Какова твоя любовь на вкус?

— Ты опоздал, — Ён Мин стоял возле стола, на котором лежала пациентка. Его взгляд был строгим, холодным, словно он мог прожечь им каждого. — Простите, — прошептал Сын Так. Зайдя в операционную, в нос ударил резкий запах хлоргексидина, смешанный с другими медикаментами и стерильными материалами. Монотонный писк монитора и гул систем вонзались в сознание, задавая неумолимый ритм происходящему. Надевая халат и перчатки, он чувствовал, как плотная ткань и латекс неприятно стягивают кожу, напоминая о каждом неточном движении, которое здесь недопустимо. Каждый шов халата казался ему грубым, режущим, напоминая о том, что он здесь не на своём месте. Взгляд профессора Ча в операционной отличался от того, что ординатор видел в его кабинете. От этого кожа на спине похолодела, будто по ней провели лезвием скальпеля. В горле пересохло, словно он вдохнул не воздух, а стерильный медицинский спирт. — Я не сказал, что недоволен, — старший перевёл взгляд на монитор, где вырисовывалась чёткая линия сердцебиения пациентки. — Кан Су А, 37 лет, женщина. Врождённый порок сердца — коарктация аорты. Левосторонняя боковая торакотомия в четвёртом межреберье, резекция суженного участка с формированием анастомоза, — Ён Мин пристально смотрел на пациентку, объявляя план операции. Прокрутив и размяв руки, он отдал приказ. После того как в его ладонь вложили скальпель, холод металла ощущался даже через перчатки. Лезвие инструмента легло на кожу с уверенным, почти невесомым давлением и расступилось, как плёнка, обнажая слои тканей. Сын Так ассистировал профессору Ча по его же приказу, стараясь держать дыхание ровным и не выдать дрожь в пальцах. Он держал аспиратор, и с каждым разрезом, когда кровь выступала на поверхность, ординатор быстро удалял её. Увидев красный блеск на своих перчатках, младший невольно вспомнил свои первые операции — те моменты, когда ему приходилось справляться в одиночку, оставаясь у операционного стола без поддержки, в секунды, когда профессора буквально выбрасывало из его тела. Тогда его каждый раз накрывала судорожная дрожь: пальцы немели, дыхание сбивалось, а в голове разрасталась пугающая пустота. Особенно остро это ощущалось в мгновения, когда он не знал, что делать дальше и видел перед собой призрачный силуэт пациента. — Ретрактор Дивера, — приказал профессор и, устанавливая расширитель, он видел ритмичные сокращения желудочков. Ён Мин чувствовал пот под хирургическим халатом, стекающий по спине, но страха не было — лишь холодная, отточенная концентрация, выработанная годами. Его сознание сузилось до диафрагмы объектива, оставляя в фокусе только линию разреза, пульсацию сосуда и белизну нити. Тяжесть в веках была похожа на свинцовые гирьки; сухость в глазах, будто под них насыпали мелкого песка. Спина ныла тупой, навязчивой болью, сигнализируя о слишком многих часах, проведённых на ногах. Старший иссекал узкий фрагмент аорты, словно дефектный участок шланга. Затем, сблизив два здоровых конца сосуда, аккуратно сшивал их сосудистым швом. Он делал всё медленно и предельно осторожно, чтобы не причинить пациентке дополнительного вреда. — Аорта мобилизована. Накладываем зажимы: первый — на дугу, второй — на нисходящую часть. Иссекаем коарктацию. Шьём непрерывным швом нитью пролен 5/0, — Ён Мин бросил взгляд на своего ассистента, и Сын Так сразу понял: зашивать придётся ему. Молча взяв иглу и нить, ординатор устроился поудобнее. На мгновение мир сузился до линии разреза и кончика иглы. Сердце билось где‑то в горле, но руки, вопреки страху, начали действовать чётко и выверенно. Срочный ночной вызов не казался профессору чем-то радостным. Усталость давила тяжёлым грузом, словно каждое движение требовало больше усилий, чем обычно. В последнее время пациентов стало слишком много, и каждому требовалось внимание. Доктор Ко медленно и аккуратно сшивал ткани грудной клетки пациентки. Он ощущал на себе взгляд профессора — строгий, пронзительный, будто выверяющий каждое его движение. Кровь ударила в виски, в груди возникло неприятное давление, а пальцы предательски попытались дрогнуть. Этого нельзя было допустить. Ни одной лишней эмоции, ни одной ошибки. Собравшись, Сын Так выровнял дыхание и вновь сосредоточился на линии шва, упрямо игнорируя присутствие Ён Мина. Когда сшивание было завершено, Сын Так, как и остальные члены бригады, перевёл взгляд на монитор. — Порок устранен. Гемодинамика стабильная. Гемостаз удовлетворительный, активного кровотечения не наблюдается. Средний показатель артериального давления сохраняется в пределах нормы. Операция прошла успешно, — произнёс Ён Мин, снимая перчатки. — Пациентка транспортируется в ОРИТ на ИВЛ до стабилизации состояния.

***

Ординатор вместе с остальными врачами вышел из операционной. Он шёл позади, а затем и вовсе остановился, провожая их взглядом. Через несколько секунд он вернулся к двери и заглянул в смотровое окно. Сын Так заметил, как Ён Мин, как и после каждой операции, задерживается ещё на несколько минут — просто стоит и смотрит на мониторы, словно убеждаясь, что всё наконец позади. — «Это у него такой ритуал... или что?» — подумал Сын Так, не отрывая взгляда. Он видел уставший изгиб плеч под халатом профессора, напряжённую линию шеи, как он проводит пальцами по лицу, словно стирая следы невидимой усталости. Этого оказалось достаточно, чтобы перехватило дыхание — от осознания, что он здесь, настоящий. Сердце в груди Сын Така забилось с такой силой, что он боялся, будто его стук можно услышать в тишине коридора. В этом одиноком, замершем силуэте была не просто профессиональная дотошность. Это была тихая, всепоглощающая тяжесть ответственности, груз, который профессор Ча никогда ни на кого не перекладывал. И от этого зрелища в груди ординатора сжалось что-то теплое и болезненное одновременно. Именно в этот миг, наблюдая за его немой усталостью, Сын Так осознал, что он боялся признаться самому себе, что Ён Мин уже давно ему не безразличен. Каждый раз ассистировать ему было всё труднее — не из-за сложности операции, а из-за самого его присутствия. Сердце судорожно грохотало в ушах, будто требуя не отводить взгляд. Ён Мин, привыкший быть объектом наблюдения, на уровне инстинктов отличает взгляд коллег от взгляда... этого парня. Его кожу между лопатками закололо, будто от прикосновения невидимого луча. Он обернулся и успел заметить лишь силуэт человека, отходящего от двери. Но этого было достаточно — по походке и волосам он сразу понял, кто это. — Ты ждал меня? — с лёгкой улыбкой произнёс старший, выходя из операционной и останавливаясь у двери. — А-а... нет, я просто... — Сын Так почувствовал, как в горле встал ком, а слова начали путаться. Он невольно опустил взгляд и только сейчас заметил, что на его руках всё ещё окровавленные перчатки, которые он так и не снял, ведь был слишком увлечённый профессором. Не зная, что сказать дальше, он резко отвернулся и направился по коридору, вспоминая, где ближайший туалет. Он знал больницу как свои пять пальцев, но присутствие Ён Мина сбивало его с толку, оставляя в голове лишь обрывки мыслей. Ён Мин, улыбнувшись, пошёл следом. Догнав младшего, его пальцы впились в ткань чужого халата неожиданно цепко, тепло его ладони ощущалось даже через несколько слоев, и он, почти без усилий, затащил ординатора в туалет. — Руки после операции нужно мыть. Ты забыл? — строго сказал профессор, открывая кран. — Я сюда и шёл, — нахмурившись, ответил Сын Так. Он намылил руки и поднёс ладони под струю холодной воды. Сейчас она казалась почти благословением после тяжёлой операции и собственного смятения. — Шёл — и прошёл мимо? — хмыкнул Ён Мин, глядя сначала в зеркало, а затем на ординатора. В глазах Сын Така промелькнула целая буря: испуг котёнка, попавшего в свет фар, стыд за свою неловкость и что-то ещё, темное и непрошеное, от чего он инстинктивно отводил собственные глаза к зеркалу, а затем и вовсе отошёл, вытирая руки в белое полотенце. Доктор Ко хотел избавиться от профессора в эту же минуту — уйти, остаться одному, вернуть контроль над собой. Но другая его сторона отчаянно молила остаться рядом, хотя бы ещё немного. — Ты хорошо сегодня справился, — неожиданно произнёс Ён Мин, нарушая неловкое молчание, повисшее между ними. Он наблюдал за младшим — за каждым движением, за тем, как тот держится, как вытирает руки, как выпрямляется. Всё было выверено и почти идеально. — Это благодаря тому, что вы учили меня, профессор Ча, — улыбнулся Сын Так, принимая привычную позу и убирая руки в карманы халата. — Вам стоит отдохнуть. Завтра у нас ещё одна операция. Надеюсь, вы помните. Ён Мин не любил, когда говорили о его состоянии. Он был хирургом — тем, кто отвечает за чужие жизни. Он привык следить за руками, за осанкой, за каждым движением. За всем, что требовалось хорошему врачу. Но иногда он напрочь забывал о сне и еде, заменяя их кофе, лишь бы не свалиться окончательно. — А ты сам сегодня ел? Тебе вот тем более стоит отдохнуть, — сказал Ён Мин, уводя разговор в сторону. — Почему вас это так волнует? — Хирург должен быть в хорошей форме и следить за собой, — Ён Мин почувствовал, как по телу пробегает волна раздражения, горькое и едкое, как желчь, поднималось к горлу. Но это была не злость на ординатора. Это была яростная, беспомощная тревога при виде того, как кто-то, ставший... важным, так беспечно относится к себе. — Из всего, чему я тебя учил, это ты делаешь хуже всего. — Конечно, — протянул Сын Так. — Только вот я, в отличие от вас, нормально сплю и ем. Профессор Ча начал злиться. Он знал, что это неправда. Он видел, как ординатор пропускает приёмы пищи, как задерживается допоздна, как забывает о себе. Сын Так не признавал этого даже перед собой — и именно это тревожило Ён Мина сильнее всего. — Идите отдохните, — мягко произнёс Сын Так, внезапно позволив себе лёгкую насмешку. — Если вы этого не сделаете, я больше не буду вам ассистировать. — Ах ты мелкий! — окончательно вышел из себя профессор. Но Сын Так уже ушёл — почти сбежал, словно боялся, что он может ударить. Ён Мину ничего не оставалось, кроме как направиться в свой кабинет и позволить себе редкую роскошь — остановиться и немного расслабиться.

***

Закрыв за собой дверь кабинета, Ён Мин сразу опустился в массажное кресло — то самое, которое подарил ему младший, когда он был в коме. Сейчас это было единственное, что действительно помогало хоть немного расслабиться и отпустить все свои мысли. Монотонное движение механизмов проходилось по уставшей спине, но напряжение внутри не отпускало. И всё же одного ему хотелось наверняка — присутствия Сын Така. Этот сопляк ворвался в душу профессора слишком резко и слишком глубоко, а теперь, казалось, вовсе не собирался оттуда уходить. Пусть он был ещё неопытным, гораздо младше, всего лишь ординатор... Но ведь сердцу не прикажешь. Ён Мин не понимал, почему ему так необходимо видеть его. Не понимал, почему сердце каждый раз сбивается с ритма, стоит Сын Таку случайно коснуться его — даже мимолётно. — «Это что?.. Ревность? Влюблённость?.. Нет, такого быть не может. Он просто мой ординатор. Один из лучших», — убеждал себя профессор каждый раз при встрече. Он гнал эти мысли прочь, цепляясь за работу и пациентов, как за единственную опору. Скрип двери вырвал его из раздумий. Едва приподняв голову, Ён Мин увидел Сын Така — того самого, о ком сердце буквально кричало. Младший шёл с той детской, искренней улыбкой, которая полюбилась профессору ещё при их первой встрече, а в руках держал небольшой пакет. — Расслабляетесь, профессор? — спросил Сын Так, подходя к небольшому столику возле дивана. — Давайте поедим вместе. — Я не голоден, — отрезал Ён Мин, прикрыв глаза. — Да кому вы врёте, — усмехнулся Сын Так. Он медленно подошёл ближе и наклонился так, что между их лицами осталось всего несколько сантиметров. Когда старший открыл глаза, он едва не выскользнул из кресла. Сын Так был слишком близко. Непозволительно близко. Сердце Ён Мина гулко ударилось о рёбра, а ком в горле на мгновение лишил его дыхания. — Ты что, пугаешь так?! — голос профессора дрогнул. — А вы меня настолько боитесь? — подколол доктор Ко и, довольный реакцией, вернулся к столу. Ён Мин потёр виски, чувствуя, как усталость давит изнутри. Он лгал младшему, надеясь, что тот забудет о его состоянии. Но тёмные круги под глазами и предательское урчание в животе выдавали его с головой — Сын Так и так всё понял. Профессор сел рядом, когда тот уже расставил еду на столе. На этот раз всё было наоборот: теперь именно Сын Так заставлял его есть. Каждый кусок давался с трудом. Ён Мин чувствовал себя выжатым до предела, почти без сил, словно мог упасть прямо здесь и сейчас. Сын Так видел, как тот едва держится на ногах. Когда они поели, он сам убрал со стола всю еду, почти приказным тоном заставляя профессора отдохнуть. Ён Мин упрямо отказывался, продолжая что-то говорить — обрывками фраз, бессвязно, так, что даже ординатор не всегда понимал смысл. В конце концов силы окончательно оставили его, и профессор буквально рухнул на диван. — Профессор Ча, — сорвался Сын Так, уже не в силах терпеть. — Вы сами не видите, в каком вы состоянии?! Как вы собираетесь оперировать? Ради всего святого, поспите хоть немного. Ён Мин удивлённо посмотрел на доктора Ко. Он и правда способен говорить таким тоном? Но сил на размышления уже не осталось. Всего через пару минут после этого внезапного выговора он отключился, провалившись в тяжёлый, глубокий сон прямо в рабочей одежде. — Наконец-то... — с облегчением выдохнул ординатор. Он нашёл в кабинете небольшой плед и аккуратно укутал им профессора, стараясь не разбудить. Ещё несколько минут Сын Так просто сидел рядом, всматриваясь в знакомые черты лица. Рука сама потянулась к спящему, будто против воли хозяина. Пальцы замерли в сантиметре от темных волос и дрогнули от запретности этого жеста. Коснуться — было как обжечься током тишины. Волосы оказались на удивление мягкими, шелковистыми, и этот контраст с жестким, несгибаемым характером их владельца вызвал в груди Сын Така новую, щемящую волну нежности. Когда же он почувствовал, как собственное сознание начинает мутнеть, а зевота становится непреодолимой, Сын Так поднялся и направился в дежурную. Перед тем как выйти, он на секунду задержался в дверях, прислушиваясь к ровному, тяжёлому дыханию спящего профессора. В дежурной, упав на кровать, он почти сразу уснул. Лишь тогда в его душе наконец наступило спокойствие. Это был не просто покой. Это было чувство выполненного долга, странное, глубокое удовлетворение, смешанное с горечью осознания, что именно так, украдкой, заботиться о нем — это, возможно, единственное, что ему позволено.