Чужое милосердие

      Первые лучи солнца едва пробились сквозь кроны дуба, окрашивая лес в нежно-золотистый цвет. Сессёмару сидел неподвижно, его серебристые волосы светились в утреннем тумане. Он провел всю ночь, пытаясь выжечь из памяти «уютную» сцену у костра, но лес, казалось, насмехался над ним тихим шелестом листвы.       Его чуткий слух уловил знакомый перебор босых ног по росе. Он не шелохнулся, даже когда на поляну выбежала стайка детей. На этот раз они не шептались — их лица были серьезными и немного заспанными.       Девочка с косичками, та самая, что вчера наградила его «цветочным позором», подошла почти вплотную. В её руках был тяжелый узелок, от которого пахло свежим паром и соевым соусом.       — Доброе утро, господин демон! — прошептала она, ставя подношение на корень дерева. — Простите, что задержались. В деревне сейчас такой переполох... Мама варит лечебную похлебку, а мы вот... принесли вам завтрак.       Она подняла на него свои карие, доверчивые глаза, в которых не было и капли того подобострастия, к которому он привык.       — Каэдэ-сама передала, чтобы вы не сердились, — добавила она, поправляя выбившийся локон. — Инуяша-сан сейчас спит без задних ног, он совсем измотан. Он придет к вам вечером, как только проснется и поест. А до тех пор... пожалуйста, не уходите. Синдзи очень расстроится, если не успеет подарить вам свою поделку.       Сессёмару медленно открыл один глаз. Его взгляд, холодный и отстраненный, скользнул по ребенку. Он хотел сказать, что ему плевать на Синдзи, на похлебку и на измотанного брата. Что он — Лорд Запада, и его время не принадлежит смертным личинкам.       Но слова застряли в горле. Он посмотрел на узелок с едой. Эти существа, несмотря на ночной ужас и смерть в соседней деревне, первым делом подумали о том, чтобы покормить «вредного брата Инуяши».       — Уходите, — коротко бросил он, прикрывая глаза. — И скажите своему полукровке... если он опоздает хоть на минуту после заката, я сам вытрясу из него остатки сна.       Дети, ничуть не испугавшись, дружно закивали и, хихикая, припустили обратно к деревне.       Сессёмару остался один. Ветер донес запах горячего риса. Он медленно протянул руку и коснулся ткани узелка. В голове снова вспыхнула сцена: лук Каэдэ, макушка Инуяши... и это проклятое, липкое чувство «дома».       — Ничтожные... — пробормотал он, и на этот раз его голос звучал скорее устало, чем гневно.       Тессайга на его поясе отозвалась тихим, мелодичным звоном. Она больше не была ржавой. Клинок под его ладонью пульсировал, словно живое существо, ждущее момента, когда его хозяин окончательно признает правду, скрытую за ромашками и детским смехом.

***

      Солнце медленно оседало за горизонт, окрашивая поляну в густой, багряный цвет. За десять минут до того, как первая звезда должна была прорезать небо, кусты хрустнули, и на поляну вывалился Инуяша.       Он выглядел помятым: волосы всклокочены, а единственный глаз заспан. Полудемон остановился в паре шагов от неподвижного брата, чесанул за ухом и смачно зевнул, совершенно не заботясь о этикете.       — Ну и? — буркнул Инуяша, щурясь на заходящее солнце. — Старуха сказала, ты тут корни пустил, пока меня ждал. Зачем припёрся-то, Сессёмару?       Он окинул брата коротким взглядом и хмыкнул, заметив на корне дерева пустой узелок из-под еды.       — Если ты снова хочешь почитать мне нотации о чистоте крови или о том, какой я шумный, то давай быстрее, — Инуяша сложил руки на груди. — У Каэдэ там ещё дел невпроворот с этими беженцами, мне надо возвращаться помогать.       Сессёмару медленно открыл глаза. В лучах заката его лицо казалось отлитым из холодного золота. Он молчал так долго, что Инуяша уже начал нетерпеливо переступать с ноги на ногу.       — Ты... — голос Сессёмару прозвучал неожиданно глубоко. — Ты живёшь в этой грязи, позволяешь смертным личинкам бить тебя по голове и кормить кашей... И при этом твой клык поёт в твоих руках.       Солнце коснулось края земли, заливая поляну кроваво-красным светом. Сессёмару медленно поднялся, и его серебристая мантия зашуршала по сухой траве. В его руке матовым блеском сверкнула Тессайга — больше не ржавая, а хищная и живая.       — Ты слишком долго почивал на лаврах «защитника», Инуяша, — голос Сессёмару прозвучал как удар стали. — Я ждал неделю, чтобы увидеть, на что способен твой новый клык. Обнажи свой Дзенсин. Я хочу знать, стоит ли твоё «милосердие» того, чтобы о нём слагали легенды.       Лорд Запада плавно сместил центр тяжести, принимая безупречную боевую позицию. Воздух вокруг него зазвенел от концентрированной ёки, пригибая траву к самой земле.       Инуяша, вопреки ожиданиям, даже не коснулся рукояти. Он стоял расслабленно, глядя на брата с какой-то странной, усталой усмешкой.       — Проверить мой меч? — проворчал Инуяша, щурясь на заходящее светило. — Хех... выбрал же ты время, братец. Явно не сегодня.       — Ты смеешь отказывать мне в поединке? — глаза Сессёмару сузились, наливаясь опасным золотом. — Твоя наглость зашкаливает даже для полукровки.       — Да нет, просто... — Инуяша вдруг пошатнулся. Его уши на макушке дрогнули и начали медленно исчезать, тая в копне волос. — ...просто ты за совсем забыл, какая сегодня ночь.       Последний луч солнца скользнул по верхушкам деревьев и окончательно погас, уступая место густым сумеркам. В ту же секунду аура Инуяши свернулась, исчезая без следа. Его серебристые волосы потемнели, становясь черными как смоль, когти затупились, превращаясь в обычные человеческие ногти, а золотые глаза приобрели глубокий карий оттенок.       Перед Сессёмару больше не было воина-полудемона. Там стоял обычный человек, тяжело дышащий и выглядящий еще более измотанным, чем минуту назад.       — Ночь новолуния, — выдохнул Инуяша, садясь прямо на землю и привалившись спиной к дереву. — Моя демоническая кровь спит. Так что, если хочешь махаться — подожди до утра. Или руби сейчас, если тебе так не терпится победить безоружного человека.       В лесу воцарилась оглушительная, невозможная тишина. Взгляд золотых глаз, полных ледяного недоумения, впился в черноволосого юношу, который только что лишился всей своей демонической стати.       — Да ты издеваешься! — выплюнул Сессёмару, и в его голосе впервые прорезалась не ярость, а подлинное, почти человеческое раздражение. — Я ждал неделю. Я терпел личинок, кашу и цветы… ради того, чтобы ты превратился в это в самый ответственный момент?!       Инуяша тяжело прислонился затылком к коре дуба, его карие глаза смотрели на брата с бесконечной, изматывающей усталостью.       — Даже в мыслях не было, — иронично выдохнул он, и его голос без привычного рычания звучал непривычно мягко. — Это ты вечно ко мне цепляешься. Как будто тебе больше нечем заняться в своем небесном дворце, кроме как караулить полукровку под кустом.       Инуяша отвел взгляд в сторону темнеющего леса, и его плечи поникли. В наступившей тишине, когда стрекоты цикад на мгновение смолкли, он добавил едва слышный шепот, который Сессёмару, благодаря своему демоническому слуху, расслышал с огромным трудом:       — А ведь когда-то… я действительно радовался, что у меня есть брат.       Эти слова ударили Сессёмару сильнее, чем любой удар. Воздух вокруг него словно застыл. В этом шепоте не было ни вызова, ни жалости к себе — только осколок старой, почти детской надежды, которую он сам методично выжигал из Инуяши столетиями.       Сессёмару оглушило. Он стоял неподвижно, всё ещё сжимая рукоять Тессайги, но клинок в его руке внезапно стал невыносимо тяжелым. Образ маленького полукровки, который когда-то смотрел на него снизу вверх с восхищением, а не с ненавистью, на мгновение прорезал его холодную память.       — Уходи, — резко бросил Сессёмару, обрывая тишину. Его голос был хриплым, почти чужим.       Инуяша не заставил себя ждать. Он медленно поднялся, пошатываясь от человеческой слабости, и, не оглядываясь, побрел в сторону деревни. Его фигура в красном быстро растворилась в ночных тенях, оставляя за собой лишь запах сосен и горькое эхо сказанных слов.       Тишина ночного леса обрушилась на Сессёмару, становясь почти осязаемой. Он стоял неподвижно, сжимая в руке Тессайгу, которая теперь казалась невыносимо тяжелой. Шепот Инуяши — этот тихий, надтреснутый человеческий голос — взломал печати в его памяти, которые он накладывал столетиями.       Перед глазами вспыхнуло воспоминание, яркое и болезненное, как солнечный ожог.       Это было поместье в горах, окруженное цветущими сливами. Сессёмару тогда был уже молодым лордом, чья слава воина только начинала греметь. Он пришел туда по приказу отца, холодный и отстраненный.       И тогда он увидел его. Крошечный комок в ярко-красном кимоно, со смешными собачьими ушами, которые нервно подергивались. Маленький Инуяша не испугался его ледяной ауры. Напротив, его карие глаза расширились от чистого, незамутненного восхищения.       — Братик! — выдохнул малыш, делая неуверенный шаг вперед и сияя так, будто увидел живое божество. — Ты пришел! Смотри, я тоже... я тоже тренируюсь! У меня есть деревянный меч!       Маленький Инуяша с гордостью продемонстрировал обструганную палку, подражая стойке Сессёмару. В том взгляде было всё: бесконечная вера в силу старшего брата, надежда на одобрение и та самая радость, о которой Инуяша-человек только что прошептал в темноте.       Сессёмару тогда лишь презрительно фыркнул и прошел мимо, даже не взглянув на протянутую руку ребенка. Он видел в нём только «ошибку», пятно на чести рода. Он не заметил, как в тот миг в глазах ребенка что-то надломилось.       — Ошибка... — прошептал Сессёмару в пустоту ночного леса.       Он медленно опустил взгляд на свои ладони. Те самые руки, которыми он сотни раз пытался убить того самого ребенка, выросшего в изгоя.       Сессёмару прислонился спиной к дубу. На его лице не было ни гнева, ни гордости — только глубокое, оглушительное потрясение. Он понял, что проиграл этот поединок еще тогда, в саду под сливами, когда отверг единственное существо, которое любило его не за силу, а просто потому, что он был его братом.       На корнях дерева блеснул завядший синий колокольчик. Сессёмару поднял его и, вопреки своей природе, бережно спрятал в складках кимоно, у самого сердца.       — Ты победил, полукровка, — прозвучал его голос в ночи. — Ты заставил меня почувствовать.

***

      Рассвет окрасил небо в нежно-сиреневые тона. Сессёмару медленно приближался к колодцу, скрытый густой тенью цветущей вишни. Он пришел, чтобы холодно объявить о своем уходе, но голоса детей заставили его замереть, не выдав своего присутствия ни единым шорохом мантии.       — Ну, Инуяша-сан, ну скажи! — канючил пухлый Синдзи, дергая полудемона за рукав. — Что твоему брату нравится? Мы хотим подарок ему сделать, прежде чем он улетит!       Инуяша фыркнул, вытягивая ведро с водой. На его лице промелькнула странная, застарелая печаль, которую Сессёмару раньше принимал за обычную угрюмость.       — Этому павлину? — Инуяша поставил ведро и на мгновение задумался, глядя на отражение неба в воде. — Ему нравятся белые хризантемы и тишина.       Инуяша криво усмехнулся, потирая макушку, куда вчера прилетел лук Каэдэ.       — А еще... только не вздумайте ему это сказать, а то он вас испепелит... он просто обожает сливовое варенье. Но только такое, где плоды остаются целыми и терпкими.       Дети завороженно слушали, а Сессёмару, застывший в тени дерева, почувствовал, как по его спине пробежал настоящий холод.       Он действительно любил сливовое варенье. Каждое слово брата било точно в цель, вытаскивая на свет обрывки детства, которые Сессёмару считал давно стертыми из памяти полукровки.       И тут его накрыло осознание, более острое, чем удар меча.       Сессёмару поймал себя на мысли, что он... не знает об Инуяше ничего. Что любит этот полудемон, кроме драки и острой лапши? Какая музыка ему по душе? О чем он молчит, когда смотрит на луну? Сессёмару столетиями изучал слабые места брата, чтобы ударить больнее, но он никогда не пытался узнать его сердце.       Инуяша знал его — холодного, неприступного старшего брата — до самых кончиков когтей и тайных слабостей. Он хранил эти крупицы знаний в себе, несмотря на всю ту ненависть, которой Сессёмару его щедро одаривал. А сам Сессёмару... он был слеп, ослеплен собственной гордыней.       — Он всё это помнит... — прошептал лорд Запада.       Инуяша резко обернулся, его уши на макушке дернулись. Он увидел брата, стоящего под вишней, и на мгновение между ними повисла тяжелая, звенящая тишина. В глазах Инуяши не было вызова. Только немой вопрос: «Ты действительно думал, что я всё забыл?»       Сессёмару медленно вышел на свет. Дети радостно зашумели, но он жестом заставил их притихнуть. Он подошел к Инуяше почти вплотную.       — Я ухожу, Инуяша, — голос Сессёмару был ровным, но из него исчезла та ледяная дистанция. — В следующий раз, когда мы встретимся... я принесу тебе лесные орехи, которые ты так жадно собирал в том саду под сливами.       Инуяша замер, его карие глаза на мгновение расширились, а затем он сердито отвернулся, пряча лицо в копне волос.       — Хмпф... Тоже мне, великое открытие, — буркнул он. — Вали уже, любитель варенья.       Сессёмару едва заметно улыбнулся — самой тенью улыбки. Он взмыл в небо серебристой лентой, унося с собой запах костра, вкус лепешек и горько-сладкое послевкусие сливового варенья, которое, как оказалось, связывало их крепче любой клятвы на крови.

***

      Небесный дворец встретил своего лорда привычной тишиной и запахом благовоний. Но в этот раз Сессёмару шел по коридорам иначе: его аура не давила на стены ледяным прессом, она была глубокой и спокойной, как море перед рассветом. На его поясе больше не висел ржавый обрубок — Тессайга в ножнах мягко пульсировала, признавая хозяина.       Леди Ираса ждала его на террасе, парящей над облаками.       — Ками-сама... — выдохнула она, медленно оборачиваясь. Её золотые глаза расширились, сканируя облик Сессёмару. — Да ты прозрел, сын мой.       Она плавно подошла ближе, обходя его кругом, словно диковинный трофей. Её взгляд задержался на Тессайге, а затем переместился на лицо Сессёмару, где больше не было той колючей, сухой гордыни.       — Не расскажешь матери, что случилось за эту неделю? — ехидно, но с явным интересом протянула она. — Какой такой молот ударил по твоему сердцу, что лед, который ты создавал столетиями, наконец-то треснул?       Сессёмару повернулся к матери, и в его глазах блеснуло нечто, чего она не видела в нём никогда — признание.       — Эта неделя показала мне, что я был самым бедным демоном в Западных землях, потому что добровольно отказался от своего прошлого. Тессайга ожила не потому, что я стал слабее. Она ожила, потому что я перестал быть пустым.       Ираса замерла, её веер с щелчком закрылся. Она долго смотрела на сына, а затем внезапно рассмеялась — на этот раз не ядовито, а с облегчением.       — Ну надо же... — прошептала она. — Супруг, ты всё-таки добился своего. Твой старший сын научился чувствовать.       Сессёмару прошел мимо неё вглубь дворца.       — Прикажи слугам подать чай, — бросил он через плечо. — И поищи в запасах сливовое варенье. Кажется, я наконец-то проголодался.       Ираса лишь покачала головой, глядя ему вслед. Лед действительно тронулся, и на его месте начинала прорастать жизнь.

***

      Вечерние сумерки мягко опустились на деревню, разгоняя остатки дневной суеты. У костра, где всё еще пахло целебными отварами и печеной рыбой, Инуяша лениво перебирал струны старой лютни, которую кто-то из беженцев оставил у входа.       Вдруг из кустов послышалось натужное сопение, и на свет костра выкатился Джакен. Маленький демон выглядел так, будто пробежал марафон через три преисподние, но при этом умудрялся сохранять вид крайнего, почти комичного достоинства.       — Эй, полукровка! — взвизгнул он, переводя дух и поправляя свою шапку. — Мой великий господин... кхм... соизволил оставить это. Не вздумай вообразить, что это что-то значит! Он просто... избавлялся от лишнего груза!       С этими словами Джакен с грохотом опустил перед Инуяшей увесистый сверток, перевязанный шелковым шнуром. Внутри что-то глухо стукнуло.       Инуяша приподнял бровь, недоверчиво косясь на подношение. Он медленно развязал узел, и его глаза расширились. В свертке лежала искусно вырезанная шкатулка, а рядом — мешочек с теми самыми лесными орехами, о которых Сессёмару вспомнил утром. Но самое главное — на самом дне лежала небольшая баночка с густым, темным сливовым вареньем.       — Ого... — выдохнул Инуяша, запуская руку в мешочек с орехами. — Неужели не отравил?       — Инуяша! — Каэдэ, сидевшая рядом, легонько стукнула его посохом по плечу. — Прояви хоть каплю такта. Твой брат пролетел полмира, чтобы это передать.       Инуяша закинул в рот орех, и его лицо внезапно осветилось непривычно теплой, искренней улыбкой. Он посмотрел на баночку варенья, затем на затихающее небо, где в вышине еще мерцал серебристый след от полета брата.       — Знаешь... — заговорщически прошептал Инуяша, подмигивая Каэдэ. — Кажется, наш ледяной павлин окончательно оттаял. Лед на его сердце не просто треснул — он развалился на куски.       Каэдэ лишь понимающе хмыкнула, подкладывая веток в огонь.       — Ну еще бы. После твоих «уроков милосердия» и венка из ромашек даже камень бы зацвел.       Инуяша откинулся на бревна, закинув руки за голову, и с лукавой усмешкой посмотрел на старуху. В его глазах все еще плясали отсветы костра.       — Слушай, Каэдэ, — протянул он, кивнув на пустую баночку. — Мне так никто и не выложил всю правду про ту историю с венком. Я видел этот «гербарий» у него на башке всего мгновение, прежде чем он взлетел, но вид у Сессёмару был такой, будто его ударило молнией из цветов. Кто этот смертник, что рискнул здоровьем?       Каэдэ тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и её единственный глаз потеплел от воспоминаний.       — Это была Ами, старшая сестренка Синдзи, — ответила жрица, помешивая угли в костре. — Пока ты пропадал на склонах, она решила, что твой брат слишком грустный и подобралась к нему на поляне, пока он медитировал, и, прежде чем этот гордец успел выпустить яд, поцеловала его в щеку и нацепила эти цветочки ему прямо на макушку.       Инуяша замер с открытым ртом, а затем закатился в таком громком и искреннем хохоте, что птицы на ближайших деревьях испуганно взлетели.       — Поцеловала?! В щеку?! — он вытирал выступившие слезы кулаком. — Сессёмару?! Великого Лорда Запада, перед которым демоны падают ниц, чмокнула деревенская девчонка?! О, я бы отдал Тессайгу, чтобы увидеть его рожу в ту секунду!       Но постепенно его смех утих, сменившись странной, непривычной для него мягкостью. Инуяша посмотрел в сторону леса, где Сессёмар провел целую неделю, терпя детей, лепешки и цветочные венки.       — Смелая девочка, — негромко произнес Инуяша, и в его голосе прозвучала неожиданная нежность. — Только ребенок мог увидеть в этом ледяном изваянии кого-то, кому нужны цветы.       Он прикрыл глаза.       — Похоже, Ами сделала то, чего я не мог добиться от него все эти годы, — добавил он, улыбаясь звездам. — Она напомнила ему, что он живой.