Методика укусов

      Кондиционер доживал свое: хрипел надсадно, словно в лопасти забилось битое стекло. Толку от него было ноль — прибор просто месил по комнате раскаленный, застоявшийся воздух. Время не завязло, оно просто сдохло, превратившись в душное марево, в котором они вдвоём застряли, как мухи в смоле.       Лопатки вжимались в жесткое дерево пола. Задравшаяся футболка обнажала полоску кожи на животе — в этой жаре Сатору казался себе выпотрошенным и неестественно хрупким.       Барьер был вырублен. Редкая роскошь, которую он позволил себе только из-за этой парализующей лени. Без бесконечности мир навалился всем скопом: колючий ворс ковра под пальцами, капля пота, медленно ползущая за воротник, влажная прядь, намертво прилипшая к шее. Раздражающе. Настояще.       — Сугуру-у... — голос вышел хриплым, просевшим от духоты. — Еще пять минут, и я растекусь лужей. Придется тебе меня вычерпывать. И только попробуй не рыдать при этом от горя.       Веки не хотелось даже приподнимать, но кожей и так чувствовалось чужое присутствие. Со стороны татами тянуло сандалом и чем-то горьким, тяжелым — так пахнет пыль, когда ее прибивает первыми каплями дождя.       На колено давил чужой локоть — тяжелый, заземляющий. Сугуру сидел рядом, демонстративно не поднимая глаз от книги. Без барьера этот вес ощущался слишком отчетливо, слишком физически.       Щелкнула заколка, не выдержав влажной жары, и темный шелк волос осыпался на плечи.       — Я просто перешагну через тебя, Сатору. И даже не оглянусь.       Голос у него был низкий, мягкий. Сатору кожей чувствовал эту его лисью усмешку, даже не открывая глаз.       Страница перевернулась с сухим шелестом. Влажные кончики пальцев мазнули по щиколотке. Вскользь, якобы случайно. Кожа к коже. Между ними будто искра проскочила — можно было списать на статику, но след остался жгучий, наглый.       Дверь с грохотом отъехала в сторону. Звук бесцеремонно ввинтился в уши, вышибая из вязкой дремы. Сёко.       В комнату ворвался запах табака — едкий, запретный, нарушающий всё на свете. Следом донесся звон льда в пакете. Сатору не видел его, но кожей ощутил этот дразнящий холод.       — Если вы тут сдохнете от перегрева, Яга заставит меня строчить отчет о вскрытии.       Голос у неё был густой, прокуренный и донельзя ленивый. Слышно было, как девушка прижала ледяную банку к щеке.       — А мне лень.       Сонная одурь мигом слетела. Сатору резко крутанулся на живот, впечатываясь ребрами в татами — Сугуру едва не кувыркнулся следом. Взгляд снизу вверх. В глазах, которые обычно казались пустыми, сейчас полыхнул чистый, почти ненормальный восторг.       Запотевшие банки. Настоящее искушение.       — Сёко, ты — богиня! Построю тебе храм. Как только разбогатею и найду пару идиотов-последователей.       Рывок вперед. Никакой грации — сплошной хаос и ломаные движения. Сатору не идет, он просто вваливается в ее личное пространство.       Пакет выхвачен бесцеремонно. Тишину сожрал шум: ледяной шелест ладоней по пластику, лязг жести и резкое, злое шипение газа. На мгновение духота сдалась, проиграв холодному металлу.       Сугуру нехотя отложил книгу. Его взгляд — тяжелый, какой-то липкий — мазнул по спине Сатору. По острым лопаткам, которые отчетливо проступали сквозь пропотевшую ткань.       В голове на секунду застряла дурная мысль: «У него сейчас кожа ледяная. От этих банок».       Короткий кивок, попытка вытрясти этот бред из мыслей. Сугуру принял содовую из рук Сёко. Металл обжег пальцы холодом, но ощущение чужой спины, ставшей почти беззащитной без барьера, никуда не делось. Оно так и висело в воздухе вместе с запахом табака и жженого сахара.       — Ты слишком его балуешь.       Гето прижал банку к виску и блаженно зажмурился.       — Он и без того уверен, что мир вертится вокруг него.       — А разве нет?       Белобрысый присосался к банке, смешно раздувая щеки. Капля конденсата сорвалась с подбородка и прочертила ледяную дорожку по ключице. Короткий, резкий укол холода на бледной коже.       Сёко хмыкнула и затянулась. Сизый дым потянулся к окну, смешиваясь с жарой. Она смотрела на них сверху вниз, подмечая каждую мелочь: прилипшие ко лбу белые патлы одного и это его фальшивое спокойствие вперемешку с чем-то темным в глазах другого.       — Долблёбы.       В её голосе проскользнула тень улыбки.       — Прольете хоть каплю на татами — будете драить сами.       Сатору замер. Хитро прищурился — и прежде чем кто-то успел среагировать, прижал ледяную жестянку к голой шее Сугуру.       Тот резко втянул воздух сквозь зубы.       Рука Гето сработала на автомате: пальцы мертвой хваткой вцепились в запястье Сатору. Сжал так, что кожа под пальцами побелела. Холод жести жег шею, но жар ладони Годжо ощущался в разы отчетливее. Почти болезненно.       — Сука, Сатору...       Предупреждение. Но в уголках губ уже дергалась ответная, кривая ухмылка.       Годжо даже не дернулся, чтобы высвободиться. Замер, чуть склонив голову, и его белые ресницы мелко задрожали. Это был немой вызов прямо в глаза. Провокация, от которой уже нельзя было просто отмахнуться.       — Ой, страшно.       Шепот прямо в губы. Ни грамма страха, только голая провокация, повисшая в душном воздухе.       Сатору подался вперед, сокращая дистанцию до того предела, когда чужое дыхание уже не отличить от своего. В его зрачках — отражение Сугуру: растрепанный, с мокрыми прядями у висков и вечным непроницаемым прищуром.       Сёко молча стряхнула пепел в пустую жестянку. Тихий, сухой звук. Она видела, как напряглись мышцы на плечах Гето. Тягуче, почти лениво он потянул руку Сатору вниз, заставляя убрать банку от шеи, но так и не разжал пальцы на запястье.       Она наблюдала за ними без раздражения — скорее с ленивым любопытством человека, который смотрит на два редких и безнадежно испорченных механизма. Ей нравились оба. Нравилось, как они искрят при каждом столкновении и как эта комната вечно превращается в эпицентр какой-то катастрофы.       — Тебе стоит быть осторожнее, Сатору. Когда-нибудь нарвешься на того, у кого терпения поменьше.       — О, я только на это и рассчитываю.       Резкий рывок. Годжо вывернул руку и мертвой хваткой вцепился в край чужой футболки. Дернул на себя.       Они рухнули. Татами отозвалось глухим, тяжелым ударом. Клубок из длинных рук, ног и хриплого смеха. Забытая банка сиротливо покатилась по полу, выписывая влажный пунктир на дереве — всё, что осталось от недавнего холода.       Гето оказался сверху. Вес его тела — плотный, ощутимый каждой костью — впечатал плечи Сатору в пол.       Волосы Сугуру окончательно рассыпались. Тяжелый темный занавес отрезал их от остальной комнаты. От Сёко. От реальности. Весь мир сжался до этого клочка пола под куполом из черного шелка.       — Сдавайся.       Выдох прямо в лицо. В упор. В эту сияющую, невыносимую синеву чужих глаз.       Белобрысый затих. Мгновенно. Вся его возня прекратилась, сменившись странной, напряженной неподвижностью.       Взгляд снизу вверх. Грудная клетка тяжело ходила ходуном, едва задевая чужую — малейшее трение ткани о ткань, кожи о кожу. В гулкой тишине комнаты сквозь предсмертный хрип кондиционера проступил новый звук.       Бешеный стук сердца. Или сразу двух, в один сплошной неровный ритм.       Сёко поднялась. Хруст позвонков, когда она потянулась, прозвучал слишком буднично, почти кощунственно.       — Пойду еще льда принесу.       Голос удалялся к выходу.       — А то у вас тут, кажется, сейчас всё полыхнет.       Хлопок двери.       Под ладонями — пульсация. Тонкая жилка на шее Годжо билась в ловушке. Влажный след от банки на коже больше не холодил — горел.       Сатору притих, но в его глазах не было ни капли покорности. Только приглашение. Вызов. Та щенячья дерзость, от которой внутри у Сугуру что-то с треском обрывалось.       — Что такое, Сугуру?       Голос сорвался на шепот.       — Растерял всё своё хваленое спокойствие?       Предел. Сугуру склонился ниже. Занавес волос сожрал свет. Он коснулся языком влажного следа на ключице, и в следующую секунду пальцы на запястьях Сатору сжались до боли.       Зубы впились в кожу у основания шеи. Никакой нежности. Простая методика: заставить того, кто привык к бесконечности, почувствовать боль.       Гето рванулся вперед, сминая шепот. Резкий выпад — так бьют в ответ.       Поцелуй отдавал остервенением. Сугуру вгрызся в губы. Сатору коротко вскрикнул, когда зубы распороли кожу. На языке смешалось всё: соль, железо и липкая содовая.       Месть. За банку на шее. За жару. За это лето, плавящее мозги в жижу.       Сатору ответил не сразу. Сначала — судорожный вдох, и пальцы до белых костяшек впились в собственные ладони. Он чувствовал всё слишком остро: как горят губы, как давит сверху чужое тело, как от волос Сугуру тянет табаком.       С рыком освободив руки, Годжо вцепился в затылок Гето. Запутался в волосах, дергая, ломая дистанцию, заставляя давить до хруста. Сбитое, обжигающее дыхание в лицо.       В комнате кончился кислород. Воздух стал неподъемным.       Сугуру отстранился так же внезапно. Между ними повисла рваная тишина.       Губы Сатору припухли. Посередине нижней медленно выросла капля крови. Яркая, почти ненастоящая. Гето смотрел на нее с тяжелым удовлетворением.       — Теперь мы квиты.       Выдох. Большой палец накрыл губу, размазывая кровь по коже. Сатору не шевелился — просто смотрел, как Сугуру стирает улики.       Под лопатками — жесткое дерево. Во рту — вкус Сугуру, который не смыть никакой содовой.       Тишина стала плотной, физической. Белобрысый моргнул, наконец-то вспомнив, как дышать. Кончик языка коснулся содранной кожи — отозвалось тягучей, отрезвляющей болью.       — Ого.       Губы растянулись в наглой ухмылке. Кровь еще не успела подсохнуть.       — Не знал, что ты кусаешься.       В дверях раздался металлический щелчок. Сёко стояла в проеме, лениво крутя в пальцах зажигалку. Она даже не пыталась её зажечь.       Прислонившись плечом к косяку, Иейри смотрела на них в упор. Никакого удивления — только холодный, цепкий взгляд. В руках позвякивал пакет; лед кололся, с сухим стуком ударяясь о пластик.       — Закончили? — спросила девушка без тени смущения. Просто констатировала факт. — Пакет тяжелый, а вы тут устроили цирк.       Сёко шагнула в комнату. Грохот рассыпающегося льда окончательно разрезал духоту. Равновесие вернулось, но под кожей у обоих всё еще зудел этот короткий, злой контакт.       Сатору даже не шелохнулся. Все еще прижатый к полу, он закинул руки за голову. Разбитая губа — как трофей.       — Сёко, бля не будь занудой, — в голосе сквозила ленивая издевка. — Сугуру просто показывал, как сильно скучал. Пока тебя не было целых пять минут.       Гето поднялся. Медленно, поправил смятую футболку. Ни капли смущения. На Сёко он посмотрел с видом — самодовольным и донельзя бесячим.       — «Скучал» — это слабо сказано.       Он протянул руку, помогая Сатору подняться. Рывок — и мир снова встал на место.       — Но Иейри-сан просто ревнует. Видит, как нам весело, и понимает: ее компания проигрывает по всем фронтам.       Сёко прошла мимо, бесцеремонно пихнув белобрысого бедром, чтобы тот освободил место на татами.       — Ревную?       Короткий смешок. Щелчок вскрытой банки. Она выудила очередную сигарету из помятой пачки.       — К чему? К тому, как вы нелепо бьетесь зубами и потеете в сорокаградусную жару? Избавьте меня.       — Да брось.       Годжо подмигнул. Кончик языка бесстыдно мазнул по ранке на губе — прямо у неё перед носом.       — Мы же знаем: ты хочешь так же. Просто не признаешься. Придется перестать строить из себя «голос разума» и официально стать третьей в нашей компании долбоебов.       Иейри выразительно закатила глаза. Но не отвернулась — смерила их обоих оценивающим взглядом. Взлохмаченные, злые, с привкусом крови на двоих.       — Если я присоединюсь, колледж этого не переживет.       Холодная банка снова вжалась в щеку.       — И Сугуру, будь другом: в следующий раз не оставляй на нем столько следов. Наш «наследник» выглядит так, будто его жевал проклятый дух. Или ебал.       — Я постараюсь.       Улыбка Гето была донельзя красноречивой — он сделает ровно наоборот при первой же возможности. Сатору прочитал это по лицу, спинным мозгом.       — А лёд ты разве не для этого притащила? Будешь лечить мои боевые раны.       Годжо потянулся к пакету, но тут же получил звонкий шлепок по ладони.       — Этот лёд — в мою содовую. А твоим ранам нужен не холод, а намордник для Сугуру.       Сёко перевела взгляд на Гето. Тот уселся рядом с самым невинным видом, заправляя выбившуюся прядь за ухо.       — И ты туда же. Вид такой, будто ты не просто съел сметану, а вылизал всю банку. И теперь ждешь добавки.       — Сметана была что надо, — парировал Гето. Взгляд у него стал совсем темным.       Он перехватил банку у Сёко — намеренно мазнул пальцами по её руке.       — Не ворчи. Хочешь, и тебя укушу? Сатору подтвердит: я сегодня в ударе. Особенно когда меня доводят.       В комнате снова стало тесно. Сёко не двинулась с места. Только чуть склонила голову, принимая вызов, пока лёд в её руках продолжал превращаться в воду.       Сатору демонстративно оттянул ворот футболки. Обмахивался ладонью, как веером, во всей красе выставляя припухшую губу и метки на шее.       — Налетай, акция дня: один кусь от Сугуру — и ты в банде. Сёко, ну же. Я же вижу, как ты прикидываешь, чья очередь.       Иейри медленно затянулась и выпустила дым ему прямо в лицо. Сатору даже не поморщился, только забавно сморщил нос.       — Сомнительное удовольствие, — голос Сёко казался тягучим в этой жаре. — Один липнет как банный лист. Другой кидается на людей как бродячая псина. Идеальная пара. Жду не дождусь, когда вы прикончите друг друга. Чтобы мне досталась эта комната и тишина.       — Вранье. Сатору резко подался вперед. Бесцеремонно: голову — на плечо Сёко, ноги — Сугуру на колени. Растянулся, заставляя их обоих подстраиваться.       — Сдохнешь от скуки в первый же день. Стебать будет некого, подзатыльники давать — тоже. А главное — никто больше не свистнет твою зажигалку.       Сёко даже не шелохнулась под его весом. Сугуру привычно накрыл лодыжку Сатору ладонью, прижимая к себе.       — В одном она права. Мы невыносимы.       Гето посмотрел на Иейри с издевательской хитринкой.       — Но ты слишком любишь этот цирк, чтобы променять нас на кого-то нормального. Ведь так? Или всё-таки хочешь проверить, насколько острые у меня зубы?       Сёко молчала. Огонек сигареты быстро съедал табак, подбираясь к фильтру. Она перевела взгляд с лыбящегося Годжо на Сугуру. Тот замер, не убирая руки с ноги Сатору.       В воздухе, тяжелом от пота и табака, что-то окончательно щелкнуло. Дурацкая шутка вдруг осела на пол густым, липким напряжением.       — Проверить зубы?       Эхо. В голосе ни капли лени — только сухой, колючий азарт.       Окурок с хрустом впечатался в край жестянки. Сёко подалась вперед, втискиваясь между ними, и в комнате сразу стало нечем дышать. Воздух будто выкачали.       Кулак зажался на воротнике Сугуру. Резкий рывок на себя — и тот пошел навстречу без лишних вопросов, с какой-то дикой, больной охотой.       На коленях у обоих все еще покоились чужие ноги. Сатору чувствовал кожей, как под ним каменеют мышцы Гето, но не шевелился. Шесть глаз ловили каждый миллиметр этой близости. Сёко впилась в губы Сугуру — без капли нежности, со всей злостью, что обычно копилась в их вечных перепалках.       Это была не ласка, а драка.       Ответ последовал мгновенно: Сугуру смял её, забирая свое. В следующую секунду — короткий, резкий укус. Сёко вскрикнула, но не отпрянула. Наоборот: вжалась сильнее, ловя на языке знакомый привкус железа.       Перед глазами замелькали детали: пальцы, до белых костяшек впившиеся в чужие плечи; смятая черная ткань; алая точка, выступившая на губе Иейри. Точно такая же, как у него самого.       Зрачки расширились, почти затопив радужку. Сатору смотрел не мигая, а потом непроизвольно лизнул собственную ранку. Одно клеймо на всех. В груди противно и остро потянуло — так, что захотелось либо рассмеяться, либо кого-нибудь ударить.       На лице застыло самодовольное выражение. Сугуру медленно облизал губы и перевел взгляд на Сатору.       Дыхание сбилось, стало тяжелым и прерывистым. Сёко коснулась пальцами ранки, а затем посмотрела на Годжо — в глазах лихорадочный блеск.       — Ну что, шестиглазый? — голос заметно дрогнул. — Доволен?       Улыбка расползлась по лицу медленно и хищно. Сатору подался к ним обоим, втискиваясь в общее пространство, пока их дыхание не смешалось в один горячий поток.       — О да, — выдохнул он с чистым восторгом. — Я же говорил, Сёко... тебе идет. Теперь мы официально в одной лодке.       Взгляд Сугуру по-прежнему не отпускал. Ладонь на ноге Сатору сжалась чуть крепче, фиксируя, не давая двинуться. Жара достигла того предела, когда воздух начинает вибрировать. Длинные пальцы Годжо коснулись подбородка Сёко, заставляя её задрать голову.       — Теперь у нас одинаковые метки. В голосе ни тени привычного шутовства. Только странная, голодная нежность. Сатору перевел взгляд на Сугуру — тот не шевелился, позволяя ему занять центр этого хаоса. В глазах Гето отражалось всё сразу: и бесконечная синева, и темный омут Иейри. Он запер их обоих в своем поле зрения.       — Ты доволен? — тихий вопрос. Рука на колене переместилась ниже, к щиколотке.       — Еще нет.       Первой не выдержала Сёко. Короткий смех, резкий толчок локтем, но объятия так и не разомкнулись.       — Вы... — слова застряли в горле.       Рука потянулась к пакету. Кубик льда — за шиворот Сугуру. Второй — за ворот Сатору.       Комнату прорезал двойной вскрик. Момент разлетелся в щепки. Сатору извивался на татами, пытаясь вытряхнуть ледяное крошево со спины. Сугуру, шипя сквозь зубы, повалил Сёко на пол, перехватывая запястья.       — Это за мои губы! — крикнула она сквозь одышку.       — Ах так! Командная работа, Сугуру! Окружай!       Прыжок сверху. Куча мала из рук, ног и мокрой ткани. Спустя минуту они уже лежали вповалку. Потные, растрепанные, с прокушенными губами и пятнами от растаявшего льда. Старый кондиционер продолжал надсадно хрипеть — и этот шум казался идеальной музыкой.       — Знаете что, — Сатору уставился в потолок. Рука Сугуру на плече, голова Сёко на животе. — Это лучшее лето.       Глаза закрылись сами собой. На губах Гето застыла спокойная, искренняя улыбка — только для этой комнаты.       — Лучшее, — эхом отозвалась Сёко.       Она пошевелилась, устраиваясь поудобнее на животе Годжо, и лениво обвела взглядом обоих: помятых, меченых и наконец-то затихших.       — Посмотрите на себя. Два величайших мага современности, а выглядите так, будто вас пожевала и выплюнула стая бродячих псов.       В голосе прорезалось что-то похожее на нормальную человеческую привязанность.       — Учтите: если завтра продолжите в том же духе, я куплю намордники. Оптом. Нас троих колледж точно не вывезет.       — Значит, придется расширять штат, — Сатору прикрыл глаза. Тело Сугуру рядом и тяжесть головы Сёко окончательно вытравили холод от льда. Стало просто хорошо.       — Так и будет, — лениво отозвался Гето откуда-то из темноты. — Именно так.