Любовь божественному противоестественна

Холод там был иной. Он не кусал кожу, не пронизывал до костей. Он тяжелел в воздухе, становился плотным и стелился серым туманом, ложась на мир мокрым саваном, скрывающим очертания и стирающим границы. Время в этом месте не текло — оно застревало в каплях влаги на голых ветвях, в неподвижности гниющих стволов. Дни не сменяли ночи. Там существовал лишь один, безымянный час, где само солнце казалось потухшим светилом — призраком былого тепла, лишённым права согревать. Таков был Мёртвый лес. Огромный, бездыханный, поглощающий каждый звук, пока тот не тонул в давящей тишине. Тропинок там не прокладывалось. Были лишь просветы между искривленными деревьями, похожими на скрюченные пальцы великана, да промоины, где чахлый мох окрашивал почву в грязно-зеленый цвет. Воздух пах сырой землей, прелой листвой, будто после грозы, и древней пылью забытых склепов. В этой тишине не было покоя. В ней висело тревожное, тягучее ожидание. Ожидание чего-то, что уже давно случилось, но чье эхо все никак не укладывалось. Это было его капище. Он был частью этого места — его началом и его последним вздохом. Он не помнил своего рождения. Не помнил, был ли он когда-то чем-то иным. Его сознание начиналось с осознания пустоты — той, что зияла в нем самом, и той, что он нес другим. Он был концом, воплощенным в форме, что некогда, возможно, была человеческой. Тем, что ощущаешь спиной, когда стоишь на краю пропасти. Его имя не было дано при рождении. Оно родилось из шепота угасающих душ, из скорби, что витала в воздухе после его ухода. Кимхан — Всеобщая Скорбь. Бог Смерти, скитающийся по этим землям. Воплощение тишины после предсмертного крика. Он не сеял смерть по желанию. Он ею был. Вечно бодрствующим сном, вечным финалом без начала истории. Снег в этой части леса лежал девственной, жестокой белизной. Не искрящейся, а матовой, впитывающей и гасящей свет. Кимхан шёл без цели. Сугробы под его ногами не хрустели, а лишь мягко, безнадёжно оседали. Остановило его пятно. Алое, яростное, живое на безжизненном белом покрывале. Картина была выписана с пугающей чёткостью: взрытый когтями и копытами снег, тёмные стволы елей, застывшие в безмолвном суде, и в центре — умирающий олень. Зверь оставался прекрасен даже в агонии. Ветвистые рога, длинная шея, покрытая бархатистой кожей, беспомощно выгибалась. Бок был разорван, и из страшной раны густо сочилась кровь. Огромные, тёмно-карие глаза, затуманенные болью, метались, не находя спасения. Бока судорожно вздымались, выдыхая в холод пар последнего сопротивления. Кимхан остановился. Ни тени отвращения или торжества на его лице — лишь глубокая скорбь, копившаяся веками. Он опустился на одно колено, снял перчатку и протянул руку. Бог не спешил. Знал: конец никуда не уходит. — Ты несёшь боль, которая не должна быть твоей ношей, — молвил он, звуча тише шелеста опадающей сосновой хвои. — Позволь мне забрать её. Холодные пальцы легли на влажную шерсть головы зверя. Кимхан провёл по ней рукой, словно снимая невидимое покрывало страдания. Олень вздрогнул, но не от страха. Метание в глазах прекратилось. Взгляд, остекленевший от боли, внезапно нашёл фокус — на лице спасителя. И в нём не было ужаса. Только облегчение. — Засыпай, — прошептал Бог. И не приказ то был, а дар. Трепет под пальцами угас. Дыхание, короткое и прерывистое, превратилось в лёгкий вздох. Глаза зверя медленно закрылись. Кимхан не двигался, глядя на остывающее тело. На бледной ладони, казалось, на мгновение повис отблеск того пламени жизни, что он только что взял. Он чувствовал его — горячий, трепетный, теперь уже бездомный сгусток — где-то в глубине своей вечной пустоты. Такова была его участь. Быть концом, который не выбирает. Нести тяжесть тысячи угасших жизней, чьи тени были заперты в нем. К чему бы он ни прикасался, в тот же миг гасло, подобно свече, выбранная ветром. Проклятие его было не в силе, а в ее абсолютной, бессмысленной тотальности. Веками он нёс его, смирившись быть одиноким, никогда не познать тепла человеческого присутствия, не узнать, как звучит смех без предсмертного хрипа. В груди его хранилась лишь неизбежность тех жизней, что он забрал. Кимхан не искал конца — он его ожидал. Ждал, когда существо, подобное ему, наконец прекратит его бесконечные, бренные скитания. Но однажды тишина дала трещину. Не громко. Не криком и не грохотом. Она дрогнула, словно зеркало, по которому прошла тонкая, почти нежная паутина. Мёртвый лес, привыкший принимать лишь уходящих, впустил того, кто ещё принадлежал дыханию. В его серую, безвременную глубину забрёл человеческий мальчишка. Суровая зимняя стужа обвивала его почти неотвратимо, проникала в дыхание, делая каждый вдох ломким и неглубоким. Ноги тонули в сугробах, снег тянул вниз, словно хотел оставить его здесь навсегда. Губы посинели, побледневшее лицо казалось выточенным из зимнего света, а ресницы слипались от инея и слёз, которые он уже не чувствовал. Он был изнеможён до предела. И всё же — невероятно красив. Красота его взывала к созерцанию, как бездна взывает к падению. Она не просила — она властно завладевала взглядом, оставляя в душе немой восторг и лёгкий ужас перед таким абсолютом. Лицо — благородное, с уколотыми морозом щеками и слишком большими для этого мира глазами, в которых плескались паника и упрямство одновременно. Даже в грязи и крови, запятнавших одежды, он сохранял странное величие, хоть и смотрел на лес с испугом и надеждой одновременно, будто ждал, что из тумана вот-вот выйдет не гибель, а чудо. Аристократ. Не по белой мантии из горностая и не по золотым нитям — по тому, как даже на краю сил оставался величественным. Его нахождение здесь было неправильным. Даже сейчас, когда с каждым вязким шагом в нём оставалось всё меньше воли, в нём было слишком много жизни, которой этот лес лишён. Кимхан смотрел на него долго. Смотрел и не понимал, как посмел этот смертный осквернять своим теплом его вечный покой? Жизнь в мальчике сияла. Она пробивалась сквозь отчаяние и усталость, подобно отблеску свечи во тьме. Воздух вокруг него дрожал иначе, туман медлил, не решаясь сомкнуться полностью, будто опасался коснуться того, что ещё умело дышать. Его присутствие резало Мёртвый лес, как звук по натянутой тишине. И тогда на место злости пришло и нечто иное. Жалость. Кимхан узнал её не сразу. Она не жгла и не рвала, не требовала действия. Она просто была. Тихим импульсом. Тонким отклонением от веками выверенной пустоты. Мальчишка споткнулся и свалился на снег. Мантия разметалась по сугробу, а в волосах осело ещё больше снежинок. Всхлип прорезался в лесной глуши. Он был хриплым, сдавленным, вырвавшимся из пересохшего горла, но в безмолвии леса он прозвучал как вопль. Мальчик попытался подняться, упереться ладонями, но его руки, изящные и не привыкшие к труду, тряслись от крупной дрожи, и лишь утонули в сугробе. Он только глубже вдавился в снег, словно невидимые цепи тянули его вниз. Еще одна попытка — и снова падение. Слезы потекли по красным щекам молча, жгучими дорожками, которые тут же начали стынуть. Тьма сгустилась, туман потянулся к одной точке, и из неё вышла фигура, высокая и неподвижная, словно вырезанная из самой ночи. Чёрные одежды спадали без складок. В его облике не было ни резкости, ни спешки — лишь неизбежность, от которой веяло древним холодом. Мальчик вздрогнул всем телом, подняв голову и увидев его. Страх мгновенно вытеснил усталость. Сердце рванулось в груди, как птица в клетке, дыхание сбилось окончательно. — Пожалуйста… — слова вырвались сами, ломкие, обескровленные. — Не трогайте… умоляю… Он попытался отползти, но снег держал крепко. Пальцы вцепились в подол мантии. Голос дрожал, рассыпался, становился почти детским. — Прошу, даруйте пощаду… Кимхан смотрел на него сверху вниз. Смотрел бесстрастно. И ничего в нём не шевельнулось. Лишь истина, не требующая никаких доказательств: не сейчас. Смерть его не должна была встретиться в этом часу. Не здесь. Не под этим небом. Его нить не обрывалась. Она дрожала, истончалась — но всё ещё тянулась вперёд, упрямо и светло, вопреки всему. — Ты заблудился? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, без угрозы и без участия, как если бы сам Мёртвый лес обрёл речь. Мальчик моргнул, будто не сразу понял, что вопрос обращён к нему. Посиневшие губы дрогнули. — На нас напали… — он сглотнул, собирая остатки достоинства, словно поднимал с земли рассыпанные драгоценности. — Разбойники… Мою свиту убили. Мне удалось сбежать, но я заблудился в этом лесу. Кимхан понял сразу. Прошлым вечером у него было много работы. Смерть он даровал кровавую, но полную чести, отданную за другую жизнь в подлой засаде. Только неужели в этом аленьком цветочке хватило тяги к свету, чтобы пережить целую ночь в стужённом лесу и этим утром повстречаться ему? Он стоял над ним и молчал. Молчание его было тяжелее и глубже лесного мрака. В нём не было решения — оно уже созрело, тихое и неотвратимое, как оседание земли в могиле. Смерть, призванная забирать, теперь должна была… сохранить. — Поднимайся, — произнёс Кимхан. Мальчик не двинулся с места, застыв между ужасом и отчаянной надеждой. Кимхан не стал повторять. Он повернулся и сделал шаг вглубь чащи, но не туда, где туман был гуще, а в сторону, где стволы, казалось, расступались чуть шире, образуя едва уловимый просвет. Тогда пришлось довериться. С последним усилием воли, дрожа всем телом, мальчик поднялся. Снег осыпался с его мантии тяжёлыми хлопьями. Он пошёл, спотыкаясь, за высокой тёмной фигурой, которая не оглядывалась, шла вперёд молча и статно. — Кто вы? Что вы делаете в такой глуши? — торопливо догоняя, спросил мальчик. Глупое любопытство смертных, не терпящее отлагательств. Главное, чтобы оно не ждало ответов, потому что Кимхан не даст их. Он продолжал идти, и молчание его должно было стать стеной, непреодолимой и окончательной. Но мальчик, чьи ноги едва волочились по снегу, нашёл в себе странные силы для упрямства. — Вы живёте здесь? — прозвучало настойчивое любопытство, пересилившее страх. — В этом… страшном лесу? Вопрос был абсурден. Всё равно что спросить у гроба, удобно ли ему лежать под землёй. — Жить — не то слово, что подходит для этого места, — отозвался наконец Бог. Он не собирался продолжать. И не ответ это был, а лишь констатация факта, который должен был завести диалог в тупик, но мальчишка обзавёлся слишком дерзкой надеждой. А Кимхан в том сам был виноват. Теперь, когда ледник молчания дал первую трещину, из неё хлынул поток. — Но вы здесь есть, — возразил мальчик. — Вы ведёте меня. Значит, вы знаете дорогу. Значит, вы что-то здесь охраняете? Или… или вы здесь заточены? Кимхан замедлил шаг, но не остановился. Слова мальчика не задели его — они коснулись пустоты рядом, и потому отозвались эхом. — Дороги знают не только те, кто их охраняет, — сказал он негромко. — Иногда их помнят те, кто давно перестал по ним ходить. Мальчик нахмурился, сосредоточенно, будто знал, что истина пряталась между строк. — Прошу простить мою настойчивость, — проговорил он, чуть склонив голову, даже шагая. — Я не привык быть… невежливым. Но мне кажется, что вы — не простой путник. Мальчик сам удивился своей смелости и поспешил добавить, почти торопливо: — Простите, если я перешёл границы. Но я смотрю на вас и не вижу ни сторожа, ни узника. Я вижу… хозяина, — от накатившего смущения он начал говорить тише: — В любом случае, не хотел обременять вас своим любопытством. Вы и так позволили мне пойти за вами. Туман плыл меж гнилых стволов деревьев, замерших в своих вечных поклонах. Кимхан продолжал идти прямо, ни на секунду не колеблясь. — Ты слишком много думаешь, — произнёс он наконец. — И слишком много говоришь для того, кто едва держится на ногах. — Это от холода, — слабо улыбнулся мальчик. — Когда тело сдаётся, разум старается удержаться. Он кашлянул, прикрыв рот рукавом, и тут же смутился. — Простите… Я не представился. Это непростительно с моей стороны. Моё имя — Порче. Имя легло в тишину и не исчезло — задержалось, как первый след на нетронутом снегу. И словно вздрогнуло нечто. Не в воздухе и не в лесу, а глубже, там, где порядок вещей привык оставаться неизменным. — Имена, — сказал Кимхан спустя паузу, — в этих местах имеют привычку задерживаться дольше, чем их носители. Было это скорее предупреждением, чем укором. Порче кивнул, будто принял это как должное, и не стал отказываться от сказанного. — Тогда я рад, что оставил его вам, — ответил мальчишка с тихой серьёзностью. — Лучше пусть оно помнит этот лес, чем исчезнет без следа. Кимхан промолчал. И это молчание оказалось красноречивее любого ответа. Путь продолжился в тишине. Лес постепенно редел. Туман становился светлее, воздух — менее вязким, словно начинал понемногу отпускать их обоих. Они миновали черный ручей, застывший под стеклянной коркой льда, и вот перед ними появилась граница. Она не была отмечена ни изгородью, ни камнем. Просто тьма за спиной сгущалась, становилась плотной и тяжёлой, а впереди разливался бледный зимний день — хрупкий, холодный, но несомненно живой. На опушке стоял старый дуб с обломанной ветвью, похожей на указующий перст. Вдали из-под горизонта струились тонкие дымки — дыхание человеческих очагов. Дальше Кимхан не ступал. Впервые за весь путь он обернулся и взглянул на мальчишку. — Твой путь лежит туда, — сказал Кимхан, указывая туда, где власть его была уже только в самый печальный час. — Иди и больше не возвращайся. Этот лес не для живых. Он шагнул в сторону, к тени огромной ели, ясно давая понять: дальше они пойдут порознь. — Постойте! — вырвалось у Порче, прежде чем он успел подумать. — Скажите хотя бы ваше имя. Мои родители щедро вознаградят вас за моё спасение. Кимхан медленно покачал головой. Движение это было безжалостным в своей простоте. — Моё имя тебе не пригодится, — прозвучало в ответ, и слова были легки, как пепел. — А золото твоё остынет на моём пороге, не успев коснуться его. — Но я не могу просто уйти, как будто ничего не было! — воспротивился Порче с отчаянием и упрямой волей. — Вы спасли мою жизнь, это должно быть вознаграждено. Это долг чести моей семьи! — Честь, долг, — произнёс Кимхан, и каждое слово звучало как эхо из другой реальности. — Это якоря в твоём мире. Здесь их нет. Здесь есть только один закон — закон конца, которому ты не подчинился. Мне достаточно такой платы. В этот момент с опушки донесся нарастающий топот конских копыт. Из-за деревьев вырвался отряд всадников в синих с серебром плащах, с обледеневшими лицами, искажёнными тревогой. Увидев мальчика, передний воин издал хриплый крик: — Ваше Высочество! Хвала всем богам, вы живы! Они с шумом окружили поляну. Старший, мужчина с седыми висками и шрамом на щеке, почти свалился с коня и бросился к Порче. — Юный принц, вы нас всех в гроб вгоните! Как мы рады, что нашли вас, мы искали вас всю ночь! — в старом командоре звучала смесь ярости, облегчения и неподдельного ужаса. Порче выпрямился, и в его позе мгновенно появилась та врождённая, царственная осанка, что так удивила Кимхана в самом начале. — Всё в порядке, командор, — успокоил Порче, и голос его окреп, обретая отзвуки власти. — Я заблудился в лесу. Мне помог… — он обернулся, чтобы указать на своего проводника. Но там, у подножия старой ели, никого не было. Порче замер, уставившись на пустое место. На гладкий снег, на котором не было ни единого следа. — …мне помог один добрый господин, — закончил он тихо, обращаясь уже больше к себе, чем к командору. — Он вывел меня. Командор озадаченно оглядел опустевшую поляну. — Благо, если так, Ваше Высочество. Но в этих проклятых лесах водятся не только добрые господа. Нам нужно немедленно возвращаться. Её Величество вне себя от волнения. Гвардейцы уже помогали Порче сесть на подведённого коня, кутали в толстые меха. Но взгляд его не отрывался от границы леса. Он видел, как последние клочья тумана цеплялись за чёрные ветви, как будто нехотя отпуская его. И знавал он, что там, в глубине, кто-то наблюдает. Не добрый господин. Не простой путник. Нечто гораздо большее смотрит из мрака Мёртвого леса на него в ответ. Сомкнулся тогда туман за спиной ушедшего, вновь запечатав свои владения печатью вечного безмолвия. Но отныне в самой сердцевине этой вечности зияла тонкая трещина. Былая тишина утратила свою самодовлеющую полноту — она стала тишиной после. После звука живого голоса, после стука чужого сердца. Мороз, веками кусавший бесплотное нутро мира, словно притупил свои ледяные зубы. Мрак, некогда абсолютный, теперь казался чуть менее густым, будто в него просочилась память о свете. Повстречался в тот день Богу Смерти не просто графский сынишка, а Его Высочество Порче, второй принц королевства, в чьих северных чертах неподвижно лежал Мёртвый Лес. И не было в тех землях принца милее сердцу простого люда. Любили его не за титул, а за чистую душу, что светилась сквозь царственные манеры. Голос его в дворцовых садах сравнивали с пением соловья — звонким, задушевным, умеющим смягчить даже самое суровое сердце. И красотой он был наделён не холодной и отстранённой, а тёплой и живой: глаза цвета карамели, в которых всегда таилась искра любопытства, черты лица, отточенные благородством, но смягчённые юной добротой. Говорили, что птицы из клеток не улетали, когда он к ним подходил, а самые строптивые кони в конюшне покорно опускали головы под его ладонь. Порче был тем редким цветком, что вырастает на самой вершине власти — не отравленным ядом подозрений, а освещённый солнцем искренней доброты. Кануло с того момента два лета, две жмени дней и ночей. Дважды сменила друг друга зелёная листва, уступив место багрянцу, а багрянец — белому савану зимы. Солнце совершило свой великий круг от зимнего солнцестояния до солнцестояния, и снова стояли в полях сугробы, выше конского крупа. Королевич Богу повстречался вновь. Пятнадцать ветров сменились двумя в судьбе принца, да ещё два раза звёзды на небе сделали свой круг — и возгорелась на пороге его бытия уже вот семнадцатая свеча — яркая, как первая звезда на вечернем небосклоне. Стал Его Высочество лишь прекраснее. Последние детские черты его исчезли, скулы заострились, голос окреп, стал он выше, а взгляд взрослее. Да только не видывал за все свои бесчисленные века Бог Смерти человека, коему скорбь была бы столь же не к лицу. Недуг пришёл в стены королевских покоев тихо, без труб и знамен. Сначала — как усталость, что не проходила. Потом — как кашель, что не желал утихать. А после — как тень, поселившаяся в глазах государя. Подданные молились. Храмы не знали покоя, колокола звали к милости небеса. Но молитвы возвращались лишь эхом — и ничем более. В покоях, где воздух был густ от запаха лекарственных трав и восковой тоски горящих свечей, собралась вся королевская семья. У широкого ложа, где лежал король, уже более тень, чем человек, стояли трое. Её Величество королева беззвучно лила слёзы, держась за плечо старшего сына. Его Высочество первый принц Порш был суровым, неподвижным, словно высеченным из того же камня, что стены дворца. Он смотрел на отца прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни слёз, ни мольбы. Лишь понимание того, что рассвет принесёт ему не корону — а бремя. Порче же не пытался быть сильным, как был искренним во всех своих чувствах, так и в печали не стал лгать. Не было в нём слов. Только скорбь — глубокая и неподдельная. Он пристально наблюдал за грудью отца, на вымученное хворью лицо взгляд не поднимал, только вдохи считал, опасаясь мига, когда отсчёт их достигнет конца. И Кимхан был там. Невидимый для живых, стоял у постели государя. Он снял перчатку с бледной руки. В жесте этом не было торопливости палача, но не было и нерешительности. Король смотрел в потолок, но глаза его уже не видели. Кимхан наклонился и положил ладонь ему на веки, закрывая их. Дыхание оборвалось тихо, без боли. Лекарь медленно отступил от ложа. Руки его, ещё мгновение назад занятые флаконами и повязками, теперь повисли вдоль тела — пустые, бесполезные. Он взглянул на лицо короля, на сомкнутые веки, на неподвижную грудь, и взгляда этого было достаточно. — Государь… Его Величество нас покинул, — постигла его участь быть гонцом с плохой вестью. Слова упали в тишину и остались лежать там тяжёлым камнем. — Да примет его теперь тишина вечных полей, и да не потревожат более его сон ни заботы, ни боли, — молил прискорбно лекарь. Королева издала тихий, сдавленный звук — не крик, не плач, а нечто, будто само сердце её треснуло. Порш выпрямился ещё сильнее. В нём что-то захлопнулось. Он склонил голову — коротко, сдержанно, принимая неизбежное. С этого мгновения он был уже не принцем. Порче же сделал шаг вперёд — и остановился, будто ноги отказались повиноваться. И не бурей была его скорбь, не воплем разорванной души, а тихим, ясным дождём. Слёзы, словно роса с опавших лепестков, стекали почти благородно, стыдливые в своей наготе. Весь шумный, яркий мир для него перестал существовать — осталась лишь эта бездна в центре всего, где угасло солнце его мира. Не было в этом ничего разрушительного — лишь бесконечная, хрустально-чистая печаль, прекрасная в своей сокрушительной искренности. Это была не смерть души, а её предельное, обжигающее проявление. И, наблюдая из бездны теней, Бог Смерти впервые узрел в человеческом горе не хаос и страх, а высочайшую, трагическую форму красоты, достойную того, чтобы склониться перед ней в вопиющем обожании. В груди, где всегда была лишь пустота и память о взятых жизнях, вспыхнуло нечто иное. Он впервые за всю бесконечную вереницу веков не захотел забрать. Он хотел дать. Желание это родилось не из души, а из самых глубин бытия — внезапно, властно, неотвратимо. Он захотел подарить утешение. Стереть эти невыносимые слёзы с прекрасного, искажённого страданием лица. Остановить эту боль, что коверкала того, кто создан для света. Он хотел не концом, а продолжением покоя. Не забвением, а исцелением. И тогда, глядя запятнанное горькими слезами лицо принца, на его дрожащие тонкие пальцы, которыми он их утирает, Кимхан осознал. Осознал, что буря в его бездне имеет имя. Что эта непонятная тяга, это жгучее внимание, эта странная трещина, что не зарастала два года, с тех пор как в его лесу прозвучал голос, похожий на ручей, — всё это сгустилось в одном, ясном, но неествественном слове. Любовь. Кощунственная. Невозможная. Противоестественная. И нынче не было в мире том странней, чем Бог, возжелавший бы человека. Началась для него та вечность, что больнее всякой гибели. Любовь, пустившая корень в сущности, сотканной из небытия, стала не живительной, а раздирающим. Она не грела, а жгла ледяным, тлетворным пламенем. Царство его ещё глубже втянуло в себя серый сумрак, но внутри той бездны, что звалась его сердцем, бушевал немой шторм. Он, владыка конца, мечтал дать начало. Он, хранитель пустоты, жаждал наполнить. Он отдал бы этому мальчишке целый мир, перекроил бы звёзды на небесах в венок для его чела, остановил бы само течение рек, чтобы они вечно лелеяли его отражение. Но судьбой ему было предначертано в дар нести лишь вечный покой, тепла лишать, но самому никогда не ощущать. Эта истина, некогда единственная и незыблемая, стала теперь источником непрерывной, беззвучной пытки. Мерно катились дни. Сменялись фазы луны, солнце совершало свой путь, а боль не утихала. Кимхан приходил к нему каждую ночь. Не в покои, куда его не пускал порог, отмеченный дыханием жизни, а лишь к окну его, что глядело в роскошные королевские сады. Стоял он во тьме под ветвями старого вяза, незримый, и долгие часы наблюдал, как огонёк свечи пляшет на стене за тонким стеклом, выхватывая из мрака силуэт за столом — склонённый над фолиантами или просто вглядывающийся в ночную даль. В одну из холодных ночей на каменном подоконнике явилась ветвь дикой рябины. Не простая — каждую ягодку он выбирал особо, самую огненную, самую безупречную, похожую на крохотный рубин, уколотый морозом. Ветвь была горделива и изящна. Кимхан возложил её с такой бережностью, словно не было ничего ценней. На рассвете королевич обнаружил лишь сухую, почерневшую хворостину. Красота, коснувшаяся его руки, обратилась в прах в одночасье. По весне, когда в Мёртвом лесу ещё лежали сугробы, а на опушках мира живых уже пробивалась первая робкая зелень, Кимхан принёс подснежники. Охапку хрупких, молочно-белых колокольчиков, увенчанных алмазными каплями росы. Он знал, что они — вестники жизни, знамение надежды. Оставил их на постели Его Высочества, пока тот тоскливо вздыхал на занятиях своего гувернёра. К полудню они почернели и скорчились, будто их опалило огнём. Надежда в его дланях умирала, не успев распуститься. Лето принесло новую муку. Кимхан бродил по лугам у самой границы своих владений, там, где солнце ещё держало власть. Собирал полевые цветы: васильки, колокольчики, ромашки. Связывал их тончайшей нитью в неловкий, трогательный букет. Нежность этого жеста была столь же чудовищна, как пение арфы в склепе. Букет продержался чуть дольше. Быть может, потому, что был сорван на краю света, где его власть теряла силу. Порче, отыскав его, даже успел изумиться, поднёс к лицу, чтобы вдохнуть аромат, но прямо в его пальцах стебли вдруг поникли, яркие краски померкли, превратившись в унылый ком, пахнущий сыростью да тленом. И повторялось сие вновь и вновь. Каждый его дар, всякое проявление сей запретной заботы оборачивалось мгновенной кончиной. Он приносил красоту мира к порогу возлюбленного, и собственная суть обращала её в горькое напоминание о тлении. То был не символ, а самый что ни на есть суровый закон его бытия. Время текло, но не приносило исцеления. Оно лишь оттачивало понимание. Кимхан зрил с несвойственной божеству ясностью: не быть им вместе. Меж ними пролегла не просто пропасть, а сама ткань мироздания. Их союз был бы не соединением, а гибелью. В тот год природа на краю владений Кимхана творила диво. С самой весны, когда сердце его особенно ныло по тому, чьё лицо являлось ему в ночных грёзах, капище его начало невиданное преображение. Бог Смерти ничего не замечал, ибо глаза его были обращены внутрь, в пустоту, полную одного-единственного образа. Соки, что веками дремали в чёрных, мёртвых жилах дубов и ясеней, пробудились. Из трещин коры пробилась нежная, изумрудная поросль. Гниющие стволы, бывшие скелетами исполинов, оделись в странную, призрачную листву — не густую, но сочную, отливающую на солнце серебром и бледной лазурью. На опушках, где вечно лежала ядовитая зелень мха, расцвели цветы. Не яркие и кричащие, а тихие, душистые: белёсые колокольчики, что звенели беззвучно, лиловые звездочки, распахнувшиеся к небу, будто ловя забытый свет. Воздух, тяжёлый от вековой пыли, очистился, наполнившись запахом сырой земли, хвои и сладковатым ароматом цветущей жимолости. Даже туман, верный страж, стал редеть и светлеть, превращаясь в лёгкую, золотистую дымку, сквозь которую пробивались лучи долгожданного солнца. Изредка, словно украдкой, доносился щебет — птица пела свою песню. Лес готовился. Готовился к приёму, сам не ведая, кого ждёт. Но Кимхан, погружённый в пучину своей немой муки, не видел чуда. Для него лес оставался прежним — вечной, серой темницей. Он бродил меж оживающих деревьев, не замечая, как молодая листва ласкает его плечо, не чуя аромата, что витал в воздухе. Весь мир преображался, ликуя втайне, а он, его хозяин, был глух и слеп, ибо весь был обращён к тому, кто находился за пределами его царства. И было так, пока в то лето, что стало первым во власти нового короля, чертоги Мёртвого леса вновь не пересёк чужак, бывший уже здесь самым желанным гостем. В тот день, когда солнце стояло в зените и воздух дрожал от жары, на границе леса появилась фигура. Не испуганная, не заблудившаяся. Идущая твёрдым, осознанным шагом. На нём была лёгкая мантия цвета спелой вишни. Капюшон её был накинут на голову, скрывая лицо. Чужая жизнь, яркая и уверенная, вновь вторгалась в его уединение. Великая усталость, что стала сутью Бога, сменилась мгновенной настороженностью. Скользнула по нему тень прежней ярости. Как смеет этот смертный? Кимхан сделал шаг из тени вековой ели, намереваясь стать неодолимой преградой, леденящим видением, что обратит в бегство любого смертного. И в тот миг путник скинул капюшон. Время, и без того замедленное в этих краях, остановилось вовсе. Это был он. Порче. Но не тот испуганный мальчик с глазами, полными слёз, и не скорбящий юноша у одра отца. Перед Кимханом стоял юноша, прекрасный, как сама жизнь, что буйствовала вокруг. Солнце играло в его тёмных, вьющихся волосах, выхватывало благородные черты лица, позолоченные лёгким загаром. В глазах его, цветом напоминавших гречишный мёд, не было страха. Была решимость, любопытство и что-то ещё, словно неуловимая тоска по чему-то утраченному. Сердце Кимхана, давно лишённое биения, совершило в его груди немыслимое — оно затрепетало. Не болью, не яростью, а сокрушительной, всепоглощающей волной. — Ты снова здесь, — прозвучало, и голос его был ровным, но в самой его глубине дрожала сталь натянутой струны. — И снова заблудился, юный принц? Порче вздрогнул, но не отпрянул. Его взгляд встретился с бездонными глазами Бога, и в них не было ужаса. Было узнавание. Огромное, потрясающее. — Не заблудился. Я запомнил дорогу, — твёрдо ответил принц без капли сомнений. — И даже когда пытался, не смог забыть. Он сделал шаг навстречу, и алая мантия мягко колыхнулась. — Все эти годы я не мог выкинуть из головы нашу встречу. Лес будто звал меня. Манил обратно. Я читал книги, — продолжал Порче, и слова лились из него с жаром, с которым говорят о самом важном. — Легенды о лесных духах, о древних богах, о заточенных в деревьях душах. Но ни одна история, ни один миф… — он запнулся, ища слова, его взгляд скользил по лицу Кимхана, по его одеждам, по окружающему их странно ожившему лесу. — Ничто не могло сравниться с той правдой, которую я могу найти только здесь. Он замолчал, переводя дух. В его глазах горел неудержимый, пожирающий огонь познания. И в нём была та самая дерзость, что заставила когда-то Бога впервые откликнуться. — Я жажду знать, — выдохнул Порче. — Кто вы? И что вы делаете в этом лесу… или что этот лес делает с вами? Вопросы висели в воздухе, острые и неотвратимые. Кимхан смотрел в эти глаза, полные доверчивого, яростного любопытства, и чувствовал, как рушится всё. Века безмолвия, гордыня небожителя, сама суть его неприступности — всё это таяло, как лёд под солнцем, которое было в этом взгляде. Ибо тот, кто задавал эти вопросы, сам был ответом на все немые молитвы его неподвижного сердца. Вновь обратиться в бегство леденящим видом или грозным словом? Было бы то легко, да только сердце, закованное в вечность, сжалось в мучительном спазме. Нет. Не перед ним. Не перед тем, чей образ стал единственным светом в его беззвёздной ночи. Но и правды сказать не мог. Не мог раскрыть своё нутро и сорвать маску. Стало бы это ядом, что очертил бы между ними пропасть, через которую не перекинуть моста. — Я — страж этого места, — произнёс Кимхан, и слова эти были тихи, но весомы, как падение камня в глубокий колодец. — Не дух его и не бог. Порче не моргнул, лишь слегка наклонил голову, ловя каждое слово. — Этот лес болен, — продолжал Кимхан, его взгляд скользнул по ожившим, странным деревьям вокруг, будто впервые замечая перемены. — Древним, неизбывным проклятием. Оно отнимает жизнь у всего живого. Высыхает соки, выдыхает душу, обращает в прах. Я не даю болезни ползти за чертоги леса, но за это ношу в себе его яд. Моё прикосновение голой кожей смертельно. Потому и нельзя мне надолго покидать эти чащи. Смерть хлынет за эти деревья, к вашим нивам и очагам, а людям я никогда своей порчей не буду мил. Молчание, наступившее после его слов, было не тяжёлым, а прозрачным и хрустальным, как лёд на лесном ручье. В нём витало понимание, рождающееся не из страха, а из пристального, бездонного внимания. — Так вы не просто страж, — прошептал принц, делая шаг ближе. Опасно ближе. — Вы — его узник. И всё это время… вы были совсем один. Кимхан отвёл взгляд в сторону, к чёрным стволам, затянутым молодой листвой. — Здесь не бывает иначе, — ответил он, и в словах его не было ни жалобы, ни грусти, лишь простота, как закон природы. — Одинокие деревья, одинокие тропы. Одинокое небо над головой. Кто-то должен следить за порядком. Порядок этот не терпит свидетелей. — А имя? — робко спросил Порче, не отрывая от него взгляда. — У стража должно быть имя. Или… его тоже отняло проклятие? — Кимхан, — произнёс Бог, и зазвучало оно не эхом в пустоте, а обрело плоть и смысл, коснувшись воздуха между ними. — Это моё имя. Порче повторил его беззвучно. Потом кивнул — коротко, твёрдо. — Кимхан, — сказал принц уже вслух, и имя благодаря его устам впервые прозвучало не как скорбь, а как нечто живое, дорогое. — Значит… — он запнулся, и на его щеках выступил лёгкий румянец, странный контраст с его царственной осанкой. — Значит, это вы оставляли… подарки? Ветку рябины. Подснежники. Те прекрасные цветы… Вопрос был тихим, почти стыдливым. Кимхан почувствовал, как под перчатками ладони холодеют. Его требовали обнажить эту самую нелепую, самую мучительную часть его тоски, а он не мог устоять. Он медленно кивнул, не в силах лгать. — Они умирали, — просто сказал Кимхан. — Яд не различает. Даже красоту. — Вы дарили мне их, зная, что они умрут? — голос Порче звучал зачаровано. Магнетизм между ними нарастал. Порче сделал ещё один маленький шаг, сокращая дистанцию до почти неприличной. Кимхан не отступил. Он был зачарован, прикован к месту его присутствием. — Мне хотелось, чтобы они были, — ответил он, и это была самая честная фраза за всю его бесконечную жизнь. — Чтобы кто-то увидел их, прежде чем они станут воспоминанием о том, чего не было. Порче улыбнулся. Слабо, по-юношески застенчиво, но улыбка эта озарила всё вокруг ярче летнего солнца. — Я видел, — почти шепотом промолвил принц. — Спасибо вам. Они были прекрасны, даже когда увядали. И в этот миг в каменной груди Бога Смерти что-то дрогнуло, сжалось, а затем распахнулось навстречу теплу, которого он не знал никогда. Это была не надежда на невозможное. Это была надежда на то, что эти мгновения, этот разговор, этот взгляд — не сон, а немыслимая реальность. С той поры мерилами времени стали не фазы луны, а их встречи. Каждый день, когда солнце достигало зенита, на границе леса появлялось алое пятно мантии. Лес, некогда неприступный, теперь будто раскрывал объятия. Ветви не тянулись, чтобы зацепить ткань, а мягко расступались. Деревья, одевшиеся в новую листву, шелестели приветственно, а птицы заводили свои песни, словно желая угодить гостю. Туман же вовсе исчез. Кимхан был очарован. Не просто привязан — заворожён. Каждый день он ждал этого момента, когда в серую ткань его вечности вплетётся золотая нить живого присутствия. Он ловил отблески солнца в тёмных волосах Порче, следил за игрой эмоций на его прекрасном лице, слушал его голос, звонкий и ясный, нарушающий вековую тишину. В этом юноше плескался свет — не ослепительный и жгучий, а тёплый, ясный, как утро на росе. А Порче манила сама невозможность Кимхана. Его загадочность, эта печальная, величавая маска, под которой, как чудилось принцу, скрывалась бездна неизведанного. Он тянулся к этой тишине, к этой силе, как цветок тянется к редкому лучу в тёмном лесу. Они находили укромные поляны, где свет пробивался сквозь новую листву, и говорили. Говорили обо всём. Порче, с жаром юного учёного, рассказывал о прочитанных книгах: о сказочных мирах за горами, где драконы стерегут сокровища, о невиданных морях, где поют сирены и спят на дне древние города, о звёздах, которые, как гласили мудрецы, были живыми светилами иных царств. — Ты каждый день сбегаешь сюда. Разве во дворце не хватятся второго принца? — спросил однажды Кимхан. Но отнюдь не потому что наскучила ему компания Его Высочество. Из страха, что в их сокровенные моменты вплетутся чужаки. — Второй принц — это как вторая луна на небе, — ответил Порче с лёгкой, почти невесомой горечью. — У трона есть солнце — мой брат, король Порш. Его свет затмевает всё. Моя же роль — быть приятным фоном. Украшать двор своими манерами и не задавать лишних вопросов о политике. Если я вовремя являюсь на официальные приёмы и не позорю род своим поведением, моё отсутствие в остальное время мало кого беспокоит. Тогда эти слова, сказанные так просто, открыли Кимхану новую грань в том, кого он любил. Не просто прекрасного, любознательного юношу. А того, кто и сам был одинок в толпе, кто искал убежища от бремени своего положения. Их одиночества, столь разные, оказались созвучны. Их встречи стали для обоих сердцебиением нового мира. Когда Порче смеялся, Кимхан чувствовал этот звук где-то глубоко внутри. Когда Кимхан, преодолевая привычку к молчанию, делился редким наблюдением — о том, как ложится иней на паутину, или о том, какая тишина бывает перед рассветом, — Порче слушал, затаив дыхание, и в его глазах отражалось такое безраздельное внимание, что Богу казалось, будто он впервые видит эти вещи сам. — А ты веришь, будто звёзды — это человеческие души, покинувшие этот мир? — спросил как-то Порче, глядя в просвет между ветвями на бледнеющее дневное небо. — Я верю, что у всего, что заканчивает свой путь, должна быть точка, куда оно падает, — ответил Кимхан, следуя за его взглядом. — Звезда ли, жизнь ли. А что там, в этой точке — покрыто густым мраком. — Жутковато, — усмехнулся Порче, но без страха. — И красиво. Как будто смерть — это не конец, а просто… другой способ быть видимым. Сверху. Кимхан промолчал, но в душе его что-то ёкнуло от этой простой, детской мудрости. Другой раз речь зашла о морях. Порче, разгорячённый, вскочил на большой камень, представляя себя капитаном. — И представь, волны выше башен! А на дне — города из белого коралла, где поют рыбы с голосами девушек! В книгах пишут, что есть рыба-луна, которая плывёт за кораблями и предсказывает судьбу по тому, с какой стороны она показалась! — Рыба-луна, — повторил Кимхан, и на его обычно неподвижных губах дрогнуло подобие улыбки. — Значит, даже в пучине есть свои светила и предсказатели. А что эта рыба предсказывает? Гибель или спасение? — А вот это уже от капитана зависит! — весело воскликнул Порче, спрыгивая вниз. — Если он мудр — увидит в ней знак повернуть. Если глуп — сочтёт за простую рыбу и попадёт в бурю! Он жестикулировал, размахивая руками, увлечённый своим рассказом. И в пылу повествования, отступая широким шагом, чтобы изобразить, как корабль откатывается от чудовищного вала, он не заметил старый, скользкий от мха корень. Пятка его поехала назад, равновесие было потеряно мгновенно и нелепо. Порче неловко взмахнул руками, уже не для красоты жеста, а пытаясь ухватиться за воздух. В ту же долю секунды, когда его тело пошатнулось, Кимхан, стоявший позади, в ужасе отпрянул. Порче с глухим стуком шлёпнулся на спину в густую траву. Он лежал, уставившись в зелёный полог листвы над головой, несколько секунд приходил в себя, больше от потрясения, чем от боли, потом медленно приподнялся на локтях. Его взгляд нашёл Кимхана. Тот стоял теперь на шаг дальше, в его тёмных глазах бушевало что-то неуловимое и стремительное — не страх за юношу, а ужас перед иным исходом. Перед тем, что могло случиться, если бы дистанция оказалась меньше. Порче не сказал ничего. Он просто смотрел, и понемногу в его понимающем взгляде детское недоумение сменилось горьким, взрослым осознанием. Он понял не то, что его не поймали. Он понял почему. — Прости, — выдохнул Порче со стыдом и сожалением. — Я должен был быть осторожнее… — Не надо извинений, — прервал его Кимхан. — Ты не виноват. Вина… в природе вещей. И в моей природе. Порче медленно поднялся, обтряхивая брюки и рукава рубашки. А в глазах его уже бушевала буря. — Так не может продолжаться, — тихо сказал Порче. — Мы… мы должны как-то… обозначить границу. Чтобы это больше не повторилось. Кимхан кивнул. Мысль была мучительна, но необходимой. — Десять шагов, — предложил он неожиданно. — Между нами всегда должно быть десять шагов. Порче оценил расстояние, отмерив глазами, а потом посмотрел на Кимхана. — Десять шагов, — кивнул в согласии принц. — Чтобы быть рядом. Но не коснуться. Да? — Да, — ответил Кимхан, и в этом коротком согласии было больше боли, чем в тысяче отказов. — Именно так. В тот день их разговор стал тише. Между словами теперь висела невысказанная боль. Они сидели на поваленном стволе, покрытом мхом, и между ними лежала целая вселенная невозможного. Порче смотрел на траву у своих ног, а Кимхан — на тонкие, изящные пальцы принца, лежавшие на коленях. Он представлял, какими они были бы на ощупь. Тёплыми. Живыми. И знал, что его собственное прикосновение оставило бы на этой коже лишь холод. Манило их друг к другу сильнее всего на свете. Но прикасаться было нельзя. Правило десяти шагов стало законом. И этот закон рвал душу Бога Смерти на части каждый раз, когда он видел, как солнечный луч ласкает щёку Порче, и понимал, что никогда не сможет повторить этого жеста. Его любовь, такая всепоглощающая, упиралась в собственную, неумолимую природу. Он мог дарить лишь увядшие цветы и слова. А жаждал — отдать своё безвременное внимание, свою вечность, своё молчание, облечённое в простое, человеческое — положить руку на плечо, отвести прядь волос со лба, коснуться. О том, каковы были губы принца на вкус, он запрещал себе даже думать. Однажды Порче пришёл не с пустыми руками, а с настоящим сокровищем. Нёс он нечто, бережно замотанное в кусок ткани, прижимая к груди. Торопливо бежал по опушке, с нетерпением показать. — Кимхан, я вчера читал такую интересную книгу!.. — начал он, не в силах скрыть волнения. — Неужели? — его восторг Бога позабавил. — И о чём же она? Принц, в заученных десяти шагах от него, остановился, опустился коленями на траву и с нежностью раскрыл книгу. — О Богине Гроз, что влюбилась в Океан! — восторженно ответил Порче, и восхищение его было необъятно, но он тут же поумерил пыл, стушевался. — Только история её была печальна, сердце Океана было отдано другой… Но мне всё равно очень хотелось показать тебе! Он раскрыл книгу на странице с изображением величественной небожительницы, метающей грозы над океаном, что плескался у её ног. Иллюстрация была искусной, полной синих и серебряных красок. Но глаза Кимхана скользнули не по ней, а по тонким пальцам Порче, лежавшим на полях, по едва заметному залому страницы, который тот бережно разглаживал. — Она… прекрасна, — сказал Кимхан, и в его голосе звучала не лесть рисунку, а нечто иное. — Возьми, — вдруг предложил Порче, и голос его дрогнул от смелости этого жеста. Он медленно, с особым почтением, закрыл книгу и несмело пододвинул ближе. — Посмотри сам. Кимхан смотрел на лежащий на камне фолиант, на этот кусок чужого мира, проникший в его владения. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию ровно настолько, чтобы протянуть руку. Его пальцы в чёрной перчатке коснулись переплёта. Книга была тёплой. Тепло это шло не от солнца — оно исходило изнутри, от страниц, вобравших в себя жар ладоней Порче и, быть может, жар его увлечённого сердца, пока он читал. Кимхан поднял её, однако не спешил открывать. Он просто держал, чувствуя под кожей перчатки этот слабый, драгоценный отзвук жизни. Открыл он её не на той странице. Медленно перелистнул несколько листов, и пальцы его скользили точно по тем же дорожкам, что и пальцы Порче. Он видел следы внимания — подчёркнутую строчку, крошечное пятнышко от воска свечи в углу. Он читал не слова, а историю прикосновений. Это был самый интимный диалог из всех возможных. Наконец, он нашёл ту самую иллюстрацию. Смотрел на неё долго, давая себе время впитать не только краски, но и этот мимолётный контакт. — Да, — сказал он тихо. — История печальна. Но рисунок… он полон силы. Кимхан положил книгу обратно на траву и отступил на свои законные десять шагов, а Порче, всё это время наблюдавший, затаив дыхание, не удержался. Он склонился над книгой и положил свои ладони поверх переплёта — точно на те места, где только что лежали пальцы Кимхана. Он закрыл глаза, будто пытаясь через кожу и бумагу ощутить то самое прикосновение. Так родился их тайный ритуал. На следующий день Порче принёс гладкий, отполированный водой голыш. — Он напоминает луну в полнолуние, — пояснил он, кладя камень на пограничный валун. Кимхан взял камень. Держал его в ладони, пока тот не согрелся от искусственного тепла его заточения, а затем вернул. Порче немедленно схватил его, сжал в кулаке, будто черпая из него прохладу, которую оставило после себя прикосновение. Потом была засушенная веточка лаванды, всё ещё хранившая слабый запах. Был листок пергамента с нотными знаками любимой мелодии Порче. Каждый раз — обмен. Кимхан впитывая тепло всего, что давал Порче, а Порче, забирая обратно, искал на них невидимый след Кимхана, прикасаясь к тем же точкам, сжимая те же изгибы. Это не было прикосновением кожей к коже, но было будто даже глубже. Их любовь, наткнувшись на непреодолимую стену, нашла окольный путь. Это был их собственный, тайный шифр, в котором самое большое расстояние рождало самую трепетную близость. И била их болью осознанная потеря — та, что могла бы быть, но никогда не будет. Но Кимхан, глядя на Порче, на лёгкую улыбку, озарявшую его лицо, на доверчивый блеск глаз, не мог просить о большем. Ибо даже это — видеть его, слышать его смех, подобный звону хрустальных струй, наблюдать, как он читает вслух в тени старого дуба, склонившись над страницами, — было чудом, немыслимым даром, украденным у самой судьбы. Счастье их длилось, казалось, вечно. Оно пронеслось через сочную зелень лета и достигло самой золотой осени, когда лес окрасился в огненные цвета, будто вторил пламени, что горело в их сердцах. Но именно в эту пору изобилия и покоя, как ядовитый гриб после дождя, из тёмных щелей мира пополз слух. Сперва тихий, как змеиный шепот, потом громче, набирая силу в корчмах и на рыночных площадях. Поговаривали, будто Его Высочество второй принц Порче связался с тёмными силами. Что он водится с колдуном из Мёртвого леса — существом, что высасывает жизнь из земли и насылает мор на скот. Что принц одурманен, продал душу, и теперь скверна через него может проникнуть в самое сердце королевства. Слух долетел до высоких стен дворца и упал прямо в ноги правящего государя Порша. Король, чьё правление держалось на порядке, силе и безупречной репутации рода, воспринял это не как сплетню, а как удар по самой основе своей власти. В его суровых, расчётливых глазах брат-мечтатель превратился в проблему, которую следовало устранить — ради блага страны и чести семьи. И вот однажды Порче прибежал в лес не с книгой и не с улыбкой. Он влетел на поляну, нарушая тишину не радостным смехом, а прерывистыми, глухими всхлипами. Лицо его было бледным, глаза — красными и огромными от слёз и ужаса. Он едва не пересёк черту в десять шагов, но привычка оказалась сильнее отчаяния — он замер на краю, весь дрожа. Кимхан, застывший на месте, почувствовал, как всё в его груди сжалось в ледяной комок. Он видел эту боль прежде — на пепельном лице у тела отца. Но то была скорбь, тихая и глубокая. Это же был ужас. И он бы уничтожил каждого, кто заставил столь прекрасные глаза омрачиться слезами. — Че? — его голос прозвучал непривычно тихо, осторожно, будто боясь разбить хрустальную фигурку, стоящую на краю пропасти. — Что случилось? — Он… он знает, — выдохнул Порче, было это сорванным шепотом, полным слёз. — Брат. До него дошли слухи. О тебе и о лесе… Он замолчал, сжав пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. — Говорят, тут водится нечисть. Тёмный колдун, что крадёт души и насылает на селения страшную хворь, — Порче горько усмехнулся, коротко и беззвучно. — Брат не может допустить, чтобы с нашим именем связывали такое. Он собирает охотников с благословленным оружием, чтобы… прочесать лес. Очистить. Слова падали, как камни, в тишину между ними. Кимхан не шелохнулся, но его безмолвие стало иным — тяжёлым, как свинец. — А меня… — в печали принца прорвалась щели, и сквозь неё хлынула вся его юношеская, беспомощная ярость и боль, — меня он отправляет в монастырь. На северную скалу. Говорит… подумать о душе. Отречься от дурного влияния. Пока не образумлюсь. Кимхан опустил глаза. Вот оно. Горький, неизбежный плод его эгоизма. Он допустил рядом с вечным холодом живое дыхание. Невинность, которую он впустил в свою цитадель, теперь сама была приговорена. Это была несправедливость, доведённая до абсурда. Он, источник конца, невольно стал причиной конца для единственного, чей рассвет он хотел бы видеть вечно. — Тогда всё кончено, — прозвучал голос Бога Смерти, и был тихим, но в нём не было смирения. — Ты больше не придёшь сюда. Никогда. Принц вздрогнул. — Что? Нет, я… — Ты вернёшься в свой мир, — продолжал Кимхан, неумолимо. — Убедишь брата, что всё это — выдумки. Что ты просто увлекался старыми книгами и забрёл не туда. Что ты молод и глуп, но теперь всё понял. Что больше сюда ни ногой. Готов был Бог на всё — лишь бы убрать его подальше от эпицентра своей проклятой природы. — Ты же знаешь, я не смогу! — вырвалось у Порче. — Я не смогу просто… забыть. Жить как раньше. Дышать этим дворцовым воздухом, зная, что здесь… — Ты должен, — прервал его Кимхан. — Это единственный выход. — Не проси меня выбирать, — прошептал принц с отчаянием, — между ложью, которая продлит мои дни… и правдой, которая их оборвёт, — он медленно покачал головой. — Я не знаю, что страшнее. Но я знаю, что не могу предать это. Не могу назвать свои чувства выдумкой. Они могут заточить меня в камень, но слова из моих уст не вырвут. — Тогда они вырвут из тебя всё остальное. — Кимхан оскалился. Но едва ли на принца. Гнев был обращен на тех, кто вынуждал их чувствовать всё это. Кто вынуждал расстаться. — Не заставляй меня нести ношу ещё тяжелее, чем есть сейчас. Уходи и не возвращайся. Храни всё, что было между нами, не более, как странный сон. — А ты? — Порче смотрел на него, и в его взгляде вдруг мелькнуло осознание, страшное и горькое. — Что будешь делать ты? Они же всё равно пойдут искать тебя! — Пусть идут, — равнодушно ответил Кимхан. — Их святой огонь погаснет, не коснувшись и моей тени. Их кресты и молитвы — детские игрушки против вечности, которой я являюсь. Меня нельзя изгнать из места, которое есть я сам. Порче молчал, и слёзы снова навернулись на его ресницы, но теперь они были тихими, признающими поражение. Он понимал железную логику в словах Кимхана. Понимал, что упрямство сейчас — не доблесть, а эгоизм, который обернётся катастрофой для них обоих, но в первую очередь — для него самого. И для Кимхана — вечным раскаянием. — Значит… это всё? — голос его дрогнул, став тонким, как ледяная игла. — Всё, что было у нас должно превратиться… в сон? Кимхан не ответил сразу. Он смотрел на свой аленький цветок, понимая, что видит его в последний раз, а сейчас наблюдал ту самую хрупкую, драгоценную жизнь, которую должен был оттолкнуть, чтобы спасти. — Да, — прозвучало наконец, и это было похоже на звук захлопывающейся каменной двери в склепе. — Завтра ты проснёшься в стенах своего дворца и поймёшь, что всё это было сном, и будешь чувствовать, что ты был где-то очень далеко. И это будет правдой. Потому что этот лес и есть «очень далеко». Дальше, чем любая страна на карте. Порче закрыл глаза. Тяжёлые слезы скатились по его щекам, оставив на коже мокрые дорожки. Он больше не спорил. Силы покинули его. Всё, что оставалось — это горечь принятия. Принц просто опустил голову и кивнул, будто соглашаясь на невыносимый, но единственно возможный приговор. — Прощайте, Ваше Высочество, — промолвил Бог Смерти отрешённо, топя в себе боль более великую, чем даже был этот лес. Это было последней каплей. Порче задохнулся от внезапно подступившего к горлу рыдания. Слёзы лились ручьями, капая на алый плащ. Он плакал за все несказанные слова, за все несостоявшиеся прикосновения, за будущее, которое рассыпалось в прах. — Прощай, Кимхан, — сорвалось в рыдании. И тогда он сделал шаг. Потом другой. Медленно, неуверенно принц зашагал прочь. Он не обернулся. Не смог. Кимхан стоял неподвижно, пока силуэт принца не растворился в серой пелене тумана, вновь нависшего над лесом. Лес, лишённый голоса Порче, вернулся к своему первозданному, мёртвому состоянию. Цветы, что цвели для него, увяли в одну ночь, будто их век был отмерян длиной его улыбки. Золотеющая листва почернела и осыпалась с ветвей, обнажив их извечный, скорбный остов. Теперь это было не капище, а гробница — самая красивая и самая пустая из всех, что он когда-либо строил. Тянуло к нему Кимхана страшно, непреодолимо, но запрещал себе даже одним глазком на него посмотреть, снова в его жизнь даже невидимым свидетелем вмешиваться. Только скоро стала воля его крошиться под настойчивым напором тоски. Незримой тенью от проплывающей луны стал он пробираться за границы своего леса, завлечённый мучительным магнитом того единственного сердца, что билось в унисон с его беззвучной пустотой. И каждую ночь, стоя за тонким стеклом, наблюдал он, как в свете дрожащих свечей сидит его принц — прекрасный и печальный до невозможности. Сидит, уставившись не в книгу, а на гладкий камушек, лежащий на столе, будто в том холодном камне, хранившем отзвук двух прикосновений, таился последний осколок их потерянного мира. И вид этот был для Бога Смерти пыткой, ибо он знал — он сам наложил на эти прекрасные черты печать этой тихой, совершенной скорби. К вторжению чужаков он не готовился, но он ощущал его задолго до прихода — тяжёлую поступь людского страха, копящегося за туманной пеленой, звон точимых о нетерпение сердец клинков. И вот настал час, когда земля дрогнула под множеством чужих ног. Глухой топот, скрежет железа, рваные, наглые крики — всё это нагло вторглось в его владения. Они пришли. Охотники, закованные в сталь своих доспехов и своей слепой веры. Их лица были искажены не яростью, а холодным фанатизмом. В руках их поблёскивали лезвия из тёмного серебра, каждый дюйм которого был испещрён молитвами-заклятьями. Они пришли извести скверну, как они её называли. Стереть с лица земли само напоминание о нём. — Где же эта тварь? Лес будто глухой… ни птицы, ни зверя. — Колдовское место. Сама земля мёртвая. Чувствуешь? Воздух тяжёлый, дышать нечем. — Не страшись. Святое серебро и огонь прогонят любую нечисть. Найдём его логово, спалим дотла. Слова их долетали до него, падая, словно камни в стоячую воду векового колодца. Их бессовестное вторжение отзывалось в его вечной мерзлоте тихим, нарастающим звоном — не ярости, а холодного, беспощадного возмущения. Их слепой, тупой страх украл у него тот единственный лучик. Они потушили свет в глазах Порче, заточили его в каменную темницу собственного двора, а теперь осмелились прийти сюда, в его владения, чтобы осквернить даже это место. Тогда явил себя Бог Смерти по их смертные души. Туман стелился у его ног, словно покорный пес. Бледное, словно высеченное из лунного света лицо, тёмные одеяния, пожирающие отблески их факелов. Взгляд его, холодный и прозрачный, скользнул по охотникам, не выражая ничего, кроме вселенской, утомлённой скуки и глухой, копящейся досады. А те замерли, стиснув древки копий и рукояти мечей. Первобытный, животный ужас, древнее любых их молитв, сковал их гортани. — Убирайтесь, — прозвучал голос Бога, схожий с раскатом грома. — Пока я дарю вам эту милость. В нём не было злобы. Было лишь бескрайнее, утомлённое превосходство существа, для которого их присутствие было таким же незначительным, как ползание букашек по могильной плите. — Забирайте свой шум. Свой бряцающий страх. Ступайте туда, где ваши молитвы ещё что-то значат. Здесь им нет места. Предводитель охотников, мужчина с лицом, закалённым в боях и ожесточённым верой, выступил вперёд, высоко подняв тяжёлый серебряный крест. — Замолчи, исчадие! — рявкнул он, но в крике проступила трещина. — Мы здесь по воле короля и с благословения самого неба! Мы изгоним тебя, скверну! Вернём эту землю живых! Он не ответил словами. Вместо этого охотники узрели кое-что другое. Священный крест в руках предводителя, отлитый из чистейшего серебра, вдруг потемнел, словно коснулся расплавленной смолы. По его поверхности поползли тонкие, ядовито-зелёные прожилки, а с начеканенного лика святого медленно, с тихим шипением, начала сочиться чёрная, густая жидкость, пахнущая тлением. Рука мужчины задрожала от внезапно пронзившего холода. В ту же секунду другой охотник, более юный и рьяный, в испуге выплеснул из фляги святую воду, освящённую в главном храме королевства. Капли, долетевшие до подола тёмного одеяния Бога Смерти, не оставили и следа. Но те, что упали на землю у его ног, впились в почву с резким, болезненным шипением, будто раскалённое железо в снег. Оттуда поднялся едкий дымок, и на мгновение обнажилась чёрная, безжизненная глина — истинное лицо земли под его властью. Кимхан не пошевелился, лишь наклонил голову, со скукой наблюдая за этим, как за неудачным опытом. В его молчании была страшная, уничтожающая ясность: их оружие здесь не имело силы. Их святыни умирали при одном его присутствии. — Вы называете это жизнью? — прорезал он наконец тишину, и прозвучала не усмешка, а ледяное, безграничное презрение. — Ваша «жизнь» — это шум, смрад и слепой гнев. Вы принесли её сюда, как болезнь. Вы уже отняли у этих земель единственную жизнь, что имела в них цену. И теперь пришли отнять у меня… что? Покой? Тишину? Моё право быть тем, чем я являюсь? Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Словно просто желая рассмотреть их получше. Охотники, как один, отпрянули, спотыкаясь о корни. — У вас есть сердца, что пока ещё бьются. Уносите их прочь. Пока я не разглядел в них ничего, кроме праха, которым они вскоре станут. Предводитель, побледневший, но не сломленный, заставил себя выпрямиться. Его вера, переплавленная в фанатизм, оказалась крепче страха. — Не слушайте его! Он лжёт, одурманивает! Он — сама смерть! — закричал он, оборачиваясь к своим. В его глазах вспыхнула та самая истеричная ярость, что рождается от бессилия. — Вперед! Огнём и сталью! Во имя короля и небес! И вот, когда страх их, доведённый до немоты ледяным спокойствием Бога, перешёл ту грань, за которой начинается безумие, — родилась неконтролируемая агрессия. С воем, сорвавшимся с десятка глоток, ринулись они вперёд, подняв к небу серебряные клинки и пылающие головни. Исчез строй, забылись молитвы. Осталась лишь одна, простая и дикая мысль — уничтожить, растоптать, стереть с лица земли это дьявольское отродье. Но не отступил Бог Смерти перед этим шквалом. Рука его не поднялась для удара — она лишь взметнулась, словно отмахиваясь от докучливой мошкары. И стало чудо, страшное в своей простоте. Факелы, что несли в себе очищающий священный огонь, начали гаснуть. Их пламя тихо сворачивалось, будто усталое, и превращалось в чёрные ленты дыма. Серебряные клинки, занесённые для священной битвы, вдруг отяжелели в дланях, будто выкованы были не из металла, а из свинца вековых грехов. Лезвия их мгновенно покрылись густой, рыжей проказой ржавчины. Но ослеплённые жаждой, охотники, не чувствуя тяжести оружия, не видя тления, бежали вперёд, будто сама смерть перестала быть им страшна. И в тот самый миг, когда эта слепая волна должна была разбиться о скалу его вечности, в серой мгле безумия сверкнула алая мантия. Яркая, живая, подобно капле крови, упавшей на снежное поле. Влетел он на поляну не как воин — как последняя надежда. Его Высочество Порче. В очах, широко раскрытых, горел не страх, а та решимость, что сильнее страха. Стремительным, отчаянным броском пересек он пространство и встал меж двумя безднами — безумием людским и безмолвием божественным. — Стойте! — прогремел его голос, обретший внезапную твёрдость. — Я, ваш принц, приказываю вам! Опустите оружие! Явилось видение это столь внезапно, что сама ярость охотников споткнулась и замерла. Узнали они черты принца. И смятение, смешавшись с ужасом, застыло на их лицах. Предводитель же, чья вера была крепче железа, остолбенел, уставившись на него, как на восставшего из кошмаров призрака. — Ваше Высочество?! Что вы… — Я сказал: бросьте оружие! — перебил его Порче приказом. Он обвёл взглядом замерших людей, и в его позе была вся власть его рода. — Этот лес находится под моей защитой. Ваши клинки занесены не на колдуна, а на силу, что веками отводила от ваших жён и детей чёрную немочь. Выполняйте приказ — покиньте лес немедленно и вернитесь в столицу. И тогда за его спиной, из той самой бездны тишины, прозвучал голос, в котором ледяное равнодушие сменилось чем-то более страшным — живым ужасом. — Ты… — прошипел Кимхан, и слово это было вырвано из него, как клятва нарушенного запрета. Он смотрел не на охотников, а на алый плащ, заслонивший собой весь мир. — Ты не должен был сюда приходить. Я запретил. — Я видел из окна, как отряд выдвигался к лесу, — возмутился Порче этим обвинением. — Я не смог просто сидеть, зная, что они идут за твоей головой! Его Высочество Порче говорил с посланником тьмы, и для охотников это стало последней каплей. Предводитель ахнул, и в его глазах вспыхнула не растерянность, а гнев узревшего самое страшное. — Ваше Высочество, вы… вы говорите с ним? — охотник сделал шаг вперёд, простирая руки, будто пытаясь образумить ребёнка. — Очнитесь! Взгляните! Это же сама скверна! Она говорит с вами! Она одурманила ваш разум! Вы должны отступить, позволить нам выполнить долг! Другие охотники зароптали. Страх перед принцем боролся в них с фанатичной убеждённостью. Некоторые опускали взоры, не решаясь смотреть на это кощунство — принц, защищающий чудовище. — Нет, — твёрдо ответил Порче. — В этом лесу нет ничего, что нужно изгонять. Ваш единственный долг сейчас — отступить, пока не пролита кровь, за которую вам придётся отвечать перед самими небесами. — Порче, уходи сейчас же, — Кимхан вновь постарался вразумить королевича. — Пока они ещё видят в тебе принца. Порче обернулся. — Я уже сделал свой выбор, когда переступил границу леса, — ответил он так же твёрдо. — Мой долг — остановить кровопролитие. И защитить того, кто этого заслуживает. — Они не увидят в тебе защитника! Они увидят предателя! — сердился от отчаяния Бог. — Твоё место не здесь. Уходи. Но едва ли принц его слушал. — Я уже здесь. И я не брошу тебя одного с ними. И в этот миг, глядя на этот прямой, алый силуэт, заслонивший его от мира, Бог Смерти понял. Окончательно и бесповоротно. За все долгие века своего пути, за все забытые эпохи, что он отмерял по последним вздохам других, он нашёл наконец небывалое чудо. Оно не боялось его мрака. Оно слушало его молчание. Малая, тёплая искра жизни, назвавшая его по имени. И в его холодном, пустом нутре проросло что-то запретное. Любовь. Невыносимо сильная, острая, как первый глоток воздуха для утопленника. И лишь теперь, глядя на лик его, Кимхан осознал всю глубину своего заблуждения. Он думал, что беда лишь в его прикосновении, но никогда со своей вековой мудростью так не ошибался. Его проклятие было глубже кожи. Оно было в нём самом. Быть Богом Смерти значило нести конец не только ладонью, но и самой своей сутью. Всё, что приближалось к нему, влекомое его вниманием, обрекалось на горе и гибель самой неумолимой логикой мироздания. Разве не он стал причиной этих слухов? Разве не из-за его немыслимой слабости, позволившей цветку прорасти в камне, Порче лишился покоя, стал изгоем в собственном доме? А теперь он здесь. Стоит между ним и сталью не потому, что силён. А потому, что связан. Связан незримыми, отравленными нитями этой самой любви, что Кимхан позволил себе почувствовать. Он навлек на него эту беду. Порче был здесь, готовый принять удар, потому что Кимхан — Бог Смерти. И связь с ним не могла пройти даром. Она всегда, неизбежно, влекла за собой расплату. И расплачивался сейчас не он, вечный и незыблемый. Расплачивался тот, кого он любил. Тот, чью жизнь он, в своём ослеплении, назвал чудом, не поняв, что для чуда он — самая страшная из угроз. Порче смотрел ему в глаза, в глаза самой смерти, да только с той светлой наивностью и чистейшей любовью, будто не представлял даже, сколько угасших жизней видели глаза напротив. Но это не правда. Он понимал всё. Как и понимал ту страшную цену, что они оба уже заплатили и заплатят ещё. — Я не жалею, — выдохнул Порче, и слова эти были тихи, но ясны, как первая капля дождя после долгой засухи. — Ни об одной нашей встрече. Даже о последней. Из-за спины Порче, из сгустившейся тени метнулось движение. Не крик, не предупреждение — только сдавленный выдох и свист рассекаемого воздуха. Клинок, уже почерневший от соприкосновения с проклятием, но от этого не менее острый, пронзил пространство. Меч пронзил тело принца. Удар был точным, смертельным, пронзающим насквозь. Порче вздрогнул. Глаза его на миг широко распахнулись, не от боли — от шока, от внезапности прерванной мысли. Его взгляд, всё ещё прикованный к лицу Кимхана, наполнился не ужасом, а чем-то иным: странным, прощальным светом. Как будто он увидел в глазах Бога то, что искал — подтверждение своей правды, своей жертвы. Он не упал сразу. Он замер, пронзённый сталью, всё ещё смотря в бездонные глаза Кимхана. Из его приоткрытых губ вырвался не крик, а лёгкий, прерывистый выдох, похожий на начало слова, которое так и не будет сказано. Предводитель выдернул клинок, и тело Порче наконец дрогнуло, потеряв опору. Пал он, не как герой в балладе, а как сломанный цветок, что ветер сносит со стебля. Он рухнул на колени, а потом — навзничь, прямо у ног Бога Смерти. Алая мантия расползлась вокруг, как кровавая лужа. И сам он стал истекать ею — живой родник, бьющий из-под тёмного серебра, с каждым ударом сердца источающий жизнь на мёртвую почву. — Его Высочество стал носителем духовной чумы. Скверна безвозвратно охватила его душу, — сказал охотник своим собратьям, убирая в ножны меч, чей клинок запятнан был юной кровью. — Королю доложим, что принц пал, защищая лесного демона. Отчистить сердце его от дьявольских чар не удалось. Кимхан смотрел на истекающее кровью тело принца у своих ног. Смотрел, как по засохшей листве, покрывшей лесную землю, растекаются алые лужи. Осознание к нему пришло не сразу, не мыслью, а чем-то глубже и страшнее — безмолвным раскатом грома в пустоте его существа. Он ощутил его самой сердцевиной того, что он есть. И что-то вспыхнуло в нём. Сошёл Бог Смерти в ту же секунду с ума, а Мёртвый лес отозвался на боль хозяина. Земля вздрогнула не с грохотом, а с глубоким, скорбным стоном, будто под корнями пробудилось и закручинилось нечто древнее и огромное. Этот стон прошел не по воздуху, а по самой плоти мира, заставив содрогнуться камни и кости давно усопших тварей. Деревья с грохотом смыкались, но это было не движение ветвей — это были сами исполины, чьи стволы, черные и скрюченные, столетиями вросшие в одно место, вдруг пошатнулись и пошли, выламывая корни из-под земли. Пути отхода не просто исчезли — они были стерты, вычеркнуты самой геометрией пространства, превратившегося в темницу. Воздух загустел. Туман становился чёрным и плотным, как смола. Он не стелился — он наливался, как тяжёлая, жидкая ночь, поднимаясь от самой земли. Лип к коже, забивался в лёгкие, глушил любой звук, превращая мир в слепое, удушающее варево. В нём гас свет, таяли очертания, растворялась сама реальность. Охотники не кричали. У них не было на это ни времени, ни воздуха. Лес пожирал их, не давая право на последнее слово. Это не была месть. Месть смаковала бы их страх, лелеяла их боль. Это было возмездие иного порядка. Это было стирание ошибки. Словно властелин вселенной, узрев на безупречном холсте вечности уродливую, нелепую кляксу, одним движением мысли стёр её с полотна. Кляксы, осмелившейся уничтожить единственную краску, имевшую значение. Ошибки, приведшей к гибели единственно ценного. Когда последняя капля крови пропитала лесную почву, получив расплату, вихрь стих, будто и сам он погрузился в скорбь. Чёрный туман, отяжелев от горя, осел на землю и замер. И в этой гробовой, совершенной тишине остался лишь один звук — хриплый, прерывистый выдох, похожий на шелест порвавшейся шёлковой нити. Кимхан стоял, как изваяние из тёмного льда, и смотрел. Смотрел в ужасе, который был новее и страшнее любого из его бесчисленных веков. Он видел, как грудь принца слабо и неровно вздымается, как пальцы его, окровавленные, шевелятся, цепляясь за листву. Порче ещё дышал. Тогда рухнул Бог Смерти на колени, склонившись над угасающим светом, и в глазах его, тех бездонных озёрах вечного покоя, бушевала теперь мука, которой не было названия. Он нарушал свой же главный закон — закон десяти шагов, ту незримую черту, что отделяла его гибельную суть от всего живого. Он переступил через неё, чтобы оказаться рядом, и само пространство застонало от этого кощунства. Мечтал об этой близости Бог всем своим существом, да только век был бы готов ещё себе отказывать, лишь бы не случилось это. Хотел он молить не оставлять, не уходить, да только слова застряли у него в горле комьями ледяного стекла. Он только смотрел. Смотрел, как тускнеют глаза, в которых он впервые увидел себя не как конец, а как кого-то желанного. — Холодно, — выдохнул Порче, и в этом слове не было жалобы, а лишь тихое изумление перед разлукой. И тогда на его бледных, залитых кровью губах зародилась улыбка. Он поднял руку, и движение это было подобно распускающемуся в лютый мороз цветку — невозможному, хрупкому и прекрасному. Он коснулся щеки Кимхана. И вселенная перевернулась. Холод, знавший лишь пустоту, впервые ощутил прикосновение жизни. Той самой жизни, что всегда ускользала от него, как вода сквозь пальцы. Теперь она дарила ему себя в последний раз, жгучим и нежным прикосновением уходящей души. Пальцы Порче, слабея, обвили его шею, притягивая к себе. — Пусть это будет моим подарком тебе, — прошептал он, и дыхание его пахло медью и полынью. — Пусть ты запомнишь не холод, который несешь, а тепло, которое познал. И он поцеловал его. Не было в том поцелуе страсти — была лишь бесконечная, щемящая нежность и горечь прощания. Кимхан чувствовал, как последнее дыхание Порче перетекает в него, как последняя капля света. Он чувствовал, как трепет угасающего сердца отзывается в его собственном. И в тот миг, когда дыхание Порче оборвалось, превратившись в легкий выдох в его рот, Кимхан понял. Он не просто потерял его. Он принял в себя его смерть, как ещё одну душу. Она теперь была внутри. Частью его. Вечным якорем, навсегда пригвоздившим его к этому мгновению. А потом из груди Бога Смерти вырвался звук. Не крик, не рёв — это было нечто, раздирающее саму ткань реальности. Звук, в котором смешалась ярость вселенной, скорбь распадающейся вечности и невыносимая боль потери. Он подхватил тело Порче, прижал его к своей груди, что никогда не согреется, вцепился пальцами в алую ткань, тряся его, пытаясь вдохнуть в него хоть крупицу своего ледяного бессмертия, но тщетно. Он целовал холодный лоб, синие губы, сомкнутые веки, и с каждым прикосновением хоронил еще одну надежду, которой у него никогда не было. Небеса молчали. Лес замер. Вселенная отвернулась, не в силах вынести вид того, как Бог, чьё имя — конец, познаёт горечь собственного предела. Кимхан сжимал тело в своих объятиях, кричал в беззвучную тьму, а с его щек, впервые за всю бесконечную череду веков, скатились слёзы. Они падали на бледное лицо Порче, смешиваясь с его кровью, оставляя на нём следы — следы горя, которое теперь будет длиться вечно. Следы любви, которая опоздала на одно-единственное, последнее биение сердца. И так говорится в легендах, с той поры сам лес заболел скорбью. Он не умер — сошёл с ума от боли своего владыки. Деревья там более не спали чёрным сном, а стонали, скрипя на ветру. Туман, что прежде был простой непроглядной пеленой, теперь обрёл форму: то проступит в нём бледный овал лица с тёмными глазами, то мелькнёт отблеск алого шелка. А ветер, чей голос был лишь холодным дыханием, завывал обрывками их разговоров — в полночь повторял слова, что никто, кроме них, не слышал. Обрёл тогда Бог Смерти новое, страшнейшее из бессмертий — бессмертие памяти. Не смог он последовать за тем единственным светом, что посмел озарить его вечный мрак, и был проклят вечностью на скитание. Казнью его стало — помнить. Помнить весну во взгляде, что обратился к нему без страха; помнить звук смеха, разорвавшего вековую тишину; помнить прикосновение нежной ладони к своей ледяной щеке. И с тех пор скитается он по опустевшему миру, неся в душе не благодатную пустоту, но полную до краёв чашу страдания. Вся вселенная для него ныне — лишь золоченая рама для одного-единственного, навеки утраченного лика. И нет ему покоя, ибо вся жизнь его стала бесконечным мигом между последним вздохом возлюбленного и тем поцелуем, что стал для Бога и единственным раем, и вечной гиенной огненной. Если будете проходить мимо того леса, путники, не ищите в нём покоя. Прислушайтесь к скрипу ветвей. Это не дерево о камень трётся — это стонет само сердце того, кто познал любовь лишь для того, чтобы понять, что такое истинная, беспросветная погибель. И коль не видели, так поверьте: нет в мире печальнее полюбившего Бога смертного.