Кошмар в аду сострадания

Сознание вернулось не с ясностью, а с волной болезненного жара и удушья. Шэнь Цинцю лежал на боку, лицом уткнувшись в невероятно мягкую, теплую подушку. Тело утопало в пуховине матраса, под тяжелым, струящимся балдахином, что сейчас был раскрыт. «Слишком мягко,» – пронеслась первая смутная мысль. – «Слишком роскошно». Его тело на пике Цинцзин привыкло к аскезе, даже после всех этих лет с Бинхэ эта демонская роскошь иногда ощущалась чужеродной. Но затем его обоняние, слух, кожу атаковало другое. Дым. Едкий, плотный, пахнущий гарью и... паленой плотью. Он ворвался в легкие, заставив Шэнь Цинцю резко, с хрипом, вдохнуть и закашляться. Волна паники, чистой и животной, поднялась от самого основания позвоночника. Он перевернулся на спину, распахнул глаза и резко сел. Мир закачался, поплыл. Голову сжала чугунная удавка боли, такой острой, что в глазах потемнело. Он схватился за виски, пальцы впились в горячую кожу, будто пытаясь удержать череп от распада. В ушах зазвенело, в груди давило и ныло, каждый вдох был мучительной попыткой втянуть в легкие не дым, а хоть глоток спасительного воздуха. Через этот туман боли и удушья он поднял взгляд, оглядываясь. И увидел ад. Казалось, никакое другое слово не могло описать первую ассоциацию, пришедшую в сознании Шэнь Цинцю, когда он увидел огонь, охвативший всю комнату вокруг него. Их покои в чертогах Ло Бинхэ – но искаженные, преувеличенные кошмаром. Все вокруг пылало. Резные ширмы, свитки с его каллиграфией, полки с редкими чаями – все было объято яростным, ревущим пламенем. Потолок из черного дерева трещал, с него капали сгустки огня. Жар был физическим ударом, от которого слезились глаза и стягивало кожу. И лишь одно место оставалось нетронутым – огромная кровать, на которой он лежал. Островок шелка и покоя в море всепожирающего огня. «Ловушка», – пронеслось в паникерующем сознании. Он был заперт в этом подобии клетки, не имея возможности сбежать. Любая попытка неминуемо бросила бы его во власть пламени. Но внезапно его отвлекло от шока и страха нечто иное – острое, ползучее ощущение чужого взгляда. Чьё-то пристальное внимание тяжёлым грузом легло на его кожу, пробежало холодными мурашками по спине. Шэнь Цинцю резко поднял голову, превозмогая головокружение, и уставился прямо перед собой. И застыл. Он был не один. Прямо посередине бушующей спальни, в самом сердце пламени, стояла фигура. Одеяния её были черны, как сажа, и сливались с клубящимся дымом, но силуэт чётко вырисовывался на фоне удушливого огня. Телосложение казалось крепким, мощным – стан воина. Но глаза Шэнь Цинцю сразу же, против его воли, выхватили не это. За широкой спиной фигуры, будто поглощая и отражая адское зарево, расправлялись два массивных крыла. Они были пернатыми, но каждое перо было цвета спрессованной тьмы – такого глубокого, густого чёрного, что казалось, вот-вот с кончиков стечёт запекшаяся кровь. Пламя лизало их, яростно и жадно, но отскакивало прочь, словно от непроницаемого стекла. Крылья не горели. Они были неприкосновенны. А над головой – не корона. Венец. Ореол из тонких, острых как бритва игл, в точности повторявший контур черепа. Они мерцали тусклым, холодным металлическим блеском. И Шэнь Цинцю, с леденящим душу ужасом, понял: это не украшение. Острые концы впивались в кожу у висков, врастая в плоть. Но самым противоречивым было лицо. Взглянув на него, Шэнь Цинцю не увидел ничего – ни отличительных черт, ни уродств. Он никогда не встречал его, до сих пор. И единственным словом, что пришло на ум, было – ангельское. Оно было спокойным, прекрасным и милосердным, словно лицо божества с древней фрески, взирающего на грешников с бездонным всепрощением. В нём таилась безмолвная, подавляющая сила. Но при этом оно ничего не выражало. Совершенная, бесчувственная маска. И от этой маски, от складок чёрного шелка, от кончиков длинных пальцев струились тонкие, похожие на жилы нити. Они были цвета запекшейся крови, пульсирующие, живые. Они не горели, а извивались в раскалённом воздухе, словно змеи в кипятке, протягиваясь во все стороны, опутывая пространство вокруг кровати, плетя невидимую, зловещую паутину. Они уже почти касались резных стоек ложа. Существо не двигалось. Оно просто стояло, поглощая свет и звук, и смотрело на Шэнь Цинцю пустыми, небесными глазами своей совершенной маски. Огонь бушевал вокруг, но казалось, боялся коснуться его. Шэнь Цинцю не мог пошевелиться. Он был мышью, зачарованно глядящей на змею. Его сердце колотилось так, что боль отдавала в висках, сливаясь с ощущением, будто его череп вот-вот расколется от внутреннего жара. Голова... голова горела изнутри, принося невообразимую боль. Чуть потаращившись друг на друга, фигура в огне двинулась первой. Медленно, словно в замешательстве, она подняла руку. Длинные, изящные пальцы с безупречными ногтями коснулись собственной щеки, провели по безукоризненно ровной коже, будто проверяя её реальность. Шэнь Цинцю замер, не в силах пошевелиться, способный лишь наблюдать, загипнотизированный этим изучающем жестом. Существо словно что-то поняло. Его пустой, ангельский взгляд на мгновение оживился искрой холодного осознания. Затем движение сменилось. Изящные пальцы с идеально очерченными ногтями коснулись собственного подбородка, затем скользнули к виску. И Шэнь Цинцю увидел, как на безупречной коже проступила тонкая линия, будто шов. Пальцы подцепили ее. С мягким, почти нежным звуком отрывающейся кожи, ангельская маска стала отходить. Не было крови, не было мышц под ней. Был просто другой слой кожи. Маска упала в огонь у его ног и мгновенно обуглилась, свернувшись в черный комок. Шэнь Цинцю застыл в шоке. Но не от самого факта маски – его поразил человек, который теперь стоял перед ним. Черты лица, которые он знал лучше собственного. Ровные брови, знакомый разрез глаз, очертания губ, тысячу раз виденные в улыбке, в поцелуе, в гневе. Это был Ло Бинхэ. На миг в его сжатой страхом груди вспыхнуло дикое, ослепительное облегчение. «Бинхэ! Его любимый муж. Он здесь! Он пришёл, он спасёт, он вытащит его из этого кошмара!» Но облегчение испарилось, не успев согреть. Что-то не давало ему покоя. Шэнь Цинцю пригляделся. Да, черты лица были теми же: те же брови, тот же разрез глаз, те же губы. Но все вместе складывалось в совершенно иное целое. В этих глазах не было той сложной, буйной вселенной, которую Шэнь Цинцю научился читать в своем муже – ревности, страсти, бездонной преданности, вспышкам детской обиды. Здесь была пустота. Пустота, наблюдающая за миром, который она давно перестала считать реальным. И усталость. Усталость, которой хватило бы на тысячу жизней. И когда этот новый, чужой Ло Бинхэ медленно поднял взгляд и встретился глазами с Шэнь Цинцю, в них не было растерянности или вопроса. Вместо этого по губам, столь знакомым и в то же время чужим, проползла улыбка. Не добрая и не нежная, а хитрая, исполненная молчаливого величия. В её прищуренных уголках читалось знание, сокровенное и давнее: «Мы с тобой уже встречались, помнишь?». Он узнал его. И не просто узнал. Он будто всё это время ждал их новой встречи. Ледяной осколок вдруг пронзил память Шэнь Цинцю. Те дни заботы, тихого беспокойства, когда он принимал в своём доме того, кого считал своим раненным мужем, а тот смотрел на него сквозь призму чужой души. Он понял. Перед ним стоял не тот, кого он любил. Перед ним стоял оригинал. Ло Бин-гэ. Увидев на лице Шэнь Цинцю смятение, ужас и леденящее осознание, Ло Бин-гэ усмехнулся. Это не была добрая улыбка. В ней было горькое принятие и ядовитое удовлетворение. – Теперь ты видишь меня, Учитель? – прозвучал его голос. Он был знакомым баритоном, но лишённым привычной Шэнь Цинцю глубины, той вибрации, что всегда выдавала скрытые чувства. Теперь в нём звенела лишь холодная сталь. – Как я вижу, ты быстро меня узнал. Отличил от той... фальшивки. Шэнь Цинцю не мог ответить. Горло сжалось, будто перехваченное теми самыми алыми нитями, что он видел. Он мог лишь слушать, зачарованный ужасом. Ло Бин-гэ сделал шаг вперёд. Он прошёл сквозь стену ревущего пламени, будто сквозь водопад из света. Огонь расступился перед ним, не оставив ни единого пятна на его чёрных одеждах. В этот момент алые, пульсирующие нити, струившиеся от его крыльев и кончиков пальцев, рванулись вперёд. Они обвили резные стойки огромной кровати с тихим, шелестящим звуком, похожим на шёпот сухих листьев. Он огляделся, его взгляд скользнул по пылающим стенам и по островку безопасности, на котором застыл Шэнь Цинцю. – Любопытно, – произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя, чуть отстранённая заинтересованность. – Это пламя... оно не моё. Оно исходит из тебя. Горит твой разум. Шэнь Цинцю чувствовал это. Всепоглощающий жар, который он списывал на окружающий ад, бушевал и в его собственных жилах, пылал в груди, раскалял череп. – Такие сны, – продолжил Ло Бин-гэ, его взгляд, пустой и аналитический, вернулся к застывшему на кровати человеку, – снятся умирающим. Или... очень, очень больным. Та фальшивка, что притворяется твоим защитником, всё же не смогла за тобой уследить, да? Последние слова он произнёс с едва уловимым высокомерием, но где-то в самой их глубине, словно трещина в льду, проглянула острая, давно затаённая боль. Но Шэнь Цинцю не уловил её. Его поразило другое. Умирающим. Слово вонзилось в сознание, как кинжал. Нет. Он не может умереть. Снова. Мысль о том, чтобы оставить своего Бинхэ одного в этом мире – или в любом другом – вызвала такую внезапную, разрывающую сердце боль, что он чуть не вскрикнул. Его собственное бессмертное тело вдруг показалось хрупким сосудом, давшим трещину. Ло Бин-гэ приблизился к самому краю кровати. Он не прикасался к ней, лишь рассматривал Шэнь Цинцю, как учёный рассматривает редкий, угасающий образец. – Когда я вернулся в свой мир, – неожиданно начал он, и его тон стал задумчивым, почти отстранённым, – я понял почти сразу. Сквозь всю ненависть, сквозь жажду мести... я почувствовал. Ты был другим. Ты – другая душа. Та тварь, что толкнула меня в бездну, в вашем мире, должно быть, наконец исчезла. А на её месте... оказался ты. – Он слегка наклонил голову. – Ты не похож на моего учителя. Только внешность у вас одна. Но душа... Я никогда не поверю, что такое чудовище, как он, могло стать таким, как ты. Услышав это, Шэнь Цинцю оцепенел. «Он догадался.» Первой реакцией была паническая волна – страх, что раскрыта его величайшая тайна и возможные наказания от системы из-за этого. Но почти сразу же, сквозь жар и отсутствие оповещений, пробилась холодная, рациональная мысль. «Какая теперь разница? Это сон. Кошмар. И даже если он знает... что он может сделать?» Но острой, отравленной иглой в мозгу вонзилась другая мысль, куда более опасная: «Если он догадался об этом… то мог бы и мой Бинхэ все понять? Но тогда почему он у меня ничего так и не спрашивал? Может он все-таки не прознал об оригинальном учителе? А если все же догадался… то, как я должен поступить?» Он сидел, пригвождённый к месту взглядом оригинала, в ловушке из шёлка и огня, с сердцем, разрывающимся между любовью к одному и леденящим страхом перед другим. Шэнь Цинцю наконец заставил свой голос работать, хотя слова выходили хриплыми, разрываемыми жаром. – Ты прав, – прошептал он, глядя в пустые, но столь знакомые глаза. – Я не он. И это… это не было моей волей. Меня… просто переместили сюда. Высшие силы, если угодно. Тот, кто был здесь до меня, исчез. Ло Бин-гэ, казалось, не удивился. Лишь тень задумчивости скользнула по его лицу. – Тогда откуда ты знаешь меня? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодного анализа. Лёгкое, живое любопытство. – Я из другого мира. А ты знаешь обо мне то, что не мог узнать из своего. Шэнь Цинцю открыл рот, чтобы ответить, как схватился за голову. Боль, и без того чудовищная, вспыхнула с новой силой, но сквозь неё, словно сквозь толщу мутной, горячей воды, пробился другой звук. Голос. Далёкий, настойчивый, полный такой острой, живой тревоги, что она пронзила даже этот сон. «…Муж мой! Учитель! Проснись! Пожалуйста…» Бинхэ. Это был его Бинхэ. Его муж. Тот, кто знал его, любил, чей голос был якорем в любой буре. Всё остальное – огонь, кошмар, этот разговор с призраком из другого мира – мгновенно потеряло значение. Ло Бинхэ зовёт его. Настоящий. Ему нужно поскорее выбраться отсюда. Но как? Его взгляд снова упал на того, кто стоял перед ним. На Ло Бин-гэ, чьи глаза теперь сузились, уловив перемену в его лице. Паника, холодная и ясная, схватила Шэнь Цинцю за горло. «Что ему сказать? Как объяснить, что он знает его, потому что в своем изначальном мире прочитал о его жизни в романе? Не получу ли я наказание от системы за раскрытие этой информации?» Но времени на разговоры с системой не было. Ло Бин-гэ, увидев болезненное, потерянное выражение на лице учителя вдруг смягчился. Вся его напускная холодность дала трещину, и в голосе, когда он снова заговорил, прозвучала сдавленная, настоящая боль. – Сейчас ты так страдаешь, – сказал он тихо, и его кулаки непроизвольно сжались, белые костяшки выступили на смуглой коже. – Я мог бы излечить тебя в мгновение ока, будь ты со мной. – Он сделал паузу, будто давняя рана внезапно открылась. – Правильное ли решение ты принял тогда… когда отказался идти со мной? Вопрос повис в раскалённом воздухе, неожиданный и уязвимый. Шэнь Цинцю, превозмогая туман в голове и жгучую боль, посмотрел прямо на него. И в этом взгляде, полном детской обиды и невысказанного вопроса, он вдруг увидел не Повелителя Трёх Миров, а мальчика. Того самого мальчика, что мог бы с сияющими глазами бегать за ним по тропинкам пика Цинцзин, называя его «Учитель». Он увидел всю несправедливость судьбы, всю пропасть, разделившую одного Ло Бинхэ на два разных пути. – Нет смысла сожалеть о прошлом, которое нельзя изменить, – сказал Шэнь Цинцю, и его голос приобрёл твёрдость, несмотря на слабость. – Мы появляемся там, где появляемся. И… ты не должен зацикливаться на одном отказе. Ло Бин-гэ скрипнул зубами, но Шэнь Цинцю продолжил, глядя на него с удивительным для этих обстоятельств состраданием: – Тебе нужно найти своё собственное счастье, Бин-гэ. Настоящее. Не то, что украдено у другого. Счастье, построенное на чужом горе, – это тюрьма, а не спасение. Ло Бин-гэ, обладатель всего, чего только можно пожелать, властитель, чьё слово – закон, смотрел на него с немым недоумением. Он мог заполучить кого угодно. Что угодно. Почему же только этот один, единственный отказ жжёт его душу все эти годы? О каком счастье этот человек вообще говорит? Видя замешательство и глухую боль на его лице, Шэнь Цинцю слабо улыбнулся. Это была усталая, но искренняя улыбка. – Поиски не заканчиваются на одной неудаче. Мой отказ – не конец света. Это просто… поворот. Прислушайся к себе. К своим настоящим желаниям. Не тем, что продиктованы обидой или жаждой обладания. И когда найдёшь – держись. А если споткнёшься… вставай и иди дальше. Ло Бин-гэ замер, глядя на эту улыбку – такую нежную, такую чуждую всему, что он знал. Растерянность сменилась в его глазах медленным, болезненным пониманием. Будто тяжёлый замок, сковавший его сердце, наконец дрогнул. Он выдохнул – долгий, смиренный выдох, в котором, казалось, ушла ярость целой вечности. И тогда он улыбнулся в ответ. Не той хитрой, ядовитой усмешкой, а настоящей, пусть и печальной, улыбкой. Улыбкой человека, который наконец-то понял и принял поражение не как крах, а как освобождение. Шэнь Цинцю внутренне выдохнул с облегчением. Возможно, в этом безумном сне он смог… Мысль оборвалась, срезанная внезапным, чудовищным ударом. Он обрушился на него изнутри. Это была не метафорическая боль кошмара. Это было физическое ощущение, яростное и всепоглощающее, как будто каждый нерв в его голове вспыхнул одновременно. Он вскрикнул. В глазах потемнело, сменившись ослепительными белыми вспышками. В последнее мгновение ясности он увидел, как лицо Ло Бин-гэ, только что улыбавшееся с грустным принятием, исказилось внезапной тревогой. Рука оригинала инстинктивно потянулась к нему, но было уже поздно. Мир не поплыл – он рухнул. Охваченные огнем покои, алые нити, Бин-гэ – всё рассыпалось на миллионы горячих осколков, которые тут же растворились в нахлынувшей, густой как смоль тьме. Не было мягкого погружения, лишь жёсткое, болезненное отключение, как будто его вырвали из одной реальности и швырнули в другую. Всё вокруг него померкло. *** Сознание рванулось наверх, вырываясь из липких тисков кошмара. Шэнь Цинцю резко распахнул глаза, уставившись в знакомую, темную ткань балдахина над их кроватью. В груди бушевало сердце, отбивая бешеную дрожь во всем теле. Он был мокрым от пота, простыня прилипла к спине. Но на лбу... на лбу была прохлада. Влажная, тяжелая ткань, пропитанная ароматной, лечебной водой – полынь, мята и что-то еще успокаивающее. Она чуть облегчала вселенский жар, пылавший в его теле. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Он медленно, с трудом, повернул голову. И встретился взглядом с Ло Бинхэ. Его Ло Бинхэ. Не пустого, не уставшего от вечности. Его глаза, черные и глубокие, были полны немой, острой тревоги. Он сидел на краю кровати, одна рука все еще лежала на влажном полотенце на лбу Шэнь Цинцю, а другая слегка сжимала его плечо, как бы пытаясь удержать, успокоить. В его позе читалось напряжение всего тела, готового в любую секунду ринуться в бой с невидимым врагом. Но враг был внутри. – Муж... – выдохнул он, и в этом одном слове был целый мир облегчения, страха, заботы. – Ты вернулся. Слова не шли. Комок подступил к горлу, жаркий, колючий. Слезы, смешанные с потом, выступили на глазах, застилая видение любимого лица. Он был слаб, истощен болезнью, каждое движение давалось с трудом. Но он заставил свои дрожащие, непослушные руки подняться. Пальцы слабо потянулись к Ло Бинхэ. – Бинхэ... – прошептал он, и в этом хриплом, едва слышном звуке было все: остатки ужаса, мольба, бесконечная потребность в подтверждении, что это – реальность. Этого было достаточно. Ло Бинхэ немедленно, без тени колебания, подчинился беззвучному зову. Он не бросился, а скорее нырнул в его пространство, осторожно, но стремительно, укладываясь рядом и позволяя Шэнь Цинцю обвить его слабыми руками. Он сам подставил голову под дрожащую руку учителя, прижался щекой к его горячей, потной грудной клетке, где сердце все еще бешено колотилось. Демон искусно удерживал вес своего тела на локтях и коленях, чтобы ни капельки не давить на ослабленное тело возлюбленного. Шэнь Цинцю, чувствуя под щекой знакомые шелковистые волосы, реальность этого тепла, этого запаха – сандал, солнце, его Бинхэ – сжал его чуть сильнее, насколько позволяли силы. Он прижал губы к его макушке, шепча в такт собственному успокаивающемуся сердцебиению: – Бин...хэ... Мой любимый Бинхэ... Как же я рад, что ты рядом. Ло Бинхэ замер, затем всем телом, казалось, исторгнул глубокое, сокровенное облегчение. Он обвил Шэнь Цинцю руками, нежно, почти благоговейно, прижимаясь к нему. – Я здесь. Всегда здесь, – его голос был приглушенным, губы касались тонкой ткани халата учителя. – Ты не откликался... Ты метался, горел, я не мог... – он прервался, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на беспомощность. – Даже я не смог войти в твое сознание. Оно было охвачено жаром. Такие болезни... они коварны. Даже для бессмертных. Он осторожно приподнялся, чтобы взглянуть в лицо Шэнь Цинцю, мягко поправляя влажную прядь волос на его виске. – Но пик, кажется, прошел. Через кровяных паразитов... я чувствую, как твой жар отступает. Дальше будет легче. Обещаю. Шэнь Цинцю кивнул, не в силах говорить. Он просто втягивал его присутствие, как противоядие. Они лежали так в тишине, нарушаемой только их дыханием и далеким потрескиванием жаровни, на которой, вероятно, грелся целебный отвар. Бешеный стук в груди Шэнь Цинцю постепенно утих, сменившись глубокой, усталой ровностью. Ло Бинхэ не торопил, давая ему время и терпеливо растворяя последние когти кошмара в прохладной реальности их общей постели. Тишина постепенно обрела форму. Темнота за балдахином была не угрожающей, а укутывающей, мягкой, как бархат. Где-то за пределами кровати горел одинокий фонарь, отбрасывая теплый амбровый круг света на пол. В этом круге Шэнь Цинцю разглядел знакомые очертания: таз с чистой водой, аккуратно сложенные мягкие тряпицы, ряд склянок и флаконов с лекарствами – молчаливые свидетели ночных бдений. Сердце в его груди наконец успокоилось, стуча ровно и глубоко. Это ритмичное, живое ощущение позволило ему наконец осознать другую реальность: теплое, тяжелое, любимое тело, прильнувшее к нему. Рука Шэнь Цинцю, почти без его ведома, начала медленно, нежно поглаживать широкую спину Ло Бинхэ. Под его ладонью мышцы вздрогнули, а затем полностью расслабились, и в воздух словно выплеснулась волна чистой, безудержной радости. Это было почти осязаемо – счастье ученика от простого прикосновения учителя, от того, что он снова здесь, в сознании, в его объятиях. Болезненный туман в голове действительно отступал, как прилив, оставляя после себя ясную, хоть и усталую, отмель мыслей. Шэнь Цинцю похлопал Ло Бинхэ по лопатке. – Хочу омыться, – прошептал он, и голос уже звучал менее хрипло. – Смыть этот пот и… остатки сна. Ло Бинхэ немедленно приподнялся над ним, его глаза в полумраке блестели с новой тревогой и рвением. – Я могу вас обтереть. Или перенести. Сменить бельё. Вам даже не придется шевелиться, – он говорил быстро, почти торопливо, как будто боялся, что Шэнь Цинцю передумает или исчезнет. Шэнь Цинцю слабо улыбнулся, касаясь пальцами его скулы. – Спасибо. Но я хочу сам. Постепенно. Мне нужно… почувствовать, что я снова могу. – Он увидел, как в глазах мужа мелькнуло разочарование, и добавил мягче. – Но ты можешь помочь мне. Я не откажусь от твоей заботы. *** Купальня была царством покоя. Ло Бинхэ принес его на руках, но не в жаркую, душную зону с паром и бочками, а туда, где под открытым небом находился небольшой искусственный пруд. Воздух здесь был прохладным, влажным и свежим. Мягкие, отполированные водой камни обрамляли гладь, а по извилистым дорожкам были расставлены маленькие фонарики. Их свет был приглушенным, теплым, не режущим глаза, а лишь подчеркивающим таинственность ночи и отражение звезд в воде. За пределами купальни, за низкой оградой, темнел лес, сливаясь с тьмой неба. Ло Бинхэ, движениями быстрыми, но невероятно бережными, помог ему раздеться, затем быстро омыл его и себя водой из кувшина. Потом, взяв Шэнь Цинцю снова на руки, он вошел в пруд. Вода оказалась не холодной, а удивительно умеренной, комфортной, обволакивающей уставшее тело, как жидкий шелк. Ло Бинхэ погрузился по грудь, прислонившись спиной к гладкому бортику, и усадил Шэнь Цинцю к себе на бедра. Тот устроился, нашел удобное положение, прижался головой к твердому, надежному плечу мужа и закрыл глаза. Глубокий, ровный вдох. Выдох. Вода смывала липкий пот и призрачное ощущение дыма. А тепло, исходившее от тела, обнимавшего его, согревало изнутри, проникая прямо в сердце. Было так хорошо, так безопасно, что Шэнь Цинцю поступил совершенно неосознанно. Он слегка потерся щекой о его плечо, а затем, приподняв лицо, уткнулся носом в чувствительную кожу шеи Ло Бинхэ, вдыхая его чистый, знакомый запах после омовения. Ло Бинхэ резко сглотнул. Его руки на мгновение сжали Шэнь Цинцю чуть сильнее – не больно, а с какой-то сдерживаемой, кипящей силой. Шэнь Цинцю почувствовал это и усмехнулся, тихо хмыкнув. Он чмокнул ту же точку на шее мужа, оставив легкое, влажное прикосновение, и снова устроился на своем месте. – Спасибо, – прошептал он, уже серьезнее. – За заботу. За то, что терпел мою беспомощность. Голова… действительно отпускает. Словно туман рассеивается. Ло Бинхэ обнял его крепче, прижимаясь губами к его волосам. – Для меня это никогда не будет бременем, – его голос, приглушённый близостью, звучал твёрдо, как клятва. – Заботиться о тебе – это всё равно, что дышать. Но, – и тут в его тоне появилась та самая, знакомая Шэнь Цинцю, упрямая ревность к всему миру, что могло причинить ему вред, – лучше бы тебе никогда не было больно вовсе. Я бы предпочёл сражаться с тысячей демонов, чем видеть, как горит твоё сознание, и быть не в силах войти внутрь, чтобы помочь тебе. Шэнь Цинцю нежно, с лёгкой усталой усмешкой, погладил пальцами его подбородок – короткий, ласковый жест, полный безмолвной благодарности и понимания. Молчание, опустившееся между ними, было уютным, наполненным лишь тихим плеском воды и далёкими ночными звуками. Спустя время, нарушая покой, но не нарушая тишины, Ло Бинхэ спросил голосом, в котором слышалось приглушённое беспокойство: – Муж мой… что тебе снилось? Ты звал меня. И не мог проснуться. Шэнь Цинцю открыл глаза. Взгляд его устремился не на мужа, а на гладкую поверхность воды, отражающую звёзды и свет фонариков. Он слегка нахмурился, сквозь умиротворение пробиваясь ко всё ещё свежим, острым воспоминаниям. Огонь. Дым, перехватывающий дыхание. Тёмные, как запекшаяся кровь, перья крыльев на багровом фоне. И лицо… его лицо, но не его. Бин-гэ. Он глубоко вздохнул, и этот вздох смешался с тёплым паром, поднимающимся от воды. – Я проснулся в наших покоях, – начал он тихо, подбирая слова для сюрреалистичного кошмара. – но они… горели. Всё было в огне. И дым – он был таким густым, что давил на грудь, не давая дышать. Он замолчал, чувствуя, как крепкие руки на его талии слегка напряглись, не переставая мягко его поддерживать. – А в центре этого пламени стоял… он. Другой ты – Ло Бин-гэ. – посмотрев на мужа, Цинцю увидел в его глазах узнавание. Он вспомнил его и чуть нахмурился. Цинцю продолжил – Он был не таким, каким мы его видели. Он был… будто ангел. С крыльями из тьмы и венцом из игл. – Шэнь Цинцю вздохнул, гоня прочь тяжёлый образ. – Мы поговорили. И я… дал ему совет. Он даже прислушался к нему. Поэтому я думаю, после этого он оставит нас в покое и вряд ли снова побеспокоит. Потом он медленно повернул голову, чтобы встретиться взглядом с Ло Бинхэ, и на его губах расплылась слабая, но тёплая улыбка, наполненная безграничным облегчением. – А потом я наконец услышал тебя. И сумел очнуться уже здесь, с тобой. После этого, всё остальное перестало иметь значение. Ло Бинхэ, услышав эти слова не ответил сразу. Вместо этого он издал тихий, сдавленный стон, полный немой боли и облегчения, и опустил голову, уткнувшись лбом в мокрое от воды плечо Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю, почувствовав эту внезапную, хрупкую тяжесть, полностью развернулся к нему, обвив руками. Одной ладонью он нежно гладил влажные шелковистые волосы на затылке мужа, другой прижимал его крепче к себе, давая опору, пока Ло Бинхэ, казалось, впитывал само его присутствие, как подтверждение реальности. Через мгновение Ло Бинхэ наконец поднял голову. Вода стекала по его щекам, но это не скрывало выражения на его лице – смеси яростной решимости и глубокой, детской ранимости. Он посмотрел Шэнь Цинцю прямо в глаза, и его голос, низкий и чистый, прозвучал с абсолютной, несокрушимой уверенностью. – Неважно, сон это был или нет. Неважно, кто явится – из прошлого, из другого мира, из самого ада. Я всегда найду тебя. Я всегда защищу тебя. Прорвусь сквозь любую ловушку, растопчу любое пламя и вынесу тебя оттуда. Всегда. От этих слов, прозвучавших не как обещание, а как уже свершившийся факт, как закон мироздания, у Шэнь Цинцю сжалось горло. Его всегда до глубины души трогала эта слепая, всепоглощающая преданность, способная бросить вызов самим небесам. Не в силах ответить словами, он притянул лицо Ло Бинхэ ближе и мягко, нежно поцеловал его в кончик носа. Ло Бинхэ слегка моргнул, и на его лице на миг проступило то самое выражение – чуть обиженное, по-детски уязвимое, будто он ждал большего подтверждения. Увидев это, Шэнь Цинцю не выдержал и усмехнулся, а затем, уже не сдерживаясь, притянул его снова и поцеловал в губы. В этом поцелуе не было страсти или жара – только тихое, неоспоримое утверждение, передача полного доверия и принятия через самое простое прикосновение. Он чувствовал, как под его ладонями напряжение в теле Ло Бинхэ тает, а та детская обида, будто туча, рассеивается, сменяясь чистым, безудержным счастьем. Оторвавшись совсем чуть-чуть, так что их дыхание смешалось, Шэнь Цинцю не переставая поглаживать его щёки большими пальцами, прошептал. – Я верю тебе, Бинхэ. И в тёплой воде, под звёздным небом, они держались друг за друга – один, окончательно отпуская остатки кошмара, другой – давая клятву, которую не смела бы нарушить даже сама вечность.