскаяние и догадка. — Я думал, ну, взрослеет человек, что ли, остепенился. А он… он просто боялся, что я в пылу могу попасть ему, случайно задеть плечо.       — И ест одной рукой, почти всегда правой, — выдохнул Чонгук, сжимая кулаки на коленях так, что костяшки побелели. Его глаза, большие и выразительные, тоже блестели от навернувшихся слёз. — И когда я вчера, дурачась, толкнул его в плечо, он так посмотрел… Не по-дружески, не с улыбкой. А с укором.       Они говорили по очереди, как на исповеди или на допросе, и каждый озвученный, такой мелкий и бытовой факт, был новым гвоздём в крышку гроба версии Юнги о «лёгкой усталости» и «защемлении».       Он сидел, ссутулившись, почти сгорбившись, слушая их голоса, тихие и полные догадок, и ему казалось, что его разоблачают публично, при всех, срывают с него всю броню, всю одежду, оставляя голым, дрожащим и беспомощным. Но сквозь жгучий стыд и леденящий страх пробивалось другое чувство — странное, почти невыносимое, парадоксальное облегчение. Ему больше не нужно было изворачиваться, придумывать, скрывать. Правда, уродливая, неприглядная и очень болезненная, наконец вырвалась наружу, и это было освобождением. Пусть и мучительным.       — Почему? — спросил Намджун после паузы, и наконец в его выдержанном голосе прорвалось то, что он сдерживал все эти минуты: неподдельная боль, растерянность, страх и, больше всего, недоумение. — Юнги-а, ради всего святого, почему? Почему ты ничего не сказал? Ни нам. Ни менеджерам. Почему ты молчал?       Юнги закрыл глаза, как будто пытаясь спрятаться в темноте под веками. Когда он заговорил, голос его сорвался, стал едва узнаваемым, но слова, наконец, полились неостановимым потоком, который уже было не сдержать никакими плотинами.       — Потому что нельзя было. Просто нельзя, понимаете? — он начал тихо, почти монотонно. — Потому что график… Предстоящий мировой тур… Альбом, который на финишной прямой… Фанаты ждут. Уже куплены все билеты. Тысячи, десятки тысяч людей, которые верят в нас. — Юнги говорил отрывисто, выдыхая фразы, как будто они обжигали ему губы. — Если я скажу… если я признаюсь… мне сразу скажут «стоп». Всё. Отменят репетиции. Перенесут даты, может, на полгода. Врачи, бесконечные обследования, уколы, гипс, кто знает что ещё… А как же вы? Как же все, кто работает с нами? Их зарплаты, их контракты, их планы на жизнь, которые завязаны на нашем графике. Я не могу… Я просто не имею права из-за своей… своей глупой, ничтожной травмы рушить всё это. Всё, что мы строили годами.       Он открыл глаза, и в них, полных слёз, читалась не игра, а настоящая, истерзанная, искренняя убеждённость в своей правоте. Он верил в это. Верил, что поступает как герой, как мученик.       — Мы столько прошли, столько преодолели, чтобы всё это построить. Я думал… я наивно думал, просто потерплю. Стисну зубы, пересилю. После тура схожу к врачу, тихо, никого не напрягая. Потом после релиза альбома… А потом стало только хуже, и каждый день боль становилась привычнее и страшнее одновременно. И стало страшно признаваться в своей проблеме.       Слёзы текли по его лицу уже безостановочно, капая на поношенные джинсы, а он лишь бессильно задыхался от них. Тишина в автобусе изменилась. Она больше не была тягостной или осуждающей — она стала полной. Наполненной до краёв его болью, страхом и тем одиночеством, которое он так долго носил в себе. Теперь это одиночество, как разбитый щит, лежало перед всеми, став их общим грузом. Боль перестала быть личной тайной. Она вышла из тени и улеглась между ними живым, дышащим существом — раненым зверем, который больше не мог скрываться и теперь ждал их помощи.       Первым нарушил молчание Хосок. Он молча встал, его движения были осторожными. Он подошёл и опустился на колени на грязный пол автобуса прямо перед Юнги, так что их глаза оказались на одном уровне. Его собственное лицо было мокрым от слёз, которые он даже не пытался скрыть.       — Дурак, — прошептал он, и в этом одном слове не было ни капли злости, ни упрёка, только бесконечная, щемящая, братская нежность и горечь. — Самый большой, непробиваемый дурак на всём белом свете. Ты думал, мы ради какого-то графика, ради денег или ажиотажа позволим тебе дойти до ручки? Ты что, нас вообще не знаешь? Ты с нами сколько лет?       Он потянулся и очень, очень осторожно, как берут в руки хрупчайшую, бесценную фарфоровую статуэтку, обнял Юнги за шею, избегая прикосновения к больному плечу.       — Наша сила, Юнги, не в том, чтобы героически танцевать через боль, стиснув зубы, — тихо, но очень чётко сказал Тэхён, всё ещё глядя в пол, но каждое его слово было обращено прямо к сердцу. — Наша сила в том, чтобы, когда у одного из семи болит, физически или вот здесь, — он ткнул пальцем себе в грудь, — остальные шесть знали, куда нажать, как подставить плечо, чтобы стало легче. А ты нас лишил этой возможности. Это жестоко. Не по-дружески. По отношению именно к нам, к тем, кто считает тебя семьёй.       — Ты ошибался, Юнги. Ты думал, что проблемы — это твоё личное дело. Что, скрывая их, ты защищаешь нас и общее дело. Это неправда. Когда ты скрываешь боль, ты не избавляешь нас от неё. Ты заставляешь нас чувствовать её на расстоянии, не понимая, откуда она идёт. Мы видели, как ты менялся. Мы чувствовали дистанцию, ловили раздражение и пустоту в твоих глазах. И мы думали, что виноваты сами. Мы изводились вопросами, что сделали не так. Твоя попытка оградить нас обернулась тем, что ты поселил в каждом из нас тревогу и чувство вины. Ты хотел сохранить команду целой, а вместо этого сделал так, что мы шесть раз переживали твою боль, не имея права даже спросить о ней. Это и есть цена твоего молчания. Не срыв концертов. А сломанное доверие и шесть человек, которые месяцами шли рядом с тобой, чувствуя, что теряют тебя, и не зная, как помочь, — подвел итог Намджун.       Чимин, наконец сдвинувшись с места, просто прижался к Юнги с другой стороны, осторожно положив голову ему на правое плечо, будто ища там убежища и одновременно давая его.       — Больше не надо, — без украшений сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Больше никогда не надо так молча страдать. Доверься нам. Пожалуйста. Мы же семья. Семь — один.       Юнги сидел, зажатый в тёплом, плотном кольце их тел, их слов, их дыхания, и его всю трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Но это была не дрожь от боли или страха. Это было физическое высвобождение того колоссального, чудовищного напряжения, которое копилось месяцами, глыбы льда, которая таяла и рушилась изнутри. Он обнял Чимина правой рукой, взял левой рукой руку Хосока, уткнулся лицом в плечо Намджуна, который тоже приобнял его за колени, и наконец, позволил себе просто быть. Быть сломленным. Быть слабым. Быть напуганным. Не идеальным артистом, не железным профессионалом, а просто человеком, который устал до смерти нести свою ношу в абсолютном одиночестве.       Той же ночью они свернули с маршрута и поехали не в отель, а в первую попавшуюся круглосуточную клинику. Намджун был непреклонен: «Все идём к врачу сейчас». Его слово стало законом.       Результат МРТ был предсказуемым: серьёзное воспаление, импинджмент-синдром. Врач вынес приговор: полный покой, уколы, физиотерапия. Никаких нагрузок месяц. Месяц простоя в разгар тура.       Стоя в ярком стерильном коридоре, Юнги ждал паники, но ощутил лишь пустоту — тишину после бури. И тёплую руку Чимина на спине, которая теперь была не упрёком, а опорой.        — Вот и всё, — бормотал он. — Я испортил всё.       Но Намджун, положив руку ему на здоровое плечо, твердо сказал:       — Не всё. Только график. Фанатам всё объясним, они поймут. А тур — мы и вшестером затащим. Не сомневайся.       Он посмотрел Юнги прямо в глаза, без тени сомнения:       — Самое главное мы уже починили. Теперь нужно починить твоё плечо.