Неумелые

      — Знаешь, странно как-то это всё.       — Странно то, что мы в одной постели или то, что я не пытаюсь заполучить твоё тело для более важных дел?       — Наверное и то, и другое, — признался Тсуна, позволяя плотным волосам разметаться по подушке и смотреть себе на своего собеседника снизу вверх.       Мукуро немного недоуменно на него уставился, не ожидая, что его колкость воспримут как серьезное предложение. Не то, чтобы они вообще планировали приходить к таким отношениям. Случайные встречи, случайные разговоры, случайное освобождение из Вендикаре, да, совершенно случайное, а не потому что ему все простили и его хотели вернуть назад, ведь человеческое сердце хрупче и привязывается ярче.       — Еще скажи, тебя это не устраивает.       — Реборн говорил, что первый раз лучше проводить с опытной женщиной, ну или просто с кем-то опытнее себя. А ты, Мукуро, прости, конечно, но такой же девственник, как и я.       Тсуна знал, что опасно об этом заговаривать с иллюзионисткой гордостью, но, как проводил Реборн половой ликбез, если хочешь быть умелым любовником — и не важно в какой позиции, Тсуна, да, я не одобряю такое, но мир меняется, ты окружен в основном мужчинами, я уже ничему не удивлюсь — то узнавай о предпочтениях и навыках на берегу, как можно грамотнее, мягче и соблазнительнее, чтобы не сбить настрой. Тсуна, по правде говоря, не умел ни грамотно, ни мягко, ни, тем более, соблазнительно, а потому хотя бы просто собирался соблюсти правило своего наставника, потому что если тот внезапно устроит ему экзамен по обольщению, то придется просить участвовать в этом самого Мукуро: вряд ли тому понравится, если после него в их постели окажется другая женщина, хотя Гокудера, догадывающийся об их изменившихся отношениях, однозначно был бы этому очень рад.       Они провели вечер вдвоем. И повод для того был весьма значимый: они закончили с зачисткой остатков Эстранео, что были раскиданы по миру, и теперь эта семья была от и до стерта с лица земли. У них был замечательный недельный отпуск от Вонголы, почти что от мафии, названный выездом Босса по делам в сопровождении Хранителя, на которого косо не смотрел разве что слепой. Тсуна в свои двадцать один уже достаточно возмужал, чтобы сопротивляться альянсу и скалить зубы любым, кто как-то нелестно отзывался о его близких (он подрался с боссом Бовино, когда тот решил отозвать Ламбо назад, потому что слишком никчемный и нужен кто-то на замену получше).       Немного выпили вечером, чтобы снять напряжение, витавшее вокруг них всю поездку. Немного разговаривали о мечтах, жизни, о том, что «Я обязательно нападу со спины и сделаю твое тело своей пешкой», а Тсуна просто ответил ему «Вперед» и сам поцеловал его, что в общем-то не делал никогда за весь период их брождения вокруг до около и звериных поцелуев Мукуро, если ситуация выходила из-под их общего контроля. Они оказались в точке одной кровати из двух в номере отеля, от них пахло фруктами, сыром и вином; холодные руки иллюзиониста — Тсуна всегда не понимал, насколько можно быть таким ледяным, и про себя считал, что истинная лягушка — сам Мукуро, а не Фран, тот и то теплее — касались его кожи над ремнем и под рубашкой.       — Я не девственник, — предсказуемо оскорбился Мукуро. — С чего ты взял?       — Ты столько лет просидел в тюрьме, я можно сказать, ждал зека, — Тсуна засмеялся и закинул ему руки за шею, притягивая к себе ближе, и Мукуро едва неуклюже не распластался на нем. — А до тех пор я крайне сомневаюсь, что в твой план по уничтожению мира вписывался м-м-м…       Он был достаточно пьян, чтобы говорить откровенно, но недостаточно, чтобы называть секс сексом. Мукуро хмуро схватил его за щеку и оттянул ее в сторону.       — У меня была девушка, Тсунаеши-кун. Если ты забыл, то напоминаю.       — Брось, М.М не считается, — Тсуна весело сощурился. — Она, конечно, могла бы на тебя запрыгнуть, но я больше чем уверен, что ты бы ей не дался.       — Ты думаешь?       — Моя гипер-интуиция не может ошибиться, ты же знаешь.       — Меня раздражает, что помимо того, что ты сидишь в кресле дона Вонголы, ты еще и чертов пророк.       Тсуна снова засмеялся и крепко прижал его к себе, обнимая за шею. Мукуро почти что беспомощно уткнулся лицом куда-то рядом в подушку и засопел ему в ухо. Тсуна ощутил на себе весь вес его тела, и какое-то время они так и лежали, разгоряченные от вина, глупые и дурные в своем неумелом влечении.       Вряд ли кто-то из них понимал, где начало близости, а где её конец.       — Реборн будет в ярости, — прошептал Тсуна, когда прохладные тонкие губы коснулись его под ухом, и он завозился, позволяя улечься на себе удобнее.       — Ты можешь не вспоминать о нем в такой момент?       — Как тут не вспомнишь? Он устраивал мне симулятор свиданий, чтобы я мог разговаривать с Киоко и при этом не заикаться на каждом слове, если мы куда-то ходили вдвоем.       — Хуже, чем ты вспоминаешь Реборна, когда я, вообще-то, тебя целую, это когда ты вспоминаешь о бывшей, — заворчал Мукуро и прикусил тонкую чувствительную кожу на шее, вынуждая Тсуну удивленно вздохнуть и слегка покраснеть.       — В жизни бы не подумал, что ты можешь ревновать. Особенно меня к кому-то. Тебе не к лицу.       — Да ну? — Мукуро оторвался от своего занятия и приподнялся на локтях, чтобы недовольно на него уставиться. — Савада, заканчивай со своими беседами. Ку-фу-фу, мы вообще-то делом занимаемся.       — Ну вот, уже не «Тсунаёши-кун», а просто «Савада», — Тсуна был наслышан от знакомых и друзей, что его пьяное лицо имело особенное очарование, но почему-то оно едва ли работало на таком же подвыпившем Мукуро. Хотя он замечал и легкий румянец на чужих щеках, будто тот и вовсе подросток, иллюзионист пытался сохранить маску уверенного в себе дельца, способного покорить мир, для кого секс, тем более с мужчиной, никогда не стал бы проблемой.       Тсуна заставил себя напрячь пресс, чтобы подтянуться и, держась за чужую шею, поцеловать его, дабы сменить гнев на милость. Никто бы никогда не поверил ни им самим, ни из них, что объединиться по общим интересам означало найти что-то друг в друге, что влекло до бабочек в животе и скабрезного желания сразиться насмерть. Если Мукуро заботил больше факт того, что он опустился до подобной симпатии к своему врагу, то сам Тсуна несколько месяцев проходил все стадии принятия горя, надолго задержавшись в торге. В меня же не влюблены, какая разница, что чувствую я, наверное, это просто взросление, гормоны, еще какая-нибудь ошибка мироздания, не мог же я влюбиться в парня, тем более в Рокудо Мукуро. Ну бред же, разве вообще что-то подобное возможно? Ему нельзя доверять, от него только удара в спину и ждать можно, у него совсем нет ни совести, ни чести, и вообще, если он узнает, то обязательно воспользуется мной. Один неверный шаг, и мое тело будет захвачено.       Пока что, несмотря на все тревожные мысли, по щелчку пальцев покидавшие его, стоило им сразиться плечом к плечу или провести вечер за иллюзионисткими саркастичными насмешками, ограничились скупой реальностью, где на его тело претендовали совсем в ином формате.       — Мне кажется, — признался Тсуна, отстраняясь, отводя взгляд и становясь серьезнее, насколько располагало терпкое сухое вино атомами по венам. — Я тебя люблю.       Говорить о любви, о каких-то чувствах больших, чем смущенно-школьное «ты мне нравишься» или о более плотском и человечном «я желаю тебя» считалось между ними негласным табу, о нарушении которого они не задумывались. Официально они не встречались, потому что между боссом и Хранителем обязательно соблюдалась субординация, где так или иначе присутствовала иерархия.       Впрочем, все его Хранители по факту чихали на эту иерархию, но для окружающих видимость соблюдалась, даже если с Мукуро такого никто не требовал и не ждал, а Хибари, заполучив пост Внешнего Советника, и вовсе обрел нейтральный статус самого себе на уме. Вряд ли бы кто-то усомнился в его авторитете, заяви он во всеуслышание, что состоит в отношениях с отпетым преступником, чье имя опасаются говорить вслух, чтобы не накликать беду на целую семью.       А Тсуна не только попал сам в болото под именем Рокудо Мукуро, но еще и приручил зверя ласковым жестом, покорным словом и осторожным прикосновением, когда сначала ты толкаешь его, чтобы он не попал под удар, а потом тебе подают руку, когда ты выходишь из машины на важную встречу.       — Глупые вещи говоришь, Тсунаёши-кун, сам себя подставляешь. Ты же знаешь, что в любви как на войне: кто полюбил первым, тот и проиграл? Я могу растоптать твои чувства, уничтожить твое сердце и взять тебя под полный контроль, управлять любовью ведь совсем не сложно. А ты сдаешься с потрохами, — Мукуро разговорился, разворчался, Тсуна им просто любовался, видя как на ладони, что ему попросту неловко, потому что сомневаться в искренности кого-то вроде него — уже глупо для самого иллюзиониста.       — Закончил? — Тсуна, тем временем, выцеловывал его скулу, пока алкоголь окончательно не выветрился и он не понял, ни что сказал, ни что делал. Мукуро, казалось, опешил от такой ударной волны внимания и непробиваемой стены на каждое его колкое слово.       — Тсунаёши-кун, я вполне серьезен, — он попытался уйти от прикосновений, но хватка Тсуна оказалась слишком крепкой с силой веса, тяготения и его любви. — Тсунаёши-кун, пусти, задушишь.       — Иллюзионисты такие хрупкие, — продолжил он, игнорируя чужие потуги и пальцами ероша волосы, собранные в низком хвосте. Тсуна подцепил пальцами резинку и плавно стянул вниз, распуская пряди и вместе с тем поглаживая по спине меж лопаток. — Тебя смущает даже мое признание в любви.       — Меня это не смущает, я пытаюсь до тебя донести…       — Ты заботишься обо мне, потому что ты тоже пьян, хоть и пытаешься казаться трезвым, — перебил Тсуна, неожиданно краснея до самых ушей. — Мукуро, я уже не могу притворяться, что я не волнуюсь, ты совсем не помогаешь своим занудством.       — Тсунаеши-кун, от тебя вообще такого поведения не ожидал. Ты сам сегодня вспомнил, что тебя, бедного и несчастного, тренировали в симуляторе свиданий. И со своей предыдущей пассией ты только за ручки и держался.       — Стало быть, ты моя «нынешняя»?       — Я сейчас достану свой трезубец и заколю тебя, и буду «ничьей» пассией.       Тсуна в очередной раз поцеловал его, крепко схватив за щеки и дунув ему в губы легким перегаром. Мукуро больно ущипнул его, ударил коленом о ногу и злобно укусил в ответ на такое нападение на и без того нарушенное личное пространство. Тсуна чувствовал, как его Хранителя охватывало раздражение, злость от бессилия против всепоглощающей нежности, и оно медленно трансформировалось в было утраченное возбуждение: согретые от тепла тел худые изящные ладони забрались под его рубашку и задрали ее над пупком.       — Мукуро, — его губа припухла от укуса, голос опустился до смущенного шепота, но он не скрывал искренней радости. — Прости, я наговорил глупостей. Я идиот.       — Сюда просится какое-то «но», — Мукуро заглянул в его глаза, и Тсуна утонул в разноцветном смазанном от легкой влаги в веках полотне. Цифры в проклятой глазнице оставались мертвенно спокойными и безопасными. Или же Тсуна попал в сладкую иллюзию, его тело уже захватили, и мир приближался к своему логичному концу. Интуиция молчала, словно море в штиль. А еще — он доверял Мукуро, даже если это его самая главная ошибка в жизни.       — Но я счастлив, что ты признаешь, что между нами что-то есть.       Мукуро озадаченно моргнул. Замолчал. Тсуна шумно сглотнул и, растеряв остатки смелости, заворочался, схватился за подушку рядом с собой, и спрятался под неё пылающее, окончательно смущенное лицо. Весь разговор стал раскрываться новыми красками по мере того, как он трезвел. Прикосновения к коже отзывались бурной дрожью во всем теле, и Тсуна наконец понял где, с кем и как он находился.       — Тсунаёши, — позвал Мукуро, садясь на его бедрах и скрестив руки на груди, его голос вновь звучал весело и теперь уже разгоряченно. — Тсунаёши, ты не можешь наговорить столько компромата на себя, делать такие вещи, а теперь прятаться от меня.       — Мне стыдно.       — Это кредо любого девственника.       — Ты тоже девственник.       — Это не подтвержденная информация.       — Если я буду думать, что ты гуру, мне станет еще хуже. А так мы, будто бы, на равных, понимаешь?       Тсуна услышал, как Мукуро щелкнул пряжкой своего ремня, словно угрожая ему расправой. Он прижал подушку к своему лицу, вымученно застонал, не зная, каких слов ему подобрать, чтобы не ухудшить ситуацию.       Кровать под спиной немного поскрипывала, в одежде стало очень жарко, хотя балкон их номера был приоткрыт, чтобы пустить ночной воздух. Приглушенно горел ночник, висящий от кровати над зарядной розеткой.       — Посмотри на меня.       — Ни за что.       — Тсунаёши.       То, как Мукуро говорил его имя, в разных вариациях и в различных интонациях, будоражило. По тому, как именно он его звал, можно было определить настроение момента, степень близости и уровень опасности. Мукуро никогда не звал его коротко: «Тсуна». Но если злился или ругался, обращался не иначе как «Савада». Стоило ему начать заискивать и издеваться, то появлялся суффикс «кун». Когда они оставались наедине, могло прозвучать иронично-печальное «Тсунаёши», в котором тот слышал столько всего, что нельзя выразить голосом.       С трудом заставив себя отложить преграду, Тсуна открыл глаза. Мукуро пронзительно смотрел на него, улыбаясь без издевки, а с какой-то совершенно новой, незнакомой эмоцией.       — Я ненавижу и тебя, — начал он, и Тсуна принимал эти слова как незыблемую данность, ни капли сомневаясь в их искренности. Это не причиняло боли и не ранило: он всегда это знал. — и мафию, чьим воплощением ты являешься.       Мукуро вкрадчиво стал расстегивать его рубашку, иногда царапая кожу ногтями на груди. Дыхание остановилось. Сердце забилось часто-часто, в горле встал тугой комок. Тсуна шумно втянул носом воздух, зажмурился и ахнул, когда его шею опалило глубоким поцелуем.       — Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня к тебе чувствовать что-то, — Мукуро отстранился, и Тсуна ни капли не усомнился, что на том участке кожи расцвел первый багровый засос. — Что-то, кроме желания использовать.       Они поцеловались вновь, и Тсуна, наконец-то, не сказал ничего лишнего. Он прерывисто выдохнул в поцелуй, когда Мукуро потянул с его плеч рубашку и оголил его грудь. Тсуна сразу же закрылся, попытался улизнуть, но ему никто не дал. Казалось, только ради этих сбитых реакций Мукуро снял перчатки, хотя когда-то давным давно рассказал, насколько его руки чувствительны.       — Ты боишься не там, где нужно, — сказал Мукуро ему на ухо, и Тсуна беспомощно вцепился в его плечи, оттягивая ворот чужой рубашки назад и оголяя кожу в ответ.       — Постарайся понежнее, ладно?       — И не подумаю.       — Тогда я предложу поменяться ролями.       — Не предложишь.       — Почему ты так уверен?       — Потому что с твоей удачей, ты все запорешь. И ты это знаешь.       — Туше.       Тсуна уткнулся переносицей в его плечо, всхлипнул от смущения и впился пальцами в чужую спину, оставляя первые тонкие полосы следов. Мукуро мягко усмехнулся и отбросил ненужный элемент одежды с постели. Смятая рыжая рубашка соскользнула на пол, и звук шороха показался таким громким в повисшей тишине.       Им понадобилось время изучить друг друга. Как маленькие дети, они передвигались на ощупь и со сбитым дыханием губы в губы старались не тратить воздух на ставшие ненужными слова. Выводить пальцами круги на груди, целоваться, чтобы не пугаться новых ощущений, когда касаешься себя не ты, а кто-то другой, притворяться храбрыми, хотя внутри все сжималось от нервного напряжения. На самом деле никто из них не знал, как правильно и что нужно делать. Вряд ли Мукуро этим интересовался в свободное время, а Тсуна и вовсе был лишен подростковой личной жизни, потому что до семнадцати лет жил в одной комнате с Реборном. С Киоко он не смог переступить грань, потому что относился как к святыне. А в последствии решил, что та не выдержит такую ношу, как любовную связь с кем-то вроде Десятого Босса Вонголы.       А может быть еще потому, что не любил её, и в голове возникал образ другого человека.       У них у обоих оказалось заниженное либидо на фоне насыщенной юности. У них у обоих не было интереса к порно и другим людям. У них у обоих только неловкие шутки и защитные колкости, хотя Тсуна скорее в какой-то момент отчаянно краснел, бледнел, потел, снова краснел и начинал заикаться, прося немного паузы и передышки. Мукуро над ним непривычно ласково смеялся. Это сбавляло градус, но взращивало доверие. Им некуда было торопиться, по крайней мере сейчас никто точно не знал, где они находились и не готовил на них покушение. Предаться друг другу в первый раз сложнее, чем во все последующие, особенно когда вы оба почти трезвы.       Возбуждение болезненно пульсировало где-то внизу и отдавало в плотную ткань брюк и белья. Ширинки уже расстегнуты, но брюки еще на месте. На теле расцветали следы губ, рук и зубов. Тсуна балансировал где-то на грани острых ощущений и тянущего чувства живота, теряясь во времени и пространстве. Он боялся показаться неуклюжим и деревянным, оттого или торопился, или ойкал и мазал. Сейчас он напоминал себя в свои шестнадцать-семнадцать на самом первом свидании с Киоко, когда неудачно отодвинул её стул в кафе и та чуть не упала. Мукуро сохранял идеальное спокойствие, и Тсуна одновременно хотел знать, о чем тот думал, и не знать вообще ничего.       Тсуна пропустил момент, когда их тела соприкоснулись в еще более интимной позиции, и они остались едва ли не полностью оголены. Мукуро отвлекся только на то, чтобы погасить свет и не показывать шрамы на своем теле — очевидно, ему не хватало концентрации поддерживать иллюзию на своей коже, а Тсуна виновато схватился за одеяло с соседней кровати, чтобы после они могли остаться вдвоем и нормально согреться, когда их тела остынут.       У них с собой не было ничего. Ни презервативов, ни средств для гигиены. Когда они начинали свое путешествие, то до последнего не верили, что дойдут до конца, чтобы однажды встретить рассвет не как союзники с необычной эмоциональной связью, а как настоящие любовники.       Трение тел, согнутые ноги, томный вздох и красные полосы на худой бледной спине. Тсуна едва оправился от первого сокрушительного оргазма, накрывшего его с головой неожиданной волной наслаждения. Следом его обуревал стыд: он словно пубертатный подросток с низкой выдержкой и высоким уровнем чувствительности, несмотря на умение выдерживать множество нагрузок и боли. Ему пришлось скрыться за краем одеяла, пока Мукуро пытался понять, что только что произошло.       — Мне неловко, — Тсуна приглушенно говорил из-под одеяла, кусая хлопковый, пахнущий лавандовым кондиционером, пододеяльник.       — Я не буду тебя успокаивать, — пригрозил Мукуро, и Тсуна подумал, что тот все-таки будет. Потому что они оба в этой лодке отставших от жизни и забывших, что когда люди влюбляются друг в друга и не то, чтобы асексуальны, между ними загорается химический взрыв, разъедающий все вокруг нестерпимым желанием.       — Я не понимаю, что я делаю не так. Мне хорошо, а тебе, как будто бы, нет.       — Ты думаешь, мне с тобой плохо сейчас? — Мукуро заговорил с ним как с маленьким идиотом, не способным понимать обстановку вокруг. Тогда Мукуро, словно начитавшись дурацких романтичных книжек Хару, что та подсовывала Хром, поступил как галантный джентльмен из яойной манги: поймал его ладонь и прижал к своей груди, чтобы Тсуна ощутил, как яростно бьется о ребра чужое сердце. — Знаешь, если бы мне не нравилось, меня бы здесь не было.       У Тсуны и у самого едва не выскочило из груди влюбленное и до основания покоренное сердце. Тогда он, закусив губу, выглянул из-под своего защитного края и сел ровнее, его слегка потряхивало.       — Я хочу кое-что попробовать с тобой.       В первый раз заниматься сексом сложно. В первый раз сделать все правильно и не оставить травму отвержения на месяцы и даже годы — еще сложнее. Задуматься о том, что они когда-то захотят повторить и однажды этот удивительный опыт открытия новых горизонтов станет повсеместной уютной обыденностью — невозможно. Сказать кому-то со стороны, что влюбленный мафиозный босс готов ублажить своего подчиненного — все равно, что обрушить репутацию в глазах всевозможных ханжей и вздорных наглецов, считающих нужным лезть в постель постороннего.       Тсуна понятия не имел, с чего следовало начать. Отсутствие опыта угнетало его лишь тем, что он чувствовал себя недостойным и недостаточно хорошим. Его раздражала собственная неуверенность и иррациональный страх ошибиться. Он боялся, что на утро Мукуро сделает вид, что ничего не было не из-за того, что им вообще не следовало сближаться, а потому что его партнер оказался никчемен даже в постели.       Мукуро не сразу решился положить ему руку на голову, когда тот склонился и попытался вернуть должок приятных ощущений ртом. Тсуна не представлял, нравилось ли то, что он делал, может быть, тешило самолюбие и раздувало эго, но ладонь на макушке держала его осторожно, не слишком надавливая. Ему нравилось, когда Мукуро его направлял или задерживал дыхание, если у него получалось особенно удачное движение языком. Неумело и неуклюже, но он сумел достичь своей цели, когда теплая вязкая горечь растеклась на его языке.       — Какой развязный у меня босс, — прозвучало над ним, когда Тсуна стыдливо сглотнул, поборов легкую тошноту.       — Ты мог бы просто промолчать, — бросил он, утирая рот запястьем. Мукуро потянул его на себя, и они вновь упали на равных на постель, смотря друг на друга и переводя дыхание, пока возбуждение не заняло свои позиции обратно.       — Я не сказал, что мне не понравилось. Я просто никогда бы не подумал, что ты способен на что-то подобное.       — Я от себя бы тоже не ждал, — он слегка сощурился и надул щеки. — Давай не будем это обсуждать, знаешь, иначе я умру на месте.       — Интересный способ убить Десятого Вонголу.       — Просто заткнись.       После паузы, они оба засмеялись.       Толчок пальцами оказался болезненным, но не болезненнее ожогов от наследия или ножа в бочину. Тсуна зашипел, и движение замедлилось, но он замотал головой и коротко бросил «продолжай». Удивительно, что Мукуро беспокоился о нем, хотя сам момент к удивлению не располагал. Необходимая процедура вызывала слишком много стыда и неловкости, но если уж что они и знали точно, то чтобы обоим получить последующее удовольствие, им было необходимо это сделать.       — Савада Тсунаёши не может пережить маленький дискомфорт…       — Теперь разболтался ты, отлично, — Тсуна ударил его в грудь и смущенно отвернулся. — Хочешь на мое место?       — Я тебе не доверюсь.       Поцелуй отвлек от перепалки и боли, позволил увлечься чему-то приятному. Тсуна жалобно в него вцепился, пока не расслабился и не тихо замычал губы, показывая, что Мукуро делает все правильно. Тсуна в жизни столько не целовался, сколько за сегодня ему досталось за этот вечер.       Его стоны были громкими, как бы он ни старался их сдерживать. Секс оказался волнительным, немного неприятным, но таким замечательным из-за того, что они старались двигаться в одном ритме начиная от пьяной беседы, заканчивая конечной точкой. Он звал:       — Мукуро, Мукуро, Мукуро.       И Мукуро, кажется, отзывался. Отзывался в каждом скольжении тел, отзывался, когда обнимал его, отзывался, когда кусал и обозначал своим, словно кто-то мог отобрать у него понравившуюся игрушку. Тсуна то хватал его за лицо, то крепко локтями сжимал его шею и выстанывал на ухо то признание в любви, то лепетал какую-то очередную глупость.       У них вылилось все, что накопилось за годы знакомства. Все эмоции, что они когда-либо скрывали, даже если они друг друга никак не касались. Тсуна не побоялся отдаться, зная, чем может кончиться эта ночь, но он был влюблен и готов на безрассудство, а потом стал бы винить себя за то, что подверг близких гипотетической опасности. О чем думал Мукуро — он не знал, но мог лишь предположить, что тот заполучил в свои руки покорного раба без необходимости оставлять порез проклятым металлом.       Тсуна с удовольствием бы покорился ему. Положил бы мир у его ног, если бы тот не трогал то, что дорого ему.       Тсуна бы сделал это для каждого из них.       Они перебрались на вторую узкую чистую постель, оставив первую как место преступления. Два одеяла забрали с собой и забрались под них по самый нос, приходя в себя. Тсуна чувствовал приятное опустошение, пусть таз ныл и он не был уверен, что с первого раза встанет на ноги по утру.       — Как думаешь, по нам сразу будет видно, что что-то изменилось? — сонно спросил Тсуна, прижимаясь щекой к его плечу и изображая из себя невинного зверька. Выходило не очень, как ему казалось.       — Ты слишком много придаешь этому значения, Тсунаёши. Или ты хочешь довести Гокудеру-куна до инфаркта тем, как сладко стонал моё имя?       — Даже не вздумай ему об этом рассказывать, — нахмурился Тсуна, пиная его под одеялом.       — А если он услышит в следующий раз? Как думаешь, его смогут откачать?       — Ты не будешь ставить этот эксперимент, Мукуро.       — Ку-фу-фу, ты так в этом уверен?       Тсуна насупленно на него посмотрел, но все слова застряли в горле. Он никогда не видел Мукуро настолько расслабленным и… счастливым.

fin.