Сбросим маски

Роскошь бального зала Зимнего дворца с готовностью встречала гостей, прибывших со всех уголков Петербурга на бал к Его Императорскому Величеству. Завитки золотых узоров на стенах блестели ярко, как огоньки свечей на навесных массивных люстрах и на подсвечниках. Банкетные столы, укрытые белоснежными скатертями, изобиловали алкоголем различной выдержки, разнообразием вкуснейших угощений: от горячих, холодных закусок из рыбы, мяса, овощей или сыра, до десертов в лице мучных, кондитерских изделий. Стуча каблуками по гладко отполированному паркету в такт чарующей мелодии оркестра, молодые кавалеры в дорогостоящих сюртуках или мундирах, кружили в танце спутниц в изысканных, сшитых по последней моде нарядах, чьи подолы с едва уловимым шорохом вздымались при поворотах. Многочисленные лица сияли тёплыми беззаботными лучами, заговорщицкие взгляды, какими партнёры по танцам одаривали друг друга, прямо-таки искрились озорством, отражали наслаждение процессом. Непринуждённая ловкость и грация чувствовались в движениях мужчин, в то время как дамы оглашали зал мелодичным смехом. Будто бы гости напрочь забыли о тревогах мира за пределами дворцовых стен, отдавшись атмосфере праздника… Пока одна часть приезжих отдавливали пятки в танцевальном зале, другая предпочитала находиться в сторонке, коротая вечер подле величественных колон, пробуя лакомства с изысканными напитками. Времяпровождение отлично скрашивали светские беседы, чьи будничные темы мало-помалу переходили в разговоры… Пикантного характера. По крайней мере, об этом можно было судить по наклонившимся вперёд корпусам, по ладоням, прикрывшим болтливые рты, по говору, стихающему чуть ли не до шёпота... Среди упомянутой категории, выбирающей спокойный отдых заместо шумной суеты, числился главный приближённый императора – шеф жандармов, граф Александр Христофорович Бенкендорф. Единственный за весь вечер бокал красного вина тихонько покачивался в его руке, облачённой в белую шёлковую перчатку. Не изменяя своей манере, мужчина держался особняком, прищуривался, оценивающе осматриваясь вокруг, иногда кивая мимоидущим господам с дамами, безмолвно принимая приветствия с комплиментами в адрес неотразимого (по мнению большинства) внешнего вида. Образ Александра в тот вечер, взаправду, был достоин похвал: местами поседевшие волосы гладко зализаны, без единой выпирающей пряди; чёрный мундир с брюками идентичного цвета дочиста отстираны, идеально выглажены; левая часть грудной клетки увешана дюжиной медалей, что поблёскивали при свете свечей, звенели при ходьбе, подражая украшениям на новогодней ёлке. Безупречная, опрятная внешность, идеальная организованность, под стать уважаемому, верному слуге императора Николая Павловича Романова… Во всяком случае, Бенкендорфу надо было произвести именно такое впечатление. Мероприятие должно было пройти безупречно: никаких проблем, мелких изъянов или форс-мажоров, способных навредить репутации императорской семьи… В особенности репутации Николая, который на пару с графом из кожи вон лез, проделывая колоссальную работу над подготовкой к приёму: вместе они составляли список гостей, отсылали приглашения, контролировали организацию с оформлением бального зала, выбирали подходящую музыку и меню для банкета, пристально следили, чтобы прислуга довела чистоту до совершенства… Нельзя было позволить даже ерундовой мелочи всё испортить! Тогда совместные старания государя и подчинённого пошли бы коту под хвост... В следствие этого, Александр не только следил за порядком в бальном зале, но и самого себя приводил в порядок. Хотя мужчина не видел в излишним лоске никакого смысла… Ведь в человеке, как в книге, главное достоинство отнюдь не обложка, а содержимое. Лучше быть порядочным человеком в заношенных лохмотьях, чем безнравственным негодяем, что выглядит ослепительнее всех дворян вместе взятых… К сожалению, жизненные принципы графа разделяли единицы. Большинство ценило изящный фасад выше достоинств, скрытых за ним. Не задерживаясь подолгу на одном месте, Бенкендорф неспешно расхаживал между рядами знатных персон, иногда приостанавливаясь, дабы краем уха послушать людскую молву. Убедиться: гости просто беседуют, не высказывают какие-либо недовольства, касаемо торжества… А может, чего хуже, строят козни, плетут заговоры против Его Императорского Величества, готовя почву для дворцового переворота… При таких опасениях лёгкие сжимались, и лишь потом, когда до ушей не доходило ничего подозрительного, Александр утомлённо вздыхал, позволяя дыханию выровняться. Сказать по правде, порой граф завидовал тем, кто мог себе позволить тратить время так, как заблагорассудится. Не воспринимать всерьёз мнение окружающих, не зацикливаться на собственных или чужих недостатках, не относиться с мнительностью к чужим речам, ища в тех или иных словах вероятную угрозу... С умиротворением наслаждаться жизнью, не обременяясь заботами, не играя какую-либо роль на публике, подобно цирковому шуту… Лично Бенкендорфу было досадно признавать, но в стихах одного поэта, его вечного неприятеля и оппонента, имелась малая доля истины: «Блажен, кто веселится В покое, без забот, С кем втайне Феб дружится И маленький Эрот; Блажен, кто на просторе В укромном уголке Не думает о горе, Гуляет в колпаке, Пьёт, ест, когда захочет, О госте не хлопочет!» Конечно, мужчина не считал себя обделённым должным отдыхом. Да и не было такого, чтобы он испытывал недовольство по отношению к собственной работе. Служба офицера тайной полиции – его долг. Прямая, праведная тропа, на которую Александр ступил добровольно, ни разу не пожалев о сделанном выборе. До тех пор, пока Бенкендорфу под силу служить родине, разоблачать беззаконие, предотвращать несчастия, «охранять людское хрупкое сознание от сумбура мироздания», он будет хвататься за эту должность, даже перед лицом гибели… И всё же, нахождение среди светской шелухи, вечное поддержание образа военного, постоянное недоверие к лицам из разных слоёв общества – по прошествии многих лет при дворе, вся эта рутина начинала откровенно надоедать. Разумеется, будучи человеком дела и чести, граф привык заглушать ненужные чувства, мешавшие его верности личным принципам. Привычка сформировалась у него ещё на фронтовой службе, где жёсткая самодисциплина являлась единственной опорой, позволяющей сохранить рассудок перед лицом вражеского войска… Однако здесь, в относительно мирный период, Бенкендорф участвовал в сражениях иного рода – в противостоянии со скукой и эмоциональным выгоранием. Переживая обмен любезностями, этикетные разговоры с высокопоставленными лицами, дискуссии с подчинёнными на собраниях Третьего отделения, мужчина прикладывал немало усилий, лишь бы держаться ровно, не дать отяжелевшим векам закрыться, не зевнуть протяжно на всю аудиторию и не уронить голову на поверхность стола с громким стуком. Александр никогда никому не признавался вслух, но временами он хотел перевести дух. Погрузиться в минуты покоя, не волноваться ни о судьбе империи, ни о тараканах в головах окружающих. Испытать на практике, каково это - быть простым человеком, не связанным никакими условностями… Увы, между «хочу» и «могу» существовала непреодолимая для подавляющего большинства пропасть. В том числе и для графа… К тому же, бездействие шефа жандармов грозилось обернуться хаосом в стране, что унёс бы жизни ни в чём неповинных людей. Ровно как и жизнь человека, чья сохранность была для мужчины дороже статуса с богатствами… К великому облегчению, мероприятие протекало, если выражаться простым лексиконом, без сучка и задоринки, минуя серьёзные осложнения. Да, люди несли бессмыслицу, пускали из уст в уста абсурдную клевету об известных деятелях, не исключая Бенкендорфа… Однако различные слухи являлись неизменной частью любых народов испокон веков. Сколько не препятствуй, сколько не высказывай недовольство, опровергая бесспорную ложь, придуманную забавы ради, люди болтали, болтают и будут болтать... Эту истину Александр усвоил давным-давно, причём очень крепко, поэтому не заострял особого внимания, пока в списке жертв клеветников не числился Николай. Заместо сплетен граф предпочёл находить отраду в приятных беседах, ублажавших слух: «C’est magnifique! Чудный вечер! Его Императорское Величество превзошёл самого себя!» «Подумать только… И это при множестве забот государственной важности! Пересмотре законов, приёмах послов, делах армии и флота… Уму непостижимо, как при таком плотном графике ему удалось подготовиться к балу! Сие поистине достойно уважения!» «Всё потому что император Николай Павлович – само воплощение порядка! Его неутомимость, точность в делах служат залогом процветания Империи! Нам остаётся дивиться его силе духа, следуя сему высокому примеру!» Выслушивая похвалу с упоенными восклицаниями в адрес императора, Александр блаженно сомкнул веки, приложив руку на сердце, едва заметно кивая. Плечи расслабленно опускались от понимания, что дела идут по плану. Мышцы освобождались из тисков стресса, а из груди будто вытащили тяжеловесный булыжник… Вот только полностью испытать облегчение графу не давал слабый укол где-то под восьмым ребром, довольное выражение лица пропиталось горечью из-за некоторых комплиментов, какие люди произносили с незримым восторгом, многое упуская… «Эх, если бы вы знали, чего ему стоит эта «неутомимость» и какова цена «залога процветания»…» - опечаленно думал мужчина, сводя брови к переносице, снова концентрируясь на окружении… В ту самую минуту зоркий глаз уловил деталь, от чего во рту мгновенно пересохло. Своевременные глотки вина не утоляли внезапно нахлынувшую жажду, в горле болезненно запершило. Среди толпы аристократов не числилась крайне важная фигура торжества… А именно сам виновник - Его Императорское Величество. Неожиданное отсутствие государя было крайне странно, ибо относительно недавно Бенкендорф видел его в компании министров иностранных дел. Стоя под руку с супругой, Романов демонстрировал изящество манер: приветливо улыбался, сохранял царственную осанку, искусно вёл диалоги, виртуозно переключаясь с темы на тему, с русского на другие языки… Иначе говоря, не подавал оснований для волнения. В минуты наблюдения за Николаем, которые растягивались в бесконечность, Александр успел по несколько раз восхититься его умению держаться на публике. Будь его воля, граф дураком слушал бы императора днями напролёт, внимая каждому предложению на том или ином языке, следя за движениями губ с безграничным обожанием… Тем не менее, едва мужчина с неимоверным трудом заставил себя отвлечься - государя и след простыл! К несчастью, исчезновение виновника торжества начал замечать не только Бенкендорф… «Вы не заметили, куда подевался Николай Павлович? Ещё недавно ведь был здесь…» «Вероятно, у государя возникли неотложные дела и он счёл нужным удалиться? Управление империей не терпит отлагательств…» «Что бы там у него не произошло, бросать гостей в собственном доме – немыслимая бестактность! От особы столь высокого положения ожидаешь большей обходительности! Эх, вот был бы здесь Константин…» «Лучше бы здесь был Пётр Великий! Он всегда был в гуще событий, проникался народом, дворянством, а нынешний государь избегает общества при любом удобном случае! Возмутительно!» «Вот я помню, как было при Александре Павловиче, царствие ему небесное! Граждане империи высказывались в открытую, никто не шептался по углам! Да и сам государь был не прочь пообщаться, а не прятаться за спины жандармов! Тем более за спину их шефа…» «Право же! За начальником страшной полиции, коего власть стоит превыше законов, простираясь на дела державные, как за каменной стеной!» «Милостивые господа и дамы, вы бы попридержали языки, нежели клеймить людей понапрасну! Вы забываете, сколь многим мы обязаны неустанным трудам государя! Пётр Великий, к примеру, тоже ценил порядок выше шумных увеселений и ничего! На него никто не жаловался! Кроме того, может Его Величество захворал! Вы разве не заметили, какой он бледный в последние дни? Движения вялые, улыбается он как-то натужно… Взгляд утомлённый, синяки под глазами… Ему явно не здоровится!» «Боже, умоляю, не накликайте беду! Не хватало, чтобы очередной император с недугом слёг! Мало нам было Александра Павловича…» Беспокойные и раздражённые говоры туже натягивали струны встревоженной души Александра. Сердце пробила нервная лихорадка, нехорошее предчувствие сгущало мутный туман в чертогах разума... Покалывая от нарастающей тревожности, суматошно движущиеся ноги уж было направили мужчину к выходу из бального зала. Чуть только до двери оставалось пройти несколько торопливых шагов, внезапно граф столкнулся с чей-то фигурой, непроизвольно вставшей у него на пути. Вслед за столкновением послышался знакомый девичий вскрик, а за ним плеск проливающегося вина… Которое отныне красовалось тёмно-бордовым пятном на правой стороне мундира… Не сразу придав значение испачканной одежде, Бенкендорф поднял взор от подола атласного белого платья до испуганных голубых глаз княжны Ольги, средней дочери Николая. Прикрыв миниатюрными ладонями открытые в изумлении губы, девушка замерла напротив графа, подобно изваянию из камня. Перепуганный взгляд метался то к злосчастному пятну, то к наполовину опустевшему бокалу в чужой руке. Александр изогнул бровь в немом вопросе, намереваясь спросить о причине взволнованности княжны, но та его перебила, заговорив с пронзительной быстротой: - Oh, monsieur Benkendorf! Mon Dieu, je vous prie de me p-pardonner! – с заиканием тараторя извинения, Ольга потянулась к чужому торсу, судорожно вытирая пролившийся напиток. Увы, её старания оказались тщетными: вино впиталось в правую часть, от едва заметно потемневшей ткани разило спиртом… - Je suis si maladroite! Dieu, votre nouvel uniforme! Il doit coûter une fortune, j’en suis sûre! Лишь в тот момент, когда Романова заговорила об испорченном мундире, мужчина наконец-то заметил мокрый участок, источавший горьковатый смрад с нотками винограда… Любой на месте девушки ожидал бы, что Бенкендорф разгневается, высокомерно задрав подбородок, испепеляя «преступницу» холодным, ожесточённым взглядом. Либо же не продемонстрирует намёка на какую-либо эмоцию, презрительно фыркнет, удаляясь прочь с беспристрастным выражением… Однако, вместо перечисленного, Александр легкомысленно усмехнулся в кулак. Совершенно не озлобленное лицо дышало спокойствием, потеплевшие карие глаза словно вопрошали: «Из-за этого маленького пятнышка вы так распереживались? Quelle absurdité!» - Ni cet argent, ni cet objet ne valent que vous vous salissiez les mains, Votre Altesse. - по-отцовски ласково, без намёка на упрёк или снисходительность произнёс граф, мягко отодвинув девичьи запястья подальше от влаги. – Une telle bagatelle ne mérite pas vos soucis. Une tache sur un vêtement n’est pas la fin du monde! Elle partira au lavage, soyez-en assurée… D’ailleurs, sur du noir, cela se voit à peine! Убедившись, что граф не держит зла из-за нелепого проступка, княжна шумно выдохнула, инстинктивно придерживаясь за чужие руки, боясь оступиться под гнётом пережитого волнения. Точно по-прежнему пытаемая стыдом за случившееся, она мигом отпрянула, бесконтрольно теребя светло-каштановые кудри до плеч, используя их в качестве занавеса для сокрытия пятен смущения на щеках. - Tout de même, je vous prie d’excuser mon manque d’égards… - оставив закрученные локоны в покое, Ольга принялась сминать пышную юбку, образовывая безобразные складки на атласе. – Je ne vous avais pas du tout remarqué… Il faut dire que je me sens si mal, à rester ici… - воровато осмотревшись, Романова подошла к Александру близко, насколько могла в кругу посторонних, и убавила громкость голоса, дабы исключительно граф мог её услышать. – C’est simplement, vous comprenez, qu’il fait étouffant, ce maudit corset va finir par m’écraser les poumons… - княжна оттянула жемчужное ожерелье у себя на шее, после чего спустила руку к наряду, подтягивая верхнюю часть. – Et en plus, certaines personnes me déplaisent, qui me dévisagent… Et chuchotent… Данное заявление мгновенно стёрла с лица Бенкендорфа отцовскую теплоту, словно она в помине не проявлялась. С отвращением поморщив нос, мужчина обернулся через плечо на сформированные компании гостей, какие, действительно, втихую переговаривались о чём-то, косо поглядывая на императорскую дочь. Отдельные личности самодовольно насмехались, покручивая пальцем у виска… Мужчина, к несчастью, имел недобрые догадки, касательно основной темы обсуждения… «Княжна Ольга молода, а до сих пор не просватана! Как же это выходит, право слово?» «И не говорите! Даже для младшей на днях сыскали превосходную партию, а средняя всё ждёт… Какая досада!» «Могу вообразить, как государь с ней мучается… Не дай боже, чтобы бедняжка провела целый век в девичьем звании! Это ж какой позор будет для рода Романовых!» «Если уж никто из достойных кавалеров не стремиться просить её руки, стало быть, есть тому причина… И причина кроется в самой Ольге Николаевне… Иного объяснения едва ли отыщется!» Злые языки, жаждущие обсуждений, источали змеиный яд, напитывая им корни, распространяя заразу, подобно чуме, убивающей всех живых… Эти доводы преследовали Александра ранее, вот только до сей поры он уклонялся от них, концентрируясь на более важных, как ему казалось, делах. В те минуты, когда под удар попали близкие сердцу люди, граф больше не имел право вести себя безразлично… Тогда у него появилось другое, существенно важное обязательство: оградить императорскую семью от ядовитых заговоров. Или лучше – заставить сплетников умолкнуть на кратковременный срок… - Si vous ne vous sentez pas bien, sortez dans le jardin ou sur le balcon, respirez un peu d’air frais. Personne ne vous blâmera pour un besoin naturel d’oxygène… - вернув прежний радушный тон, мужчина по-наставнически накрыл плечи девушки, легонько хлопая по ним в знак поддержки. – Quant à ces «honorables» messieurs… - карие очи посуровели, возвращаясь к группам зевак. Гости разом умолкли, изображая любование пейзажем за окном. – Ignorez-les. Je suis persuadé que si votre papa apprenait qu’on vous offense dans votre dos, ces malappris ne feraient pas de vieux os. - переключив внимание обратно на девушку, Бенкендорф наклонил голову на бок и поинтересовался, стараясь звучать максимально невозмутимо, не выдавать беспокойные нотки: – À propos, sauriez-vous où a bien pu passer l’empereur? При упоминании отца ладони Романовой вернулись к тонкой шеи, интенсивно растирая покрасневшую кожу. Княжна разомкнула уста, потом снова замкнула, раздумывая, нужно ли ей отвечать на вопрос или не следует. У графа аж сложилось впечатление, будто он попросил её открыть страшную тайну, о которой та поклялась молчать под угрозой расправы… - Papa… – Ольга нервно промычала, прикусив нижнюю губу. Изнурённо спустив плечи, она поднесла ладонь ко рту, решившись заговорить. Мелодичный девичий голос стал глубже и ниже, не превышал дозволенную громкость, не достигая ушей чужаков. – Je l’ai vu se diriger vers ses appartements. Il devait avoir, lui aussi, la nausée au milieu des invités et a eu envie de s’allonger… Du moins, c’est l’impression que j’ai eue… - девушка сочувственно нахмурилась, скрестив руки на груди. – Quand j’ai osé m’approcher de lui pour lui demander si tout allait bien, il s’est redressé brusquement, m’a souri de façon contrainte et a dit: «Tout va bien, ma chérie, papa doit juste s’absenter un moment. Ne t’inquiète pas pour moi! Si maman ou tes frères et sœurs venaient à demander, dis-leur que je suis parti pour une affaire et qu’il ne faut aucunement s’inquiéter pour ma santé!». - она обняла себя за предплечья, ища в этом жесте утешение. Увы, самообладание покидало окаменевшие мышцы, в лазурных очах заблестели слёзы. – Mais, monsieur Benkendorf, comment voulez-vous ne pas s’inquiéter?! Si vous l’aviez vu dans cet état affreux, épuisé, vous partageriez sûrement mon sentiment! Чем больше подробностей выдавала императорская дочь, чем дольше Бенкендорф наблюдал за её дёргаными движениями, выслушивая объяснения, тем яснее вырисовывалась картина в его голове, а нити причинно-следственных связей сплетались в целостное полотно... Перетянутые, точно нитки марионетки, конечности стремительно обмякли, вот только причиной тому послужило отнюдь не облегчение от понимания ситуации. Ладонь потянулась к груди, но тут же безжизненно повисла возле туловища, стискиваясь в слабый кулак… - Je crois deviner de quoi il s’agit… - проговорил Александр, с огорчённым вздохом пригладив волосы. Выдавив улыбку, он склонил корпус в поклоне, выразив Романовой благодарность. – Quoi qu’il en soit, merci, Votre Altesse. Allez vite prendre l’air, avant que vous ne vous sentiez tout à fait mal… Quant à moi, je vais aller faire un tour, rendre visite à votre papa. - Oui-oui, bien sûr! – активно закивав, княжна поклонилась в реверансе, шаркнув туфлей по паркету. – Merci infiniment, monsieur Benkendorf! Passez une bonne soirée! Не успел мужчина снова откланяться, дружелюбно ответив «À vous également!», Ольга приподняла юбку и торопливо удалилась из бального зала, не оглядываясь ни на секунду. Размеренно покачав головой, цокнув языком, граф последовал примеру девушки, спешно выдвигаясь на поиски Николая… *** Многочисленные, почти что одинаковые коридоры Зимнего дворца представлялись посетителям бесконечно запутанными, точно в лабиринте. Многие, кто приезжал в императорскую обитель впервые, запросто терялись, до рассвета блуждая по окрестностям в поисках выхода… Однако, в чрезвычайных ситуациях полезен навык прокладывать в уме наикратчайший маршрут до конечной точки. Кроме того, я бы сочтёл великим стыдом не освоиться в стенах, ставших для меня родными. Благодаря ежедневным обходам по окрестностям «лабиринтов», память надёжно зафиксировала местонахождение каждой комнаты, преимущественно выделяя те, какие мне доводилось посещать чаще собственного кабинета. Покои государя как раз-таки числились среди них. Там нам с Николаей Павловичем довелось пережить немалое – от беспечных радостей, до глубочайшей скорби… Тем не менее, у меня не было ни времени, ни нужды предаваться ностальгии. Не тогда, когда ближний требует моего присутствия… На основании полученной от Ольги Николаевны информации, я совершенно ясно понял, что ему жизненно требуется моё общество. Общество человека, которому он всецело доверяет... Дойдя до нужной комнаты, я приготовился тактично постучать, запрашивая разрешение войти, но дверь, на удивление, была не заперта… Рука резко отдёрнулась от двери, я шагнул назад, подозревая неладное. Беспардонно оставлять вход в покои общедоступным – абсолютно не в характере государя, при его-то предусмотрительности. Император не допустил бы, чтобы каждый проходящий мимо засвидетельствовал его в пору бессилия. Дверь могла быть открытой по двум причинам: либо сам государь, уходя с бала в спешке, как и его дочь, попросту забыл запереться… Либо некий незваный гость успел проскользнуть внутрь за ним. Наихудшие опасения упорно подтолкнули меня обратно к двери. Слух навострился, глаза тщательно изучали помещение через щель. Оттуда явственно струился холод, как будто покои недавно проветривали… Если говорить насчёт обстановки, внутри царил образцовый порядок: целая и невредимая утварь располагалась на своих раз и навсегда отведённых местах; нетронутые письменные принадлежности – чётко выстроены на столе; выдвижные ящики секретера плотно закрыты… За исключением самой нижней дверцы, где Его Величество прятал бутылку алкоголя для личных встреч. Постель, между прочем, была заправлена, но на одеяле виднелись заломы – верный признак того, что относительно недавно на ней кто-то лежал… Не обнаружив следов побоища, при этом обзаведясь новыми подозрениями, я отворил дверь. Продвигаясь вперёд от порога, я старался не издавать ни скрипа, ни шороха, лишь бы не спугнуть потенциального недоброжелателя… И замер, точно поражённый шальной пулей, едва моему взору открылось наипрекраснейшее зрелище на балконе. Николай Павлович находился там, подальше от вероятности столкнуться с кем-либо. Даже без надобности держать прямую спину, гордый вид или любезное выражение, он всё равно не переставал олицетворять собой образец совершенства. Изящные, одновременно с этим сильные руки облокотились на чугунные перила, покручивая бокал с красным вином; алый мундир с золотой вышивкой сидел на идеально сложенном торсе как влитой, штаны такого же цвета не менее совершенно облегали длинные ноги. Государь повернулся в профиль, благодаря чему моему взгляду открылись привлекательные, словно отточенные искусным скульптором на статуе, черты лица, уложенные бронзовые волосы, ровно подстриженные усы и вдумчивые очи небесного цвета. В бледных лучах луны компоненты данной картины, достойной занять почётное место в Императорском Эрмитаже, околдовывали до потери пульса. Сердце замирало, напрочь забыв правильный жизненный ритм, а после начинало трепетать с удвоенной силой, циркулируя жар по телу… Привлекательность Аполлона считалась полным ничтожеством в сравнении с ослепительной красотой правителя Российской империи… Таково было моё неизменное мнение. Рядом с императором я чувствовал себя восторженным посетителем музея, который не в состоянии оторвать благоговейного взора от понравившейся скульптуры… Впрочем, распиравшие моё нутро эмоции, пускавшие мурашки в попытках выбраться наружу через кожу, уместнее было бы сравнить с чувствами преданного верующего, готового покорно склониться к ногам инсталляции божества и начать читать молитву… В моём случае, петь гимн «Боже, царя храни!». Если бы мне дали полную свободу действий - я бы молчал. Не шевелился бы ни на дюйм, не вмешивался в личное пространство моего императора, любовался бы им до тех пор, пока тот сам не заметит моё присутствие… Увы, я не имел права стоять в бездействии, апатично глядя на те детали, портившие чудесный образ государя: на вялую позу, на понуро опущенную макушку, на болезненно-белую кожу, на потускневшие глаза, на следы бессонных ночей под нижними веками… Халатность по отношению к прискорбному настроению Николая Павловича было выше моего достоинства. Вследствие чего, подойдя к балкону размеренными шагами, я сперва прокашлялся в кулак, потом окликнул: - Николай Павлович... Услышав собственные имя с отчеством, Николай Павлович вздрогнул, чуть подпрыгнув на цыпочках, рывком оборачиваясь. Наши взгляды установили прочный контакт, Его Величество фактически сразу, пропустив любые переходы, расслабился, убирая пряди со лба назад. Своим появлением я сумел растопить на его лице печать отчуждённости, выставляя на показ трогательную нежность с приветливой улыбкой. То была не вынужденная улыбка, предназначенная для знати или членов семьи (преимущественно для государыни с детьми), а лёгкая, искренняя улыбка, дарованная лишь мне одному… Осознание сего факта вызывало во мне противоборство двух чувств: сожаление бросало в холод, умиление согревало и так по кругу. - Ох, это вы, Александр Христофорович… - опершись спиной на перила, государь кивнул, положив ногу на ногу. – Рад вас видеть… Хотя, честно, не ожидал вашего появления. – его зоркие глаза пробежались по моему туловищу сверху донизу. Заприметив нелепое пятно, Николай Павлович поднял бокал до уровня губ, спрятав за ним усмешку. – Что приключилось с вашим мундиром? Не вышел живым с поле боя? Бесспорно одобрив тонкое чувство юмора государя, снова позабавившись от того инцидента с Её Высочеством, я издал смешок, приложив кулак к нижней губе. Встав подле императора, я разместил прямые руки на ограждении, незначительно уставшее тело чутка навалилось на перила, которые, благо, не шелохнулись. - Просто несчастный случай! – отмахнулся я. – Это не пятно на вашей репутации, так что беспокоится не из-за чего. – аналогично оценив шутку по достоинству, Николай Павлович бесшумно рассмеялся, прикрыв веки. Звон его смеха, столь естественный и добродушный, я ценил превыше самых лестных речей, обращённых ко мне за тот вечер. Сам его голос, низкий, бархатный, с характерной хрипотцой, был для меня музыкой, чьё приятное, иногда суровое звучание, не передал бы ни один оркестр. К моему огорчению, этой музыке не дано звучать вечно… Освободив горло слабым покашливанием, я заговорил по делу, сделав интонацию требовательной. – Почему вы здесь, а не на торжестве? Все о вас беспокоятся… И я в том числе. Улыбка Его Величества поблёкла, мало-помалу пропадая с поля зрения, божественный лик возвратил былое несчастье… Со страдальческим выдохом развернувшись обратно к пейзажу за пределами балкона, император заново принялся взбалтывать вино, постукивая носком сапога по полу… Как будто государю сообщили хорошую новость, но тотчас перешли к донесению плохой, не успел тот как следует нарадоваться… Вина за испорченную идилию нанесла удар по моей совести, но я загнал её вглубь себя, прикусив щёку изнутри. Отступать назад и разбрасываться пустыми извинениями было поздно, поэтому я терпеливо ждал ответа, морально приготавливаясь к вероятным увиливаниям от темы или гробовому молчанию… Моё чутьё и тут не подвело. - …Просто вышел подышать свежим воздухом. – потемневшим тоном ответил император, отпив спиртного. – Там жарко, не вздохнуть, не выдохнуть, а тут хорошо, просторно… Главное, здесь дозволено побыть наедине с собой… Мои худшие догадки оправдались на последней фразе, содержавшей скрытый подтекст, известный лишь узкому кругу. Суть намёка была понятна, вот только из-за неё мне было сложнее подавить огорчение, которое надлежало утаить, чтобы не омрачать моего императора ещё сильнее... Поджав губы в линию, я деловито убрал руки за спину, посмотрев на государя искоса. - Николай Павлович… - шагнув ближе, я подвинул к нему ладонь, сохраняя мизерную дистанцию. В тот миг мне хотелось проникнуть к нему во внутренний мир и уничтожить источник его мук, однако я не смел вторгаться на чужую территорию без приглашения, из-за чего был обречён стучаться в ожидании разрешения войти... – Вы можете сколько угодно лгать окружающим, но меня вам обмануть не удастся. Я слишком хорошо вас знаю… - бережливо, фактически невесомо моя рука скользнула по предплечью, укрывая сгорбленное плечо. - Ежели вам нельзя явить общественности свои слабости, вы вправе поведать о них мне… В отличии от любителей молоть языками, я не упрекну вас за любой проступок. Осознав провал побега от моей догадливости, Его Величество стиснул зубы, скривившись в ни то подавленной, ни то разочарованной гримасе. Залпом осушив бокал, правитель поставил его на пол, рядом с тёмной, стеклянной, наполовину опустевшей бутылью… Мои нравоучения, касательно злоупотребления алкоголем остались недосказанными, хотя язык поворачивался отчитать государя. Стоит признать, несмотря на уныние, Николай Павлович сохранял трезвость ума, что поумерило моё недовольство… - Ваша наблюдательность заслуживает уважения, Александр Христофорович… В таком случае, буду с вами предельно честен и откровенен… - государь подпёр кулаком подбородок, смотря остекленевшими глазами куда-то далеко за горизонт... - Я очень устал… Устал от ослепительного блеска, от всеобщей фальши, от нескончаемых обязанностей… - голос постепенно стихал, чуть ли не переходя в бормотание, император схватился за локоть, несильно сминая рукав... - «Ты должен решить вопросы немедленно, не откладывая, иначе потом будет только хуже! А за спиной начнут болтать, какой ты безответственный! Что “Пётр Великий справлялся гораздо эффективнее”!», «На публике ты должен быть безупречен! Любое проявление слабости люди истолкуют, как неспособность нести державу! Никому не нужен государь, неспособный вселить народу уверенность в завтрашнем дне!», «Процветание империи зависит от безупречности твоего правления! Малейшая оплошность – и подданные отвернутся от тебя!», «Помни, ты из семьи Романовых, ты не имеешь права на ошибку!»… – склонив макушку на ладони, Его Величество запустил слегка дрожащие пальцы в волосы, стискивая их у корней до предела, точно намереваясь оторвать. – Я твержу эти слова, как мантру, день ото дня, создавая видимость полного порядка… Однако время от времени мне чудится, эта ноша неподъёмна… - на минуту мне показалось, сгорбленное туловище Николая Павловича теснее съёжилось, словно намереваясь уменьшится в размерах. Исчезнуть в пространстве, как сдутая пылинка... В тот же миг его корпус наклонился ближе к краю. Я оттянул его за плечо назад, предотвращая вероятное падение. Трагический исход, конечно, был недопустим, ведь даже лавируя на грани потери рассудка, государь никогда не проявил бы склонностей к самоубийству… Физическому, во всяком случае… И всё же, подсознательный страх за его жизнь вынуждал меня принимать меры предосторожности. – Главная беда – обязательство носить личину силы, не выставляя на показ недостатки, не при каких обстоятельствах… Потому что правитель – опора государства. Без опоры страна рухнет в одночасье! – глас Николая Павловича сорвался, переходя в наполовину отчаянный, наполовину озлобленный крик. От неожиданной громкости я вздрогнул, пускай моя хватка не ослабла, а наоборот, стала цепкой. Император же умолк на секунду, затем резво покачал головой, явно браня себя за повышенный тон. Напрасно, с моей точки зрения... Разложив руки на перилах, он продолжил «исповедоваться» всё тем же бесценным голосом. - Посему я должен быть примером для народа и для семьи, где растут мои наследники. Чтобы мои дети видели во мне отца, на которого стоит равняться. Которым стоит гордиться… Чтобы люди видели во мне достойного человека, какими для них когда-то были мои братья… В противном случае, из-за единственной ошибки подданные начнут упрекать меня, словесно поливать грязью моих родных, скажут: «Уж лучше бы на престол взошёл Константин»! И однажды в декабре вспыхнет мятеж… Снова… - Его Величество безотрадно уронил подбородок к себе на грудь. Безысходность упала тенью на прелестные очи, походя на чёрную вуаль… – Знаю, повторения истории нельзя допустить… Но вы не представляете, как невыносимо держать всё и всех под контролем… Я будто ветка, что гнут без устали, испытывая на прочность, пока та не сломается… А у меня, боюсь, запас прочности на исходе… Пара ударов и древесина разорвётся на части… Его слова вонзались острее кинжала, пропуская в тело часть страданий государя на физическом уровне через руку, намертво вцепившуюся в чужое плечо... Не пожелал бы я такой участи никому, даже преступникам. Лицезреть страдания дорогого человека, разделять их, при этом живя с осознанием, что ты никак не сумеешь забрать их подчистую… Превозмогая моральную пытку, я выслушивал до конца. Не перебивал, не отвлекался, иногда наклоняясь чуть вперёд, не пропуская ни единой детали. По окончанию «исповеди», грудная клетка разболелась в районе сердца и я начал её растирать, жалостливо сводя брови к переносице. Я слишком хорошо осознавал, насколько тяжеловесным для императора стало его бремя. В период редких перерывов от собственной работы мне самолично удавалось засвидетельствовать то, сколько Николай Павлович вкладывался в прямые обязанности. Сколько затянутых, нескончаемых часов, от рассвета до заката, он сидел за письменным столом в кабинете, горбатился над указами, рапортами, докладами… Как долго выслушивал монотонные речи министров, военных главнокомандующих и губернаторов с невозмутимым ликом, задавая им уточняющие вопросы, ничего не упуская из положения дел. А когда в стране случалось нежданное происшествие, Его Величество мигом бросал запланированные дела, немедленно спеша решить проблему, во что бы то ни стало… Самое феноменальное – государь проделывал большинство вышеперечисленных задач автоматически. Не колебался, практически всегда справляясь безукоризненно. Поглощённый кабинетной рутиной, император отдалённо напоминал механизированный станок. Бесчувственную машину, идеально отлаженный механизм, сливающейся с предметами интерьера, с блёклой атмосферой, пронизанной невзрачной обыденностью. Чья высшая миссия – приносить пользу, безостановочно возобновлять производство, не испытывая никакого изнеможения, ведь «неодушевлённый металл утомления не ведает»… Как не прискорбно, сталь не вечна. Отсутствие регулярных техосмотров, должного ухода и повременных пауз губительно для любой машины. Системы шестерёнок с запчастями изнашиваются, покрываются ржавчиной, потом и вовсе стираются в прах, навсегда прекращая деятельность. Человеческий организм функционировал по схожей системе. Перед этим законом природы даже мы с государем не властны… И я видел, как день за днём данный закон отражается на самочувствии Николая Павловича. Чаще и чаще подмечал внушительное количество энергии, неуклонно исчезающее из безупречно сложенной фигуры; колоссальные старания, с которыми ему удаётся держать непроницаемость перед слугами и солдатами; поэтапное ослабление мышц, потеря твёрдости в шагах… Неизбежные перемены беспощадно грызли мою совесть, занимали мысли, жестокосердно ложились громоздким балластом, не позволяя дышать спокойно… Предоставь мне выбор, я бы забрал себе всю его ношу подчистую, лишь бы никогда не видеть разбитого, уязвимого государя, что ронял слёзы, несправедливо казня себя за чужие прегрешения, в коих не было его вины… Как Николай Павлович стремился не допустить повторения истории с бунтовщиками, так и я жаждал уберечь его от повторного падения в отчаяние. Увы, как было заметно на лицо, моих стараний оказалось недостаточно, чтобы взять на себя хотя бы четверть. Чем бы мы с императором не жертвовали, поступая «как лучше» или «как нужно», соответствовать возложенным ожиданиям, подстраиваться под общественность, облегчение не наступало ни для кого. Усталые морально и физически, разочарованные настоящим, неуверенные в будущем, строгие к себе, мы стали несчастны, утратив интерес к жизни. У нас обоих медленно, неуклонно нарастало выгорание, которое по истечению времени запросто могло внушить к прямым обязанностям апатию… Простая истина лежала у меня перед носом, однако я сумел разглядеть и прочувствовать её слишком поздно… По крайней мере, для государя. «Уж лучше поздно, чем никогда…» - с этими мыслями я сглотнул горечь во рту, а вместе с ней тошнотворный комок, мешающий заговорить вновь… - Как раз напротив, Николай Павлович… - рука на плече Его Величества плавно скользнула вниз, накрывая тыльную сторону чужой ладони, сплетая между собой пальцы. – Я нахожусь подле вас задолго до начала правления. И отлично помню ваши шаги: ошибочные, верные, продуманные, спонтанные… Моя память хранит любой сделанный вами выбор, не говоря уже о препятствиях, которые вы преодолели, закалив нынешний характер. Вы сделали всё от вас зависящее, лишь бы добиться уважения… Посему я понимаю, какое непростое бремя вас сейчас тяготит. Особенно в нашей стране, где сила людского слова крепчает день ото дня. И будет крепчать, не смотря ни на какие запреты… Из-за чего мы вынуждены регулярно менять на лицах маски, терять себя в них, прятать изъяны, адаптироваться под нынешние стандарты… - сделав шаг навстречу государю, таким образом приблизившись впритык, я коснулся свободной ладонью его щеки, вынудив установить прочную встречу взглядов. Совершенно не противясь моим действиям, помедлив от силу минуту, император накрыл мою ладонь, точно желая удержать прикосновение как можно дольше… - Вы столько работаете, столько сил отдаёте ради благополучия страны… Мало кто смеет сомневаться в вашей лояльности! Да, среди зевак находятся те, кто не согласен с вашими решениями. И они будут противиться вашей воле, оскорблять вас за спиной… Вот только ненавистники, сплетники, интриганы были у каждого монарха, в том числе и у ваших предшественников. К примеру, вы знаете, как свой путь начинала Екатерина Великая? Теснее сжав мою руку, Николай Павлович призадумался… Затем пожал плечами, неуверенно кивая. - Она вступила на престол в довольно бурную эпоху. – ответил он вдумчиво, на манер философа. - Её окружали дворцовые интриги с многочисленными вызовами… - Тем не менее, ни одно из этих препятствий её не сломило! – с воодушевлением подхватил я. - Сочетание мудрости с несокрушимостью духа помогли Её Величеству не только удержать бразды правления, но ещё преобразить державу, вернуть ей величие и заставить умолкнуть недоброжелателей! На вашем пути, также появиться немало врагов, оскверняющих ваше доброе имя. Это неизбежно… - интонация потускнела, мой подбородок опустился вниз, вместе с уголками рта, но в ту же секунду я снова выпрямился, задрав голову не слишком высоко, чтобы оставаться с государем на одном уровне. – Вот только, государь мой, вы гораздо лучше! Как бы тяжело не было, как бы груз ответственности не давил на вас, нужно выстоять, несмотря ни на что! Вы приняли трон в час испытаний, как когда-то его принял Михаил Фёдорович после великой Смуты! Охваченный внезапным озарением, Его Величество слегка откинул голову назад, при этом до сих пор не выпуская мою ладонь. Его зрачки расширились, уста приоткрылись в изумлении, точно я задел незримую струну памяти, напомнив о чём-то очень важном. - Тогда Россия лежала в руинах, раздираемая междоусобицами и иноземными захватчиками… - промолвил государь с той же обдумчивой медлительностью, взвешивая и переваривая смысл информации, что я до него доносил… - Однако, ваш предок справился, а значит вы тоже должны справиться! Если не ради себя, то во имя государства, чья мощь растёт под вашим влиянием! Но как бы то ни было, наличие врагов предполагает наличие союзников. На вашей стороне всегда найдутся люди, рядом с которыми вам будет дозволено смело отбросить маски. С которыми вы сможете открыто выговориться, рассказать о невзгодах, избавиться от страхов, не дающих вам покоя, и, пускай ненадолго, облегчить балласт, передав его часть доверенным лицам… - уголки моих губ приподнялись, сплетение наших рук укрепилось, в знак нерушимой клятвы. - По крайней мере, одно доверенное лицо у вас точно имеется. Я ведь обещал вам… Помните? Чем дольше Николай Павлович слушал, оставляя между нами жалкие миллиметры, тем стремительнее рассеивался мрак в его очах. Я принял это за хороший знак, признак того, что стремительно плывущая по всему телу слабость теперь воспринимается не в качестве истощения, а как долгожданное облегчение… На последнем предложении он часто заморгал, однако спустя мгновение, будто бы вспомнив нечто сокровенное, мягко провёл пальцами по моей ладони, блаженно прикрыв веки с тихим смешком… В эту глупую, слегка дрогнувшую улыбку, ровно как и в заботливые касания, Его Величество вкладывал всю честность с благодарностью, на какие он только был способен. Его безмятежный лик дарил мне полное успокоение. Мои слова забирали душевную боль государя, расщепляя её на тысячу пылинок, развивая по ветру, до тех пор пока не останется пустота. Сия перемены на обворожительном лице и в лёгких поглаживаниях, которые словно добивались укрепления без того прочной связи, молвили гораздо красноречивее бессмысленных разговоров. Их хватило с лихвой, чтобы я вздохнул с облегчением, полностью освободившись от кандалов тревоги, после чего неохотно убрал руки с прежних позиций, с целью легонько похлопать императора по спине. - Вернёмся в зал? – обходительно предложил я, вставая полубоком, протягивая раскрытую ладонь. – Княжна Ольга беспокоится за вас… И, я уверен, супруга с другими детьми испытывают то же самое… Соединив покусанные уста в тонкую линию, оттянув вниз мочку уха, Николай Павлович колебался, затягивая с ответом… Не мудрено, кому охота вернуться обратно туда, где нужно будет по-новой разыгрывать спектакль, демонстрируя фиктивный образ? Я разделял его нежелание, поэтому мой вопрос являл собой предложение, необязательное к согласию. Его Величество был вправе отказаться и, в случае чего, я не стал бы давить или оспаривать его выбор… Миновав кратковременные раздумья, он уж было собрался принять предложенную руку, вот только замешкался на середине пути, отведя ладонь обратно. «По-прежнему мечется…» - с пониманием подумал я, но тут государь схватился пальцами за подбородок, сместив брови к переносице в наигранной задумчивости… В глубине его зрачков сверкнул знакомый шаловливый огонёк, в то время как лицо окрасила лукавая ухмылка, говорящая о том, что император задумал кое-что… Интересное. Поскольку я не имел ни единой догадки о намерениях Его Величества, его поведение сбило меня с толку. На мой озадаченно прищуренный взор и на крайне выразительное «Хм?», Николай Павлович убрал одну руку за спину, а другую выставил в похожем пригласительном жесте. - У меня есть идея получше… - он игриво подмигнул, наклоняя голову к плечу. - Почему бы нам с вами не потанцевать прямо здесь и сейчас? Нужно ловить момент, пока есть шанс! Торжество подождёт… Что же касаемо моих родных… - император задумчиво промычал, после чего цокнул языком, легковесно кивнув. - Нам ничего не мешает объясниться перед ними позже. Уверен, они нас поймут… Что скажете, граф? Сбросим маски этим чудным вечером? Неожиданное предложение застало меня врасплох пуще прежнего, брови полезли наверх, а ноги отступили мелкий шажок назад… К счастью, моё замешательство пролетело мимолётно, рассеявшись без следа. После наших откровенных бесед расположение духа государя в корне преобразовывалось и не с такой быстрой скоростью. К тому же, приглашение на танец было весьма уместно, ибо пока мы беседовали, торжественная мелодия вальса во всю лилась из бального зала, глуховато, но всё же отчётливо достигая слуха даже на внушительном расстоянии… Плавное звучание проникало сквозь стены, умеренное течение мелодии то ускорялось, то замедлялось, обретая тягучесть… Заслышав приятный мотив, ноги инстинктивно зудели от желания плясать. Да и тем более, раз уж сам император пригласил меня – грех отказываться! В конце концов, я уже давно перестал считать данный поворот событий непристойным… Всё равно кроме нас вблизи окрестностей от покоев никого не было. Никакие интриганы не посмели бы воспрепятствовать окончанию «маскарада», посему мы наконец-то могли поступить так, как хотим, а не так, как требуется… Моя ладонь с готовностью приняла протянутую, вернув свободную руку на плечо Его Величества. - С превеликим удовольствием, Николай Павлович… - ответил я доброжелательным, одобрительным тоном, скрыв за закрытыми веками удовлетворённый взгляд. - Проверим, насколько хорошо вы усвоили мои уроки танцев. В ответ на заявление Николай Павлович прыснул в стиснутые уста, однако вскоре не сдержался и громко расхохотался. Подхватив ритм музыки, мы одновременно шагнули с балкона в спальню, освобождая пространство для вальса. Точные, приобретшие новые силы шаги смело пересекали комнату, умело лавируя между мебелью. Наши танцевальные па синхронизировались, дополняя друг друга, ладони сомкнулись в прочный замок, пока невесомые касания на плече и талии прибавили настойчивость, как будто выдавая подсознательное опасение, что единственное неловкое движение разлучит нас. Конечно, подобный нонсенс можно было исключить, ведь мы оба были всецело захвачены волшебным мгновением, напрочь отвергая возвращение в безжалостную реальность… Я тонул в океане счастья, с каждой минутой ощущая невесомость во всём теле. Блаженное тепло, каким отдавалось нарастающая гордость в моей грудной клетке, грело изнутри, отчего прохлада перестала для меня существовать. Кто бы мог подумать, что климат может зависеть от расположения духа человека… Государь вальсировал с отменным мастерством, и чем дольше длился наш танец, тем явственнее духовное равновесие возвращалось к нему. Вялые конечности обрели уверенность, немного развязности, осанка выпрямилась в горделивой манере... Прямо передо мной предстал тот жизнерадостный, беззаботный, решительный Николай Павлович Романов, которого я всегда знал и любил… - Отлично танцуете, Николай Павлович. – расхваливал я императора, невольно вскрикнув с удивлением, когда он рывком наклонил меня к полу, крепко держа в надёжной хватке, чтобы не дать упасть. Этот поступок с долей дерзости обескуражил меня, однако затем я с него позабавился, не удержавшись от смеха. – Вижу, вы долго оттачивали навыки… Вернувшись в исходную позицию, Его Величество ловко покружил меня вокруг оси, затем уверенно притянул так, чтобы моя спина прижалась к его торсу. Не выпуская мои руки, которые он удерживал скрещёнными у меня на груди, государь сократил расстояние между нашими устами до ничтожного, лукаво ответив вполголоса: - Я просто учился у мастера! Николай Павлович снова подмигнул, на что я лишь с улыбкой закатил глаза, но после снова возобновил зрительный контакт. Наши взгляды, наполненные любовью, цепко держались друг за друга, не в силах отпустить… *** Обойдя комнату по нескольку раз, правитель с графом перешагнули порог, увлекая танец вглубь коридоров. Потеряв счёт времени в беспечном вальсе, мужчины не заметили, как миновали лабиринт коридоров, спускаясь по лестнице. Постепенно Зимний дворец остался позади: дорогая утварь сменилась клумбами с красочными бутонами цветов, рядом лавочек, выстроенных вокруг величественного фонтана, аллеями с рядами лип, клёнов, прочих деревьев. Музыка смолкла, в наступившей тишине зазвучала иная композиция, передающая голоса ночи: беседы сверчков, всплески фонтана, уханье совы где-то вдали… Изменённая обстановка не помешала императору и подчинённому вальсировать ровно до тех пор, пока обоим не потребовалось прерваться. Восстановить дыхание, дать отдохнуть уставшим мышцам... Стоя посреди дворцового сада под белым диском луны, купаясь в её морозном свечении, они глотали прохладный вечерний воздух, глядя друг на друга так, словно весь мир вокруг растворился, потеряв значение… - Это… Это было великолепно, Николай Павлович… - в очередной раз похвалил государя Александр, с заботой смахивая незначительно потрёпанные волосы с полюбившегося лица. - Вы превзошли мои ожидания… - Спасибо, Александр Христофорович… - кивнул Николай в ответ, проведя тыльной стороной ладони по чужой щеке. - Я сам получил от этого удовольствие… Надо бы нам почаще вот так «срывать маски». Бенкендорф кивнул украдкой, безотрадно согнув шею… Спустя миг он шагнул вперёд и объединил их уста в поцелуе. Без какого-либо замешательства, почти не мешкая, Романов ответил, с теплотой обняв любимого графа за талию. Вдали от общества, спрятавшись от злословия, мужчины наслаждались уединённым моментом, напрочь забыв о давлении… До той поры, пока не настал час выйти в свет, надев привычные маски. Граф был уверен, настанет день, и эти маски опять падут с их лиц, когда они останутся друг с другом наедине…