Пыль в луче света.

Вечер. Питер. Горе прикатила в гости к Лизе, которая, как всегда, клепала монтаж. Несколько часов они просто болтались вместе — молчали, говорили, пили чай. Воздух в комнате стал густым от их присутствия. На часах было полдвенадцатого. Темнота за окном была уже не вечерней, а ночной, плотной, питерской. И вот в этой тишине, прерываемой только щелчками мыши, Горе, растянувшись на диване, выдавила из себя мысль, которая, видимо, зрела у нее уже с час. — Лиз, а погнали в клуб? Лиза, уткнувшаяся в экран, где бесконечно ехала нарезка кадров, замерла на секунду. Потом медленно откинулась в кресле. Скрипнули старые пружины. Она повернулась, и свет монитора выхватывал из полумрака только ее усталый профиль и легкое недоумение в опущенных уголках губ. — Горь… Там люди будут. Много. Шумно. Может, не? Горе фыркнула, не отрывая взгляда от потолка. — Да чо, похуй. Люди везде есть. А тут мы уже третий час сидим, как два приведения. Погнали. Весело будет. Лиза молча смотрела на нее несколько секунд. Потом ее взгляд упал на клавиатуру, на незавершенный проект. Она потянулась и с глухим щелчком захлопнула ноутбук. Темнота в комнате стала почти абсолютной, только свет уличного фонаря где-то снаружи рисовал на стене длинные тени. — Надеюсь, — тихо, больше для себя, сказала она, вставая. Голос звучал уставше, чем она хотела. Но в нем была и капля того старого азарта, того «да похуй», которое когда-то было их общим языком. Может, и правда — похуй. Может, и правда — стоит попробовать снова услышать музыку, которая не звучит из наушников. Увидеть людей, которые не являются пикселями на экране. Она уже шла к шкафу, к темному платью, которое висело без дела с прошлой жизни. А Горе, ухмыляясь в темноте, уже доставала телефон, чтобы вызвать такси. Ночь только начиналась. И, возможно, в этом безумии будет проще, чем в этой тихой комнате, где каждая невысказанная мысль висела между ними, как пыль в луче света. Такси приехало быстро. Желтая иномарка, в салоне пахло мокрой собакой и сигаретами. Горе села первой, швырнув на сиденье свой потертый рюкзак. — На Пушкину, 37, — бросила она, даже не глядя на водителя. Лиза молча устроилась рядом,  поздоровавшись с водителем, прижимая к груди небольшую сумочку. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав от прохладного питерского воздуха. Машина рванула с места, резко вливаясь в ночной поток. За окном поплыли огни. Рекламные вывески, подсвеченные окна, темные силуэты зданий. Лиза смотрела, не видя. В голове все еще стоял белый шум незавершенного монтажа. Горе откинулась на сиденье, уставившись в потолок, пальцами барабаня по колену в такт какой-то своей внутренней музыки. Ехали молча. Шум двигателя, шипение покрышек по мокрому асфальту, приглушенное радио. Своя вселенная. — Не струсила? — спросила Горе, не поворачивая головы. Голос звучал плоским, без интонации. Лиза пожала плечами, хотя та вряд ли видела это в полутьме. — Уже поздно струсить. Мы в машине. — Точно. Теперь хочешь не хочешь — едем. Лиза ничего не ответила. Смотрела на мелькающие за окном огни. Питер ночью был другим. Не парадным, не туристическим. Голым и честным. Как они сейчас. Через десять минут такси свернуло в узкий переулок и остановилось у невзрачного подвала. Неоновая вывеска «КЭШ» мигала нервным розовым светом. Оттуда, из приоткрытой двери, выползал глухой, ровный гул — басы, смех, звон стекла. Горе вышла первой, хлопнув дверцей. Расплатилась через телефон, даже не проверив чек. Лиза вылезла медленнее, поправив сползшее на плечо платье. Холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с теплой волной из клуба. Горе уже стояла на ступеньках, закуривая. Огонь зажигалки выхватил из темноты ее  сосредоточенные глаза. — Ну? — коротко бросила она, выдыхая струйку дыма. — Идёшь внутрь или так и будешь мёрзнуть? Лиза посмотрела на мигающую вывеску, потом на Горе. Сделала неглубокий вдох, чувствуя, как внутри что-то щёлкает, переключаясь. С монтажного стола — на этот тротуар. С тишины — на гул. — Иду, — сказала она ровно и шагнула вперед. Горе кивнула, бросая окурок, и пошла рядом. Их тени слились в одну, прежде чем они исчезли в розовом неоновом свете дверного проема. Их сразу накрыло волной — не музыкой сначала, а гулом. Глухим, физическим давлением в ушах и грудной клетке. Пахло перегаром, парфюмом и сыростью старого здания. Охранник, мрачный детина с пустыми глазами, мельком глянул на их документы и отодвинул тяжёлую чёрную штору, скрывавшую вход. И вот тогда их ослепил резко мигающий свет. Белый, резкий, выжигающий сетчатку, синхронный с ударом барабанов. Лиза прихуела от этого, инстинктивно вжав голову в плечи и заслонив глаза ладонью. Это было не свет, это было нападение. Он выхватывал из темноты обрывки лиц, мелькающие тела, блеск пота, и тут же бросал обратно в чёрную мглу, оставляя после себя цветные пятна перед глазами. Она на секунду потеряла ориентацию, оглушённая, ослеплённая, готовая уже развернуться и пробиться назад, к выходу, к холодному нормальному воздуху. Но не успела. Горе взяла Лизину руку — крепко, почти жёстко, её пальцы сцепились с её пальцами в замок, не оставляя выбора. Не спрашивая. Просто потащила. Вперёд, сквозь толпу, которая расступалась перед её уверенным, почти агрессивным движением. Сквозь этот мигающий стробоскопный ад, сквозь грохот, от которого дрожали внутренности. Лиза, спотыкаясь, пыталась выдернуть руку, но хватка была как из стали. Она могла только подчиниться, бежать следом, проваливаясь в пульсирующую темноту, где свет бил по глазам, как удары. Горе не оглядывалась. Её спина, прямая и узкая в чёрной косухе, была единственным ориентиром в этом хаосе. И вот они вырвались на открытое пространство — на танцпол. Здесь свет был ещё беспощадней, а музыка впивалась прямо в кости, превращаясь в одну сплошную вибрацию. Воздух гудел от криков, смеха, тяжёлого дыхания. Горе развернулась к ней. В мигающем свете её лицо выглядело чужим — резкие тени под скулами, блестящие глаза, смотрящие прямо в её душу, оценивающе, безжалостно. Она всё ещё не отпускала её руку. — Видишь? — крикнула она, и её голос пробился сквозь какофонию, не как звук, а как вибрация в воздухе, которую Лиза почувствовала кожей. — Никто тут ни на кого не смотрит! И это была правда. В этом безумии мигающего света и оглушительного гула каждый был островком. Каждый бился в своём собственном трансе, с закрытыми глазами, с запрокинутой головой, абсолютно не замечая других. Здесь не было места оценкам, стыду, прошлому. Здесь было только чистое, животное сейчас. Горе наконец отпустила её руку, но не для того, чтобы отойти. Она закрыла глаза, откинула голову назад, подставив лицо под удары света, и позволила телу двигаться — не танцевать, а просто отдаться ритму, грубо, без грации, но с абсолютной, тотальной отдачей. Лиза стояла, всё ещё парализованная. Но давление страха начало медленно отступать, сменяясь другим давлением — этой звуковой волны, этого безумного света, этой освобождающей анонимности толпы. Она медленно опустила руку, которую всё ещё инстинктивно держала у лица. Свет бил в глаза, но уже не слепил, а гипнотизировал. Она сделала маленький, неуверенный шаг. Потом ещё один. И позволила гулу войти внутрь, заполнить ту тихую, пустую комнату в её голове, где слишком громко звучали её собственные мысли. Здесь мыслей не было. Было только движение. И рядом — тёмный силуэт Горе, которая, не открывая глаз, протянула руку и снова нащупала её руку в темноте. Уже не чтобы тащить. А чтобы держать. Просто держать. Пока мир вокруг разваливался на части под ударами баса и вспышками света. Горе решила пойти выпить. Она пила, как будто пыталась залить что-то внутри — стопка за стопкой, без тостов, без пауз. Лиза наблюдала за этим, чувствуя, как знакомое, тошнотворное беспокойство скручивает желудок. Она пила воду, отворачивалась, пыталась раствориться в толпе, но всё равно видела, как стекленеют её глаза, как движения становятся размашистыми и неточными. И вот, когда Горе была уже изрядно пьяная, она пошатываясь подошла к Лизе, ухватила её за локоть, притянула к себе так, что от неё пахнуло перегаром и дешёвым джином. — Лиз... а Лиз... — её голос был густым, пьяным. Лиза попыталась аккуратно высвободиться. — Горе, давай сядем. — Ты... ты красивая знаешь? — проигнорировала она, приближая лицо. Её дыхание было горячим и тяжёлым. Лиза сопротивлялась, уклоняясь, отстраняя её ладонью. — Блять, Горе, изо рта воняет. Отойди. Это прозвучало резко и по-живому. Не как обида, а как физиологическое отвращение. Но пьяный мозг Горе воспринял это иначе. В её затуманенных глазах что-то вспыхнуло — обида, злость, вся накопленная за вечер горечь. Она посмотрела на Лизу пустым, невидящим взглядом, и её рука, тяжелая и неуправляемая, резко дернулась. Она ударила её по лицу. Удар был не сильный, пьяный, скорее шлепок, но от неожиданности и унижения у Лизы в глазах потемнело. Она отшатнулась, прижав ладонь к горящей щеке. А Горе, потеряв равновесие от собственного движения, сползла по стене и вырубилась прямо на грязном полу у барной стойки, в луже пролитого кем-то пива. Лиза проклинала всё, что было за этот вечер. Проклинала свою слабость, эту дурацкую идею, этот клуб, эту водку. Она стояла над беспомощным телом, и её душила ярость. Но бросить её здесь, одну, в этом состоянии... Она не могла. Со сжатыми зубами, с ненавистью к себе и ко всему миру, она подхватила на руки Горе, спотыкаясь, потащила к выходу, игнорируя любопытные взгляды. Дорога в такси и подъём в квартиру были адом. Горе очнулась в лифте, и пьяным голосом что-то бормотала себе под нос, бессвязное, с булькающими звуками. Смотрела пьяным, мутным взглядом на Лизу, которая, кряхтя и ругаясь сквозь зуба, тащила её в кровать. (С днём грыжи) — Блять, очнулась, что ли?.. Усни опять, пожалуйста... — прошипела Лиза, с трудом укладывая её на простыни. Горе только глупо ухмыльнулась. — Блеееее... блеее... — пробормотала она, улыбаясь блаженной пьяной улыбкой и чуть ли не блевнув на пол. Лиза зажмурилась, отскакивая в сторону. — О, Господи... Откуда ты взялась на мою голову... — На твою... — икнула Горе, с трудом фокусируясь. — ...мягкую... светлую... — снова икнула — ...чистую голову. — Заткнись уже... Давай тебе ромашку заварю. — Может... пивко? — икнула она снова, уже почти во сне. — Нет. Пошла нахуй. Ты завтра сдохнешь от похмелья. — Ты... — икнула уже во сне Горе, её веки слипались. — ...скучная... — Спи уже. Горе уснула, закинув правую руку на свою голову, а левую свесив в пространство между кроватью и тумбой. Лиза стояла, глядя на неё, на это беспомощное, пьяное, родное тело. Ярость медленно уходила, сменяясь усталой, бесконечной жалостью. К ней. К себе. Ко всему этому. Утро ударило по мозгам, как тот самый удар по лицу. Горе проснулась с резким: «А-а-а!» — звуком чистой, нефильтрованной животной муки. Мир раскалывался на острые осколки света и звука. И пошла на кухню. Ну, как пошла... Поползла. Дошла и уперлась лбом в косяк двери. Лиза уже стояла у плиты, наливая в чашку что-то тёмное и пахучее. От неё веяло спокойствием и легким раздражением. — Оу... Чай завариваешь? — прохрипела Горе, прищуривая один глаз от боли. — Чай на столе... ик... ик... жаль что не ты... — улыбнулась она криво, пытаясь шутить сквозь похмельный маразм. Лиза даже не обернулась. — Ой, блять. Ты пьяная, Горь. До сих пор. Она наконец повернулась, держа в руках две кружки. В её взгляде не было ни злости, ни осуждения. Была лишь усталая, почти профессиональная забота, как у сиделки у тяжёлого больного. — На, выпей. — Протянула ей чашку с чаем, густым, с мятой и чем-то ещё. — Легче станет. И на, валерьяночку. — Она поставила рядом на стол маленький пузырёк с настойкой. Горе, всё ещё держась за косяк, смотрела то на чашку, то на её лицо. Никаких упрёков за вчерашнее. Никаких вопросов. Просто чай и валерьянка. В этой простой, будничной заботе было что-то, от чего комок в горле стал ещё больше, чем от похмелья. Она молча взяла чашку, обжигая ладони, и сделала первый маленький глоток. Горько, травянисто, бесконечно правильно. А Лиза уже повернулась к плите, чтобы дожарить яичницу. Спина её была прямая. Всё было как обычно. Как будто не было ни этой ночи, ни удара. Горе стояла у стола, прижимая ладони к горячей кружке, будто пытаясь через её тепло согреть закоченевшую изнутри дрожь. Похмелье было физическим наказанием — каждый стук сердца отдавался в висках тупой болью, во рту стоял вкус пепла и позора. Она украдкой смотрела на спину Лизы, на её спокойные, размеренные движения у плиты. Этот бытовой покой был невыносим. Он был зеркалом, в котором отражалось всё её вчерашнее уродство — и удар, и пьяные приставания, и беспомощность. Стыд был гуще похмельной тошноты. Он заполнял всё, не оставляя воздуха. И им, как ей казалось, нужно было управлять. Столкнуть его с себя, перевести в другую плоскость — в плоскость действия, пусть даже отчаянного и глупого. Она сделала глоток чая, поставила кружку с глухим стуком. И, не дав себе времени передумать, двинулась через кухню. Шаги были не твёрдыми, а какими-то деревянными, будто она шла по краю. Лиза, почувствовав приближение, на мгновение замерла с лопаткой в руке, но не обернулась. Возможно, ждала извинений. Или нового приступа тошноты. Но Горе подошла к ней не сбоку, а прямо сзади, вплотную, так что Лизе пришлось инстинктивно отклониться вперёд. Прежде чем та успела что-то сказать или отстраниться, Горе обхватила её за талию — не нежно, а с той же пьяной, остаточной решимостью, что была вчера. Одним резким, неловким движением она развернула Лизу к себе лицом и втянула её в поцелуй. Это не было нежностью. Это было нападением. Поступком отчаяния. В нём был вкус горького чая, валерьянки и её собственного стыда. Горе целовала её грубо, почти болезненно, будто пытаясь стереть, перекрыть память о вчерашнем, доказать что-то — ей, себе, всему миру. Что она всё ещё может. Что связь ещё жива. Что это можно починить вот так, одним сильным, плохим поступком поверх другого. Лиза замерла от шока, тело её напряглось как струна. Она не отвечала на поцелуй, но и не отталкивала сразу — парализованная неожиданностью, грубостью, этой дикой смесью агрессии и мольбы. А потом Горе, не разрывая контакта, силой развернула её и, всё так же держа за талию, посадила на кухонный стол. Звук был громким — чашка с ложкой звякнули, упав на пол. Лиза вздрогнула, её глаза, широко открытые, наконец встретились с глазами Горе. В них не было желания. Там был шторм — ярость на себя, паника, животный страх потерять всё, и потому — эта дикая, всесокрушающая попытка удержать. Дыхание у них было сбитым, общим, тяжёлым. Поцелуй прервался. Они просто смотрели друг на друга с расстояния в пять сантиметров — одна сидя на столе, вторая стоя между её колен, всё ещё вцепившись в неё руками. На губах Лизы оставалось ощущение боли и соли — то ли от её поцелуя, то ли от непролитых слёз. — Зачем? — выдохнула наконец Лиза. Её голос был тихим, хриплым и разбитым. В нём не было гнева. Была усталость. Та самая, что наступает, когда понимаешь, что дно, которое, казалось, было достигнуто вчера, на самом деле может быть и глубже. Горе не отвечала. Вместо слов её губы снова нашли губы Лизы, но теперь поцелуй изменился. Грубость и отчаяние куда-то испарились, растворились в этом близком, тёплом контакте. Он стал глубже, увереннее, но при этом удивительно мягким. Как будто, прорвав первую преграду отчаянием, она нащупала под ним то самое, настоящее — ту самую связь, которая и сводила их с ума всё это время. Её руки, ещё минуту назад дрожащие, теперь двигались твёрдо, но без спешки. Она не рвала пуговицы на Лизиной рубашке, а медленно, одной рукой, стала расстёгивать их одну за другой, не прерывая поцелуя. Каждое движение пальцев было осязаемым вопросом и одновременно разрешением. Ткань расходилась, обнажая кожу, и Горе на мгновение оторвалась от её губ, чтобы прикоснуться губами к обнажённой ключице. Это прикосновение было уже не захватом, а исследованием. Воспоминанием. Лиза вздохнула, и это был уже не вздох шока, а глубокий, сдавленный стон, в котором растворилось всё напряжение утра. Её собственные руки, которые висели безвольно по бокам, наконец поднялись и вцепились в футболку Горе, не то чтобы отталкивая, а скорее пытаясь притянуть ближе, удержать это хрупкое, новое равновесие. Горе, чувствуя её ответ, улыбнулась прямо в её кожу — смущённо, по-пьяному, но безмерно счастливо. Она отстранилась ровно настолько, чтобы скинуть с Лизы рубашку, позволив ей упасть на пол, и теперь они стояли в сантиметрах друг от друга — одна в одном лишь бюстгальтере, дрожащая от прохлады и волнения, другая — всё ещё в своей помятой одежде, но с глазами, в которых начисто выгорело всё похмельное безумие, осталась только она и Лиза. — Всё ещё воняет? — тихо, сипло прошептала Горе, касаясь её лба своим. — Ужасно, — выдохнула Лиза, но её руки потянулись к лицу Горе, ладони прижались к её щекам. — Но сейчас — похуй. И это «похуй» прозвучало как самая нежная клятва. Горе рассмеялась — хрипло, некрасиво, и снова потянулась к ней, чтобы завершить начатое. Не для того, чтобы что-то забыть или доказать. А просто потому, что больше не могла и не хотела держаться на расстоянии. Потому что после всей этой ночи, боли и стыда, именно здесь, в этом беспорядке на кухне, среди запаха чая и вчерашнего перегара, пахло самым настоящим и несломленным — ими. Их странной, трудной, но абсолютно неистребимой любовью. И на этот раз в её прикосновениях не было ничего, кроме этой простой, неопровержимой правды.