Каприз и искупление

Воздух в просторной кухне был густым и неподвижным, словно желатин, застывший в неудачный момент. Всё в этой комнате казалось приглушенным: мягкий вечерний свет из большого окна, мерный гул холодильника, даже звуки машин с улицы доносились сюда как сквозь вату. Феликс стоял посреди этого застывшего мира, упираясь ладонями в холодную столешницу из темного дерева. Его костяшки побелели от напряжения. Прямо перед ним, подобно уликам на месте преступления, лежало содержимое первой продуктовой сумки. Он методично, уже в третий раз, перебирал взглядом предметы. Картонная упаковка яичной лапши, рамен. Пачка дорогого сливочного масла, которое он сейчас мог есть ложками. Пучок свежего шпината, который пах весной и казался сейчас спасением. Несколько баночек греческого йогурта. И между ними — пустота. Там, где должны были стоять три стеклянные бутылки с темно-бежевым содержимым и красными этикетками, зияло пространство, обвиняющее и абсолютно пустое. — Где соус? Звук собственного голоса удивил его. Он прозвучал не громко, а плоско, будто голос из дешевого радиоприемника. Но в самой его сердцевине, там, где обычно жила теплота, сейчас дребезжала тонкая, знакомая, ненавистная нота. Она появлялась все чаще в последние недели — высокий, почти детский перезвон, предвещающий бурю. Хёнджин, его альфа, стоял спиной к нему у раковины из темного гранита. Он выгружал вторую сумку, менее важную: туалетную бумагу, средство для мытья посуды с запахом лимона, новый контейнер для круп. Его спина, широкая и сильная под тонкой серой футболкой, на мгновение замерла, плечи напряглись почти незаметно. Он почувствовал. Конечно, почувствовал. Альфа всегда чувствовал смену настроения в его омеге раньше, чем то проявлялась в словах. — Какой соус? — спросил Хёнджин, оборачиваясь. Его лицо, обычно такое открытое и энергичное, сейчас казалось слегка уставшим. Под глазами лежали легкие тени, следы долгого дня на съемочной площадке и вечерних пробок. — Тот самый. Сырно-чесночный. Из того вьетнамского магазина на углу. — Феликс не отрывал взгляда от пустого места на столе. — Я же просил. Точнее, я умолял. Я сказал: «Хёнджин, солнышко, купи, пожалуйста, три бутылки. Мне кажется, если я их сейчас не получу, я просто сойду с ума». Ты же кивнул. Ты даже сказал «конечно». Феликс наконец поднял глаза. Его взгляд, острый и влажный, упал на альфу. Его собственный живот, округлый, твердый и необъятный под мягкой хлопковой футболкой с принтом какого-то забытого музыкального фестиваля, казался сейчас не частью его, а отдельным, доминирующим существом. Оно давило на мочевой пузырь, на диафрагму, вытесняя воздух и заставляя дышать коротко, поверхностно, будто после долгого бега. На шестом месяце он еще не свыкся с этим постоянным физическим присутствием внутри и снаружи. По лицу Хёнджина, как по экрану, пробежали тени. Сначала легкое недоумение, потом — щемящее, мучительное усилие вспомнить. Потом щеки альфы слегка залила краска, а глаза округлились от панического, запоздалого осознания. Это был тот самый момент, когда понимаешь, что забыл выключить утюг, но уже едешь за сто километров от дома. — Черт. Блин. Я… я забыл. Хёнджин выпустил из рук пакет с помидорами черри, который закатился по столу, рассыпая ярко-красные шарики. — Прости. Ты не представляешь, какая там была очередь. И эта женщина с двумя детьми, один орал, потому что ему не купили шоколадку, а кассирша новая, медленная, все переспрашивала… — А кассирша что? — голос Феликса перебил его, и в нем уже слышался ледок. Он срывался, карабкался вверх по гамме, к той ноте, которой он боялся больше всего. — Она запретила тебе отойти от ленты на три шага и взять с полки то, о чем тебя умоляли? Она приковала тебя наручниками к тележке? Или, может, у нее был пистолет? Слова вылетали резкие, колючие. Он не хотел быть таким. Он хотел быть понимающим партнером, который ценит, что его альфа после двенадцатичасового рабочего дня пошел в магазин. Но эта жалость к себе, это физическое неудобство, эта всепоглощающая, иррациональная тоска по конкретному вкусу были сильнее. Голод был не в желудке. Он был где-то в глубине души, зияющей и ненасытной. — Нет, конечно нет, просто… Я отвлекся. Задумался. Наверное, устал. — Хёнджин сделал шаг вперед, его руки нерешительно потянулись, как бы желая обнять, успокоить, но застыли в воздухе, будто наткнувшись на невидимый барьер. — Я куплю завтра. В первом же магазине. Я встану с рассветом и поеду. — Завтра! Феликс фыркнул, и этот звук стал спусковым крючком. Предательская теплота хлынула к его глазам, застилая мир блестящей, дрожащей пеленой. Он ненавидел эти слезы. Они приходили без спроса, как грабители, и уносили с собой все его достоинство, весь его контроль. Они были частью нового тела, которым он не управлял. — Мне нужно сейчас! Я целый день только об этом и думал! Я сидел, смотрел старые сериалы и представлял, как макаю в него теплый багет. Как этот густой, соленый, чесночный вкус заполняет все. Это была единственная светлая мысль за весь этот бесконечный, тягучий, тошнотворный день! Одна маленькая, дурацкая, простая, черт возьми, вещь! Он сгреб обеими ладонями длинные светлые волосы, откидывая их со лба, и почувствовал, как по щекам уже катятся горячие, соленые капли. Шесть месяцев. Целых полгода его собственное тело было ему неподконтрольно. Его мутило от запаха его любимого шампуня. Он просыпался посреди ночи от судорог в икрах. Потом требовал то соленых огурцов с медом, то клубники посреди зимы. А теперь он еще и рыдал, как младенец, из-за отсутствия соуса. Феликс чувствовал себя воздушным шаром, надутым капризами малыша (и своими собственными) до предела, готовым с треском взорваться от малейшего неосторожного прикосновения. Хёнджин сократил расстояние между ними. Его большие, теплые ладони осторожно легли на плечи Феликса, пытаясь прижать его к своей груди, укрыть, спрятать от этой бури. — Феликс, милый, успокойся, пожалуйста, дыши. Это же просто соус, — голос альфы звучал устало, но в нем была та самая, отработанная до автоматизма успокаивающая интонация. — Мы закажем что-нибудь. Пиццу с двойным сыром. Или я быстро сделаю пасту, ты же любишь мою карбонару. — Я не хочу пасту! Феликс выкрикнул это, резко вывернувшись из объятий. Его спина с глухим стуком ударилась о дверцу огромного, матового холодильника. Но отступить дальше было некуда. — Я хочу этот конкретный соус из этого конкретного магазина! Почему ты никогда не слушаешь по-настоящему? Почему, когда я говорю что-то, что для меня важно, это пролетает мимо твоих ушей, как сквозняк? Это же не ядерная физика, Хёнджин! Ты можешь забыть все на свете, списки, дела, но помнить об этом! Помнить обо мне! Слова были несправедливыми, едкими, и он кусал губы, чувствуя их ядовитый привкус. Он знал. Хёнджин забывал что-то редко. С того самого дня, когда тест показал жирные две полоски, альфа превратился в эталонного партнера. Он читал книги, смотрел лекции, подсовывал подушки, прежде чем Феликс успевал пожаловаться на спину. Он знал все о правильном питании, об упражнениях для таза, о том, как бороться с изжогой. Он был идеальным, внимательным, предупредительным. И в этом-то и была загвоздка. Иногда это внимание казалось таким… общим. Заботой о «беременном омеге», а не о Феликсе. Объекту с потребностями, а не человеку со странностями. Альфа заботился о его животе, его спине, его диете. Но слышал ли он его? Слышал ли этот дурацкий, отчаянный крик души о сырно-чесночном соусе? — Я слушаю! Слушаю всегда! — голос Хёнджина наконец сорвался, в нем прорвалось раздражение, тут же задавленное тяжелой, неподъемной гирей вины. — Просто сегодня был адский день! Четыре дубля под палящим солнцем, потом два часа в пробке, где все сигналят… Я хотел поскорее вернуться к тебе. Я не хотел тебя расстраивать, честно. — Ну поздравляю, ты преуспел на все сто! — выпалил Феликс сквозь стиснутые зубы. Он видел, как челюсти альфы напряглись, как скулы выступили резкими углами. Видел, как его собственные феромоны, которые за последние месяцы стали для него как открытая книга, ударили Хёнджину в нос. Не сладкие, манящие ноты беременности, а горькие, прокисшие аккорды обиды, стресса и детской, бессильной ярости. Идеальный, отвратительный коктейль. Хёнджин вдохнул, глубоко, как ныряльщик перед погружением. Он провел обеими руками по своему лицу, смазывая усталость, пытаясь стереть раздражение. — Хорошо. Я виноват. Я — худший альфа и партнер на свете. Я забыл твой священный соус и разрушил твой вечер, твою неделю, твою беременность. В его голосе звучала горечь и сарказм, но под ними — бесконечная усталость. — Что мне сделать? Поехать сейчас и вышибить дверь в тот магазин? Украсть его? Он, наверное, уже закрыт. — Да забудь! — прошептал Феликс, и его голос снова сорвался на высокую, жалобную ноту. Всё было неважно. Соус, ужин, этот идиотский, унизительный спор. Важно было то, что он снова потерял контроль. Над телом, над эмоциями, над ситуацией. Он превратился в того самого ребенка, который бьется в истерике на полу супермаркета, и от этого осознания становилось невыносимо горько и стыдно. Он зажмурился, пытаясь сглотнуть огромный, колючий комок, вставший в горле. Сквозь мокрые ресницы мир расплывался в абстрактных, мутных разводах. Он увидел свое отражение в глянцевой черной поверхности встроенной духовки. Увидел лицо — заплаканное, с покрасневшим носом и глазами, полными непонятной тоски. Увидел растрепанные волосы, мешки под глазами, огромную, нелепую футболку. Увидел позу — ссутулившуюся, оборонительную, позу жертвы. И это было так жалко. Так отвратительно. Картина двух взрослых мужчин, один из которых вынашивает их общего ребенка, стоящих в шикарной кухне и кричащих друг на друга из-за бутылки соуса стоимостью в пару тысяч вон. Весь этот пафос, вся эта трагедия — из-за чего? Из-за приправы. В груди у него что-то надломилось. Словно хрупкая ледяная корка. Не истеричный смех, а новая, более глубокая и горькая волна стыда. Слезы, которые только что были слезами гнева, вдруг сменили свой вкус. Они стали горячими и солеными от осознания собственной нелепости и неблагодарности. Он не засмеялся. Он снова заплакал. Но на этот раз тихо, безнадежно, сокрушенно. Его плечи сгорбились еще сильнее, а руки обхватили собственный живот, будто пытаясь защитить ребенка внутри от собственной же истерики. — Ох, — вырвался у него сдавленный, разбитый звук. — Ох, Хёнджин. Он оторвался от холодильника, но не для того, чтобы идти. Его ноги подкосились, и он медленно, тяжело опустился на ближайший кухонный стул. Он уронил голову на стол, на скрещенные руки, и его спина затряслась от беззвучных, глубоких рыданий. Это уже не был скандал. Это было раскаяние. Хёнджин замер. Саркастическая маска мгновенно сползла с его лица, сменившись растерянностью, а затем — острой, режущей тревогой. Он видел, как феромоны Феликса снова изменились. Горькая ярость ушла, но ее место заняло нечто более тяжелое и вязкое — запах отчаяния, вины и глубокой усталости. — Феликс… — тихо произнес альфа, делая осторожный шаг вперед. — Прости, — выдохнул Феликс, его голос был приглушен столом и собственными руками. — Прости, прости, прости. Я не хотел. Я не знаю, что на меня нашло. Слова вырывались прерывисто, между всхлипами. — Я ужасный. Ты целый день работаешь, устаешь, идешь за покупками… а я… я как сумасшедший из-за соуса. Из-за дурацкого соуса! Он поднял голову. Лицо было красным, опухшим, мокрым от слез. Глаза, огромные и несчастные, смотрели на Хёнджина с такой болью и мольбой, что у того сердце упало куда-то в пятки. — Я не монстр. Я хуже. Я капризный, неблагодарный… Я не справляюсь. Я не справляюсь со всем этим. — Эй, эй, тише, — Хёнджин мгновенно закрыл оставшееся между ними расстояние. Он не стал обнимать Феликса сразу, а опустился перед ним на колени на прохладный кафельный пол, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Его большие руки мягко охватили колени омеги. — Ты справляешься. Ты справляешься лучше, чем кто-либо мог бы. — Нет! — Феликс отрицательно замотал головой, слезы летели во все стороны. — Я кричал на тебя. Я говорил ужасные вещи. Из-за чего? Ты же всё для меня делаешь. Всё. А я… Его голос снова сорвался. Он смотрел на лицо Хёнджина, такое близкое, такое родное, и видел в нем только усталость и беспокойство. Ту самую усталость, которую он, своим скандалом, только усугубил. — Я не хотел тебя расстраивать еще больше, — прошептал он, совершенно разбито. — Я просто… я так сильно этого хотел. А когда не получил, всё внутри будто сломалось. И я сломался вместе с этим. Хёнджин глубоко вздохнул. Вся его собственная раздраженность, вся защитная саркастичность растаяла без следа, смытая этим потоком искреннего, горького раскаяния. Он видел не капризного омегу. Он видел своего Феликса — напуганного, потерянного, измотанного колоссальными переменами, которые происходили с его телом и душой. — Слушай меня, — сказал альфа тихо, но очень четко. Его пальцы слегка сжали колени Феликса. — Я не расстроен из-за соуса. Я расстроен, потому что видел, как ты страдаешь. И потому что не смог тебе помочь. Я забыл. Это моя ошибка. Но твоя реакция… она не из-за соуса. Она из-за всего сразу. Так ведь? Феликс, всхлипывая, кивнул. Он не мог говорить. — И это нормально, — продолжал Хёнджин. Его голос стал еще мягче, почти шепотом. — Ты имеешь право злиться. Ты имеешь право быть не в духе. Даже имеешь право кричать на меня из-за соуса, если тебе так нужно. Потому что ты проходишь через то, через что я никогда не смогу пройти. Ты делаешь самую тяжелую работу на свете. Он отпустил его колени и медленно поднял руки, чтобы прикоснуться к мокрым щекам Феликса. Большие пальцы осторожно вытерли слезы. — Я не идеальный альфа. Я забываю соусы. Я устаю и бываю резким. Но я не злюсь на тебя. Никогда. Ты слышишь? Никогда. Я люблю тебя. Всего. И того монстра, который кричит из-за соуса, тоже. Феликс закрыл глаза, прижимаясь щекой к его ладони. Эти слова, простые и такие нужные, действовали лучше любого успокоительного. Спазм в горле начал понемногу отпускать. Дыхание выравнивалось. — Я так стыжусь, — прошептал он. — Не надо. Ни капли. — Хёнджин наклонился вперед и прижался лбом ко лбу Феликса. Это был жест интимный, успокаивающий, полный глубокой связи. — Давай просто вытрем слезы и пойдем приляжем. Хорошо? Просто приляжем. Феликс снова кивнул. Он позволил Хёнджину помочь ему подняться со стула. Альфа не отпускал его, одной рукой обнимая за плечи, а другой поддерживая под локоть, хотя Феликс и не шатался. Эта забота теперь не казалась навязчивой. Она казалась единственно правильной. Они медленно прошли в спальню. Хёнджин помог Феликсу лечь на левый бок, подоткнув под его живот и между коленей специальную продолговатую подушку для беременных, которая уже ждала своего часа. Потом альфа лег позади него, плотно прижавшись всем телом, как большая, теплая грелка. Его рука обвила омегу, и ладонь, как всегда, легла плашмя на округлившийся живот. Тишина в комнате была мягкой, обволакивающей. Пахло чистым бельем и их смешанными, теперь уже спокойными феромонами. — Я все равно куплю его завтра, — тихо сказал Хёнджин уже в полной темноте, целуя Феликса в затылок. — Не надо. Уже не хочу, — так же тихо ответил омега. И это была правда. Желание, которое час назад казалось вопросом жизни и смерти, теперь испарилось, оставив после себя только пустоту и усталость. — Тогда куплю что-нибудь другое. Что-нибудь вкусное. Что захочешь. — Хорошо. Феликс положил свою руку поверх руки Хёнджина на своем животе. Он чувствовал под ладонью твердую, теплую выпуклость. Их будущее. Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя, — выдохнул он, и в этих словах было все: извинение, благодарность, надежда. — Я тоже. Больше всего на свете, мой монстрик, — ответил Хёнджин, и в его голосе снова зазвучала нежность, но теперь без тени усталости или напряжения. Они лежали так в тишине, и постепенно дыхание Феликса стало ровным и глубоким. Стыд и вина отступали, растворяясь в тепле тела альфы за его спиной и в уверенности его прикосновений. Ссора не переплавилась в смех. Она утонула в слезах раскаяния и была смыта простыми словами любви и понимания. Казалось, на этом можно было закончить. Просто заснуть. Но тело Феликса, успокоившись от бури эмоций, начало подавать другие сигналы. Та самая пустота, что осталась после ушедшего гнева и стыда, теперь заполнялась чем-то другим. Чем-то теплым, глубоким и физическим. Он чувствовал каждую точку соприкосновения с Хёнджином: его твердый пресс у себя в спине, его мощное бедро, прижатое к его ягодицам, его дыхание на своей шее. И особенно — его ладонь на животе. Это уже не было просто жестом утешения. Теперь это был осознанный контакт. Феликс почувствовал легкое движение под той ладонью — не шевеление малыша, а собственный пульс, учащенный и настойчивый. По коже побежали мурашки, но не от холода. Отчего-то пересохло в горле. — Хёнджин? — тихо позвал он, почти шепотом. — Мм? — альфа не спал, просто дремал, убаюканный его запахом и теплом. Феликс не ответил сразу. Он прислушался к себе, к тому месту, где лежала рука альфы. И тогда он почувствовал это. Не сильный толчок, а скорее легкое, перекатывающееся движение, будто маленькая рыбка мягко бьет плавником изнутри. Шевеление. — Ой, — невольно вырвалось у него. Хёнджин мгновенно насторожился, его ладонь замерла. — Что? Что-то не так? — Нет, нет… просто. Пошевелился. Прямо под твоей рукой. Напряжение в теле альфы сменилось чем-то мягким и внимательным. Он не убрал ладонь, а наоборот, полностью расслабил ее, как бы предлагая свою поверхность для следующего движения. Они оба замерли, прислушиваясь. Через несколько секунд последовал еще один легкий толчок, более отчетливый, словно приветствие или вопрос. — Чувствуешь? — прошептал Феликс. — Чувствую, — голос Хёнджина был полон немого изумления, хотя это происходило уже не в первый раз. Каждый раз это было чудом. — Сильный. Это маленькое движение, эта связь, установившаяся прямо через его ладонь, что-то окончательно растопила внутри Феликса. Вся остаточная нервозность, весь осадок от ссоры ушли, уступив место глубокому, спокойному влечению. Он хотел не просто близости. Он хотел подтверждения этой связи, этой троицы, которой они были. Он накрыл своей рукой руку Хёнджина на животе и слегка прижал ее. — Ты… ты все еще хочешь позаботиться обо мне? — Феликс произнес это так тихо, что слова почти потерялись в складках подушки. — По-настоящему? За его спиной дыхание альфы замерло на секунду, а затем стало чуть глубже, чуть более осознанным. Его пальцы под ладонью Феликса слегка пошевелились, поглаживая натянутую кожу. — Ты уверен? — так же тихо спросил Хёнджин. Его голос прозвучал низко, бархатно. — Ты устал, эмоционально истощен. Я не хочу, чтобы это было просто… — Это не «просто», — перебил его Феликс, поворачивая голову, насколько позволяла поза, чтобы встретиться с ним взглядом в полумраке. — Я хочу чувствовать тебя. Хочу, чтобы ты напомнил мне, кто мы. Не только будущие родители. Мы. Хёнджин смотрел на него, и в его золотистых глазах Феликс видел борьбу: инстинкт заботы против инстинкта обладания. И второй медленно, но верно побеждал, разжигаемый его собственным, поменявшимся запахом. Феромоны стресса и печали окончательно уступили место густым, сладким, манящим нотам готовности. — Хорошо, — наконец сказал альфа, и в этом слове была вся его решимость. — Но только так, как будет удобно тебе. Ты скажешь, если что-то будет не так. — Обещаю. Тогда Хёнджин начал. Его движения были неспешными, продуманными, как будто он разминировал поле, полное хрусталя. Он не переворачивал Феликса на спину. Положение на боку было идеальным. Альфа лишь немного отодвинулся, чтобы его руки получили свободу действий. Одна его рука, та самая, что лежала на животе, скользнула вниз, к поясу мягких спортивных штанов Феликса. Пальцы нашли узел шнурков, развязали его, затем медленно, сантиметр за сантиметром, опустили резинку. Он делал это одной рукой, с поразительной ловкостью, в то время как вторая рука легла на бок омеги, успокаивающе и твердо. Хёнджин приподнял край футболки, заправив ее под руки Феликса, и обнажил живот полностью. Теплый воздух комнаты коснулся кожи, и Феликс вздогнул. — Холодно? — тут же спросил Хёнджин, его губы по-прежнему были у самого уха. — Нет… продолжай, — прошептал Феликс, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Ладонь альфы вернулась на обнаженный живот. Но теперь это было иначе. Это было не просто прикосновение. Это было поклонение. Большие, теплые пальцы обводили выпуклость с абсолютной, почти религиозной бережностью. Они скользили по натянутой коже, ощупывали ее твердость и теплоту, обходили пупок, который слегка выпирал. Каждое движение говорило: «Я помню. Я знаю. Ты свят». Потом ладонь легла плашмя, и Хёнджин замер, прислушиваясь. И снова, как в ответ, последовало легкое, волнообразное шевеление прямо под его ладонью. Альфа издал тихий, сдавленный звук — смесь восторга и чего-то невероятно нежного. — Он активный сегодня, — прошептал Хёнджин, его голос был грубым от сдерживаемых эмоций. — Да, — так же тихо улыбнулся Феликс в подушку. — Наш сильный малыш, — произнес альфа, и его губы коснулись чувствительного участка кожи на шее Феликса, прямо под ухом. Это прикосновение, такое нежное на фоне всей этой бережности, стало искрой. По всему телу омеги пробежал разряд, заставив его выгнуться. Его собственный член, мирно лежавший до этого момента, начал быстро наполняться кровью, упираясь в ткань белья. Он издал тихий, непроизвольный стон. Хёнджин услышал. Его рука, та, что была у пояса, наконец проникла под ткань нижнего белья. Пальцы обхватили возбуждение, и Феликс аж подпрыгнул на месте, вдавливаясь спиной в грудь альфы. Прикосновение было твердым, уверенным, но не грубым. Совершенно иным, чем в их обычные дни. Оно было выверенным, как будто Хёнджин боялся, что слишком резкое движение может что-то нарушить. — Альфа… — простонал Феликс, уже теряя связность мыслей. Его бедра сами начали двигаться навстречу ладони. — Тише, — мягко приказал Хёнджин, но его собственное дыхание тоже сбилось, стало горячим и влажным на коже Феликса. Омега чувствовал, как к его ягодицам прижимается твердый, огромный бугорок — возбуждение альфы, сдерживаемое лишь тонкой тканью штанов. — Я позабочусь. Доверься мне. Хёнджин продолжал ласкать его, но его движения стали более целенаправленными. Вторая рука, лежавшая на животе, не убиралась. Она оставалась там, якорем, напоминанием. Альфа словно разрывался на две части: одна отдавала, другая — защищала. Его пальцы, работающие с членом Феликса, нашли идеальный ритм — не слишком быстрый, но настойчивый, доводящий до дрожи. Тело омеги уже откликалось на ласки привычным образом — Феликс почувствовал знакомое тепло и влагу между ягодиц, его омега начал выделять природную смазку, готовясь к альфе. В этом не было необходимости, но Хёнджин все равно проверил, скользнув пальцами чуть дальше, чтобы убедиться, что его омега готов. — Хороший, — одобрительно прошептал альфа, ощутив скользкую влажность. — Такой хороший для меня. Феликс застонал в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Вся его вселенная сузилась до прикосновений альфы: руки на его члене, руки на его животе, горячее дыхание на шее. — Готовься, — глухо прошептал Хёнджин, и его рука ушла из штанов Феликса, стягивая их вниз до колен. Омега услышал, как за спиной шуршит ткань. Потом почувствовал прикосновение к своей промежности — сначала просто ладонь, затем — толстая, невероятно горячяя головка члена альфы, уже покрытая естественной влагой самого Феликса. Хёнджин приставил свой орган к его входу, но не давил, просто держал там, давая привыкнуть к температуре и ощущению. Феликс зажмурился, сосредоточившись. Его тело, знавшее альфу наизусть, уже откликалось, расслабляясь, готовясь принять. Но сегодня это было иначе. Он был более чутким, более хрупким, и Хёнджин это понимал. — Нормально? — тихо спросил альфа, его губы коснулись плеча Феликса. — Да… да, — выдохнул омега. — Пожалуйста. Это все, что было нужно. Хёнджин начал входить. Медленно. Невероятно медленно. Это не было проникновением в привычном смысле. Это было постепенное, миллиметр за миллиметром, заполнение. Он входил под таким углом и с такой осторожностью, будто обходил священный алтарь. Его руки вернулись на свои места: одна легла на бедро Феликса, помогая ему сохранять позу, другая — снова на живот, ладонью вниз, как печать. Когда он был внутри полностью, они оба замерли. Дышали в унисон, тяжело и прерывисто. Феликс чувствовал эту невероятную, знакомую полноту, растяжение, которое никогда не переставало потрясать. Он чувствовал жар огромного тела за спиной и жар внизу живота. И между ними — твердую, живую выпуклость, под которой тихо шевелилась новая жизнь. Хёнджин поцеловал его в шею, в плечо, в уголок губ, до которого мог дотянуться. — Ты в порядке? — его голос был хриплым от напряжения сдерживания. — Лучше, чем в порядке, — честно ответил Феликс, и его голос дрожал. — Двигайся. Пожалуйста. И Хёнджин начал двигаться. Это был не их обычный ритм — яростный, соревновательный, ведущий к быстрой, оглушительной разрядке. Его толчки были медленными, глубокими, вдумчивыми. Каждый выверенный, каждый огибающий изнутри ту самую выпуклость, которую он так берег снаружи. Он не спешил, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым сдавленным стоном, который вырывался из груди омеги. Его ладонь на животе не была статичной. Она слегка надавливала в такт движениям, создавая точку опоры, усиливая ощущения. Феликс потерял счет времени. Он растворился в ощущениях. Глубокое, бесконечно нежное проникновение. Горячее дыхание на своей шее. Твердая, надежная ладонь, прижатая к его животу. И это шевеление, легкое, будто барашек внутри него, убаюканное ритмичными движениями и спокойным, довольным пульсом омеги. Это была не просто близость. Это было слияние. Воссоединение. Он плакал. Тихие, счастливые слезы текли по его вискам и впитывались в подушку. От переизбытка чувств, от этой нежности, которой он так жаждал, даже не осознавая этого. От ощущения, что его любят всего. И его капризного «монстра», и его огромный живот, и его слезы, и его смех. — Альфа… альфа, я близко, — простонал он, чувствуя, как жар сгущается внизу живота, становясь нестерпимым. Хёнджин в ответ ускорился, но лишь чуть-чуть. Его толчки стали чуть резче, чуть целеустремленнее, но не потеряли этой бережной глубины. Его рука соскользнула с живота Феликса, обогнула его талию и обхватила его член, начав двигаться в такт своим мощным, но контролируемым толчкам. Этого оказалось достаточно. Мир взорвался белым, тихим светом. Феликс крикнул, заглушая звук в подушку, выгибаясь в дугу, чувствуя, как его тело разрывают волны оргазма, более глубокого и эмоционального, чем когда-либо. Спазмы изнутри, судорожные и сильные, сжали член Хёнджина, и альфа издал низкий, хриплый, животный рык, вонзившись в него в последний раз, до упора, и замер, изливаясь в него горячим, бесконечным потоком. Потом наступила тишина. Разбитая только их тяжелым, неровным дыханием, постепенно успокаивающимся. Хёнджин не выходил сразу. Он оставался внутри, тяжело дыша в волосы омеге, его рука снова вернулась на живот Феликса, поглаживая его дрожащие мышцы. Потом он медленно, очень осторожно, выскользнул и привлек омегу к себе еще ближе, чтобы тот лежал, прижавшись спиной к его груди, в той самой изначальной позе утешения, но теперь наполненной совершенно иным смыслом. Феликс не мог говорить. Он был пустым и полным одновременно, как вычерпанный до дна и вновь заполненный родниковой водой колодец. Он накрыл дрожащей ладонью руку Хёнджина на своем животе и прижал ее. Через несколько минут, когда дыхание немного успокоилось, Хёнджин поцеловал его в макушку. — Мой монстрик, — тихо прошептал он, и в его голосе не было ни капли иронии, только бесконечная, бездна нежности и удовлетворенного обладания. — Мой прекрасный, святой монстрик. Феликс фыркнул, но этот звук был счастливым и умиротворенным. — Твой, — выдохнул он, и это было самым простым и самым верным, что он мог сказать. — Навсегда твой. И прости… за соус. — Забудь, — Хёнджин обнял его крепче, и его ладонь на животе была тяжелой, теплой и абсолютно спокойной. — Я и так уже забыл. В комнате пахло сексом, их смешанными, умиротворенными феромонами и миром. Горький осадок ссоры был не просто забыт — он был переплавлен в эту медленную, бережную, святую близость. Они лежали, дыша в такт, и рука Хёнджина по-прежнему покоилась на животе Феликса. Это был уже не жест осторожности и не жест утешения. Это был жест глубочайшего, безмолвного обладания, благодарности и связи. Связи между ними двумя и тем тихим космосом, который уже вовсю жил и шевелился под этой ладонью.