Дневник не того человека

      Дубовая дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая входящего от неприязненных взглядов окружающих. В застоявшимся воздухе богато обставленного кабинета, окна в котором никто из прислуги не решался проветрить, всё ещё чувствовались отголоски «оттомановских» сигар. Древесный аромат смешался со сладкими нотками корицы и миндаля, впитался в книги и документы, в тёмно-зелёные стены и, как многим казалось, в саму сущность юного хозяина. Граф Фраденберг сбросил с широких плеч шинель, сложив её на бархатной спинке мягкого кресла, и подошёл к массивному письменному столу, где аккуратной стопкой лежали бумаги, ровным рядом стояли хрустальные чернильницы с позолоченными перьями, с краю примостился высокий тяжёлый канделябр. Свечи на нём уже давно потухли, только восковыми слезами застыли в воздухе.       Граф Фраденберг потянулся к портсигару, находившегося возле малахитовой шкатулки — семейной реликвии. Открыв резную металлическую крышку, он взял в мускулистую руку одну толстую сигару, поднёс к огню в камине и зажёг. Кончик сразу же вспыхнул, листья стали в нём переливаться красно-жёлтыми цветами, чуть затухать. Серые глаза молодого человека задумчиво смотрели в окно. На улице стояла бесконечная серая стена, шёл проливной дождь. Капли стекали вниз водопроводу, скапливались небольшой лужицей у ступенек крыльца; барабанили по окнам, по старой черепице барского дома, которая в такие моменты как будто напоминала о необходимости сменить на новую. Наверняка крестьяне вынесли наружу пустые вёдра, дабы потом воспользоваться собранной водой. Фраденберг мотнул головой, пряди русых волос, зачёсанных назад, рассыпались. Однако он совсем не обратил на это внимание. Правая рука уже открывала ящик, где лежал его личный дневник в кожаной обложке.       Он придвинулся к столу, осторожно положил сигару в пепельницу. Взял в руки перо, несколько раз обмакнул в тёмно-синих чернилах, и стал размашисто писать:       «Сегодня, 5-го августа 1894 года, хоронили рабу Божью Анну Фраденберг. На церемонии погребения я стоял в стороне, в тени пышных елей. Состояние моё было настолько скверным, что ноги подкашивались, а в горле поднимался ком, в груди становилось неимоверно тесно. Злые языки стояли поодаль от меня и обсуждали сию трагедию, пока мой разум всячески отторгал правдивую мысль — я остался совсем один на этом белом свете и буду вынужден жить среди лицемеров и голодных шакалов».       Граф Фраденберг тяжело выдохнул и откинулся назад, его взгляд почти сразу зацепился за тёмные карнизы потолка. Он не мог прийти в себя, и, возможно, не сможет этого сделать ещё долгое время. Анна Фраденберг была ему родной бабушкой, с которой у него сложились близкие отношения. Её уход в иной мир стал для него сильным ударом. Ещё невыносимее становилось от того, что в этом самом доме находилась семья дяди. Его [Фраденберга] же мать была заграницей уже несколько лет, она не хотела возвращаться на Родину. Молодой человек выдохнул и, выпрямившись, снова сел писать.       «Мне противна мысль, что я должен называть сих незнакомцев, присутствовавших на похоронах, своими родственниками. Они посмели обижаться на нас с бабушкой, когда вина полностью лежала на душе матери. Более того, мне было всего восемь-девять лет от роду, я ничего не помнил или не предал, как и любое жизнерадостное дитя, значению разборкам взрослых. Мы унижались перед ними. Анна Фраденберг вожделела мира и спокойствия, однако действия её им были столь неугодны, что они вовсе перестали общаться. Моя матушка каялась. Вставала на колени перед моей кузиной, молила о прощении. Извинения приняли в стенах нашего дома. Но моя кузина, едва ли переступив порог, вдруг последовала примеру своей maman: надела маску презренной мною гордыни. Последующие годы она навещала нас крайне редко, а если такие встречи и происходили, то они были наполнены некой надменностью, страхом и неловкостью».       «Они видели во мне лишь неразумное чадо. Становясь чуть старше, я пытался наладить с ними связь, питал надежду на лучшие отношения, но все они разбились в прах. Досада оставалась после каждой встречи и усиливалась, перерождаясь в нескончаемое разочарование. На этих редких встречах кузина не раз приглашала меня провести время вместе. Я отказывался, ибо страшился остаться один на один с сие людьми. Помнится, она тогда посмела упрекнуть меня в неуверенности. Чёрт побери! У неё получилось в эту ситуацию вплести и бабушку. Поди ж ты! Анна Фраденберг и вправду имела на меня большое влияние как близкий человек, однако все решении я принимал сам. Будь у меня тогда немного больше смелости, я бы рассказал, как бабушка уговаривала меня провести время с ними ради хороших отношений».       «Я никогда не был в обиде на бабушку. Даже когда она уговаривала меня завязать с кузиной краткий разговор. Старался. Слова шли кое-как, душа боролась с желанием всё бросить и закрыться в другой комнате. Но я боролся, ибо понимал, что бабушка моя есть человек чувствительный и сентиментальный. На своём веку она пережила много трудностей, включая раскол семьи, а потому заслужила хоть каплю спокойствия и счастья. Я не смел лишать её этого, нет. Но всё чаще задумывался, доколе я буду терпеть их грязное отношение к нам?».       «Кузина никогда не пыталась понять всю сущность моего положения. Я в какой-то степени её и не виню. Она росла в здоровой семье, в которой родители любили друг друга и не позволяли пошлостей. Отец же мой пил страшно, не боялся лишний раз ударить меня или мою мать. Я рос замкнутым ребёнком, страшился взять что-то лишнее. Стыд брал каждый раз, когда брал что-то для себя. Казалось, что успел познать всю тяжесть жизни. Расцветал только дома у бабушки, под её заботливой рукой. Кузина же не знала всего этого, находилась у родителей как у Христа за пазухой. Она была старше меня на девять лет, считала себя по отношению ко мне взрослой девушкой и смела разговаривать со мной командным тоном, отчего было противно и неприятно. Стоило мне что-то спросить, как кузина сразу же строила такую гримасу, как будто съела кусок сырой земли, и отвечала холодно, отстранённо, словно я являлся порождением чего-то недостойного».       «Терпение моё и силы как-то исправить натянутые отношения окончательно закончились, когда в минуту страшной беды просил дядю присмотреть за бабушкой и отправлять ей письма хотя бы два раза в неделю. Я описал ему на бумаге всю ситуацию, умолял не пренебрегать общением со мной — по приезде к бабушке у нас были достаточно тёплые и близкие взаимодействия — зная его отношения с моей матерью. Но он, к моему величайшему разочарованию, не ответил на него, не удостоил его вниманию и как будто закрыл глаза. Тогда во мне окончательно что-то сломалось. В душе стало мерзко от тех людей, которых в глубине души желал называть семьёй. Вся накопленная обида вылилась наружу. Заместо неё пришла тихая решительность. На двадцать первом году жизни я твёрдо принял решение полностью стереть ту мягкую и податливую личность, над которой так любили незаметно глумиться сие незнакомцы».       «Я боялся всего на свете: испортить вещь, порадовать себя безделушкой, поранить чьи-либо чувства. Вся моя жизнь состояла из того, чтобы подчиняться и угождать. Тепереча мне не страшно причинить боль какому-либо человеку. Я научился ценить своё существование, тело и красоту души. Мне стало нравиться говорить о мыслях открыто, спорить без страха и неприятного терзания в сердце. И если бы предстала такая возможность — и более чем уверен, в будущем она случится — я с удовольствием выскажу мнение касаемо отношения незнакомцев по отношению к моей бабушке. Быть может, покажется, что мною овладела гордыня и эгоизм, но спешу уверить, ничего подобного».       «Когда Анна Фраденберг была ещё жива, я чётко изъяснил свои мысли. Она согласилась со мной, ибо тогда начала понимать, что все её действия тщетны. Увы, как бы грустно и тяжело не было, невольно напрашивался делать вывод, что жизнь никогда не любила добрых и мягких людей, считая сие черты слабостью. А потому не лишне иной раз вести себя грубо и, быть может, даже жестоко по отношению к некоторым личностям, дабы они осознали своё истинное место».       «Мой друг, мой милый дневник, ты — есть единственная возможность спокойно высказаться, ибо другие бы смотрели на меня как на несчастного безумца. Общество жестокое. Очень. Не только по отношению к другим, но и к собственным родным. Как бы мне хотелось уберечь мою будущую семью от таких страшных событий, которые пережил я».

      «За сим спешу откланяться, но уверяю, что твои страницы сохранят ещё много моих воспоминаний, милый дневник».