Every Sight You Take (Каждый твой взгляд)

Они говорили, что я ее покорил. Что я — владыка, а она — дикая волна, которую нужно обуздать. Глупости. Разве можно покорить бурю? Ее имя было… впрочем, имя не важно. Она была из древнего племени, тех, кто помнил мир до нас. Сестер было шестеро — три девы с волосами цвета серебра, который только и появляется, когда Луна Селена касается моря своей ладонью. Три — молниеокие, страстные и яростные как сама стихия. И самая красивая из трех была она. Ее волосы — золотые вихри, увлекавшие за собой свет. Сколько их, пленниц, океанид и речных нимф, утомленных борьбой, уступили могучим богам-победителям, но эти — нет, никогда. Я наблюдал за ней, когда она стояла над океаном, гордая, сильная своей правдой. Вы слышали истории? О ее дикой красоте, что сводила с ума даже солнце. Он бы свернул с неба и примчался бы к ней на своей колеснице, он бы спалил ради нее мир, если мог. Я видел это в его взгляде. И она видела, и смеялась так, что море смеялось вместе с ней. И в этом смехе была свобода, которой у нас никогда не было. Мы — правители. Она — душа мира, ее стихия. Я пытался говорить с ней. Чертоги? Она смеялась, называя их клеткой. Власть? Она пожимала плечами: «У меня есть небо и волны. Что ты можешь дать сверх этого?» Она смотрела на меня, и в ее синих, как самая глубокая пучина, глазах не было ни страха, ни желания, только насмешка. Ее отказ обжигал, как соленая пена на ране. Уже и отец ее в глубине Тартара сгинул, но стояла она все так же крепко, несла свою правду миру, бесстрашная и гордоокая, непокорная. Никто из богов не сломил ее титанову прыть. И синели ее глаза, будто море и небо, и все чуда морские вошли в них. И взгляд ее был горд и крепок, как адамант. Она носила свою свободу как доспехи, щеголяла ею, дразнила. Каждый ее взгляд на Олимп был насмешкой: «Я помню старый мир. И он был вольнее вашего». Она хотела этого. Нет, вы должны понять — она не могла не хотеть, такова природа. Стихия не знает слов «нет» или «да»; она знает лишь притяжение и отталкивает, чтобы приблизить, ведет через бурю и штиль. Она знала правила игры. Мы, древние, знаем их все. Ее сопротивление было частью танца, последним барьером, который должен пасть перед силой, равной ее собственной. «Ты — тень на воде, — сказала она однажды. — Я — ветер, что гонит волну». Она была не права. Я не тень, я— сила. Разве мог такой вызов остаться без ответа? Я видел, как она смотрела на меня. Не со страхом — боги ей не страшны. С интересом хищницы, оценивающей добычу, с вызовом. «Сможешь ли ты?» — говорили ее бездонные глаза. «Достанешь ли ты до меня? Или ты, как и все они, лишь громкое имя и пустой трон?» Это сводило меня с ума. Между небом и морем должна быть буря, такова воля самой Ананке-Неотвратимости. Моя племянница, дочь Кронида, та, что всегда была умнее и хитрее всех нас, видела мою досаду. «Ты подходишь к ней как бог к богине, — усмехалась она. — Но она — не богиня, она — стихия. Стихии не покоряются, но ими можно управлять». Она предложила помощь. «Я позову ее и ее сестер, — сказала она. — Они любят дикие пиры на берегу, где пена смешивается с вином. Я отвлеку ее сестер. А ты… сделай то, что делают все сильные, когда слова бессильны. Возьми свое». На берегу, под сенью оливковых деревьев, шумел их пир. Ее сестры были увлечены игрой племянницы — она метала золотые диски, которые превращались в птиц, и смеялась так звонко, что это заглушало ропот волн. Она же, моя буря, стояла чуть в стороне. Прислонившись к скале, смотрела вдаль, на дорогу Гелиоса, будто мечтая умчаться по ней. Я подошел с моря темным облаком, укутанный во мрак. Она обернулась, когда почуяла меня, но было поздно. Я был уже здесь. В ее глазах мелькнуло не понимание, даже не гнев. Усталость? Нет. Ожидание. Она знала, что я приду, что игра зашла слишком далеко, чтобы остановиться. Говорят, я попрал священный закон гостеприимства, договор между небом, морем и землей, но она этого хотела, я видел. Она боролась с силой, что ломала скалы. Как сражается волна с берегом, который должен ее принять. Как буря с небом, которое должно ее выдержать. Кричала так, что до двух морей крик ее долетел, вот какой силы была эта стихия, моя стихия! Молнии сверкали в ее темно-синих глазах, но что мне молнии ее взгляда. Ее сопротивление было огнем, который лишь разжигал мой. Я был сильнее. Я — хозяин этих вод, этой земли, этого неба над ней. Я доказал это. После… после был только ветер, завывавший в скалах, да горький вкус соли на губах. Не знаю, чья это была соль — моря или ее слез. Она лежала неподвижно, а ее золотые волосы рассыпались по земле, будто змеи, обвивая деревья, прядями спускаясь в родники, и лежала она предо мной нагая и прекрасная, неподвижная, усмиренная, как и положено. И в распахнувшихся ее глазах больше не было молний. Я ушел, не оглядываясь. Что еще было говорить? Она получила то, что все это время хотела: окончательное доказательство своей власти, своей притягательности, которая способна лишить рассудка самого владыку морей. До этого она была лишь красивой дикаркой. А после… о, после она стала значимой. Проклятой, желанной, страшной. Шумели листья додонских дубов, щебетали птицы. Пытались ее сестры пробиться к ней, да племянница ослепила среброволосых дев, поборола молниеокие бури сестер, и подхватили ее сестры, отнесли ее на край света, в пещеру, где закат плавит камень в медь. И смеялась над этим дочь Кронида, так хохотала, что смехом всех птиц вокруг оглушила, и с тех пор замолкли в том месте песни птиц и шум воды. Там, на краю мира, изменилась моя прекрасная. Я обернул ее ноги в змеиный хвост, чтобы больше никто, кроме меня, не мог ее тронуть, золото ее волос превратилось в клубок змей, что жили своей жизнью. Стала она монстром? Не верьте, всегда она такой была, я лишь помог ее стихии вырваться наружу. Иногда я прихожу туда, к ее пещере на краю света. Там змеиное логово, в кромешной мгле. Я любуюсь, как закат, угасая, бросает отсвет на камни, на ее неподвижное лицо. И знаете что? Она прекрасна, даже теперь. Один раз я видел, как на нее смотрела чайка. Глупая птица. И замерла. И… превратилась в изваяние из соляного камня. Как веселые грозы земли были прежде глаза молниеокие. Говорят, горе вошло ей в глаз, и окаменело в них. Врут. Не было между нами никакого горя. Не могло быть. Лишь сражение, и я победил, а она покорилась. Так должно, так положено, так откуда же этот взгляд, почему даже я не могу взглянуть на нее прямо? Вы говорите — изнасилование. Какое мелкое, смертное слово. Это было причастие. Жестокое, да. Но разве мироздание не жестоко? Таков закон: сильное поглощает слабое, страсть разрушает форму, а красота рождается в муках. Она хотела быть вечной, и я сделал ее такой. Ее удел — быть прекрасной. А удел силы — эту красоту взять. Таков извечный порядок вещей. Она просто… неправильно все поняла, не смогла понять суть моего дара. Застряла в старом, мелком понимании «красоты» и «свободы», не сумев разглядеть то, что я ей даровал. Может, со временем одумается. Я прихожу, и она медленно поворачивает голову, ее змеиная прическа шипит и клубится. И я отворачиваюсь, и вижу ее взгляд лишь в отражении воды… и в этих окаменевших глазах, что теперь несут смерть, читаю вопрос: «Ну что? Доволен? Видишь, на что я теперь способна?» Она медленно закрывает глаза, и я уплываю прочь, в свое царство, где все течет, меняется, но ничего по-настоящему не застывает. Меня зовут… да какое теперь это имеет значение? Ее имя было Медуза.