Лето, солнце, Геленджик

Геленджик, июнь 2014

Антон проснулся от того, что солнечный луч ударил прямо в лицо через щель между шторами. Голова раскалывалась — вчера они с отцом и Эдуардом допились до состояния, когда разговоры о "холодном Воронеже" казались глубокомысленными, а шутки про местных шашлычников — невероятно смешными. Он повернулся на бок, утыкаясь лицом в подушку, пахнущую застиранным бельём и морем. Это был третий день их семейного отдыха, который уже превратился в привычную рутину: завтрак в столовой отеля, пляж, обед, снова пляж, вечером — набережная и алкоголь. Восемнадцать лет, аттестат в кармане, впереди — поступление в университет и взрослая жизнь. Но сейчас, лежа в номере с видом на полуразрушенную детскую площадку во дворе отеля, Шастун чувствовал только пустоту. Родители развелись два года назад, мама осталась в Воронеже, а отец решил "вырваться из этого болота" и теперь снимал однушку на окраине, работая прорабом на стройке. Эта поездка была его попыткой "наладить отношения с сыном", но получалось плохо. Они общались обрывками фраз, в основном — про погоду и еду. Антон заставил себя встать. В зеркале на него смотрел долговязый парень с выгоревшими на солнце волосами, бледной кожей и тёмными кругами под глазами. Спортзал он забросил ещё в десятом классе, и теперь его тело напоминало вешалку для одежды. Отец называл его "заморышем" — не зло, но с явным разочарованием, как будто ожидал увидеть другого сына, более крепкого, более похожего на себя. Надев выцветшие шорты и старую футболку с логотипом какой-то рок-группы, парень вышел из номера. Отца не было — наверное, уже ушёл на пляж или в кафе у моря. Выграновский, его закадычный друг, которого отец взял с собой "за компанию", тоже испарился. Шастун остался один, и это было даже приятно. На улице пахло горячим асфальтом, жареными чебуреками и морем. Геленджик встречал его гомоном голосов, музыкой из прибрежных кафе и криками продавцов, зазывающих купить сувениры, пляжные принадлежности или экскурсии. Антон медленно пошёл вдоль набережной, разглядывая отдыхающих — семьи с детьми, шумные компании подростков, пожилые пары, сидящие на лавочках. Все они казались ему частью какой-то другой, чужой жизни, в которой людям было хорошо вместе. Он свернул с набережной и углубился в переулки. Ему хотелось уйти подальше от толпы, найти тихое место, где можно было бы просто посидеть и подумать — или не думать вообще ни о чём. Улицы становились всё уже, дома — всё старше, облупленная краска на фасадах выгорала на солнце, и из окон доносились обрывки разговоров и звуки работающих телевизоров. Наконец, он наткнулся на маленькое кафе, спрятанное в тени платанов. Вывеска гласила "У Светы", и место выглядело так, будто его посещали только местные. Шастун толкнул дверь и вошёл внутрь. Прохлада обняла его, и он с облегчением вздохнул. За стойкой стояла полная женщина лет пятидесяти, она подняла на него усталый взгляд и кивнула, показывая, что он может сесть где хочет. В кафе было пусто, если не считать двух мужчин в углу, которые сосредоточенно играли в домино. Антон выбрал столик у окна, откуда открывался вид на узкую улочку и старый двор с засохшими клумбами. Он заказал кофе и сел, уставившись в окно. — Ты не местный, да? Голос прозвучал неожиданно, и парень вздрогнул. Он обернулся и увидел парня, который стоял рядом с его столиком, держа в руках поднос с чашкой чая и круассаном. Парень был высоким, широкоплечим, с короткой тёмной стрижкой и загорелой кожей. На нём была белая майка и выгоревшие джинсы, и он смотрел на Антона с любопытством, в котором не было ни капли агрессии — просто искренний интерес. — Откуда ты знаешь? — осторожно спросил Антон. Парень усмехнулся и кивнул на его футболку. — У нас тут такие не носят. Да и лицо у тебя... как бы это сказать... городское. Я Арсений, но можешь звать Арс. Можно присесть? Шастун кивнул, не совсем понимая, почему соглашается. Арсений сел напротив и начал неспешно пить чай, изучая Антона взглядом, в котором читалась какая-то странная смесь дружелюбия и насмешки. — Антон, — представился он. — Из Воронежа. Приехал с отцом и его другом на пару недель. — Воронеж... — протянул брюнет, как будто пробуя это слово на вкус. — Холодный город, говорят. Зима там длинная? — Длинная, — подтвердил Шастун, удивляясь тому, как легко завязался разговор. — А ты местный? Арсений кивнул. — Родился и вырос здесь. Отец работает на набережной, торгует сувенирами и всякой фигнёй для туристов. Мама — в санатории, горничной. Я им помогаю, когда не учусь. Сейчас как раз каникулы, так что времени полно. Он откусил кусок круассана и продолжил, не дожидаясь ответа: — Геленджик — город контрастов, знаешь? С одной стороны, туристы, деньги, набережная, всё красиво. С другой — дворы, как тот, что за окном, старики, которые живут тут с советских времён, и парни вроде меня, которые торгуют на пляже мороженым и надеются когда-нибудь свалить отсюда. Хотя, если честно, я уже не уверен, что хочу уехать. Тут хорошо. Море, солнце, никакой суеты. Ты когда-нибудь жил у моря? Антон покачал головой. — Нет. Только приезжал пару раз в детстве, но это было давно. Почти не помню. — Тогда ты многое упускаешь, — заявил брюнет с такой уверенностью, как будто открывал ему великую истину. — Море меняет людей. Ты видел, как оно выглядит на рассвете? Или когда луна висит над водой, и кажется, что можно дотянуться до неё рукой? Шастун молчал, не зная, что ответить. Слова Арсения звучали почти поэтично, и это было неожиданно для парня, который выглядел как типичный курортный житель — простоватый, загорелый, привычный к тяжёлой работе. — Пойдём, покажу тебе город, — вдруг предложил Арсений, допивая чай. — Не тот, что на открытках, а настоящий. Если, конечно, тебе не надо бежать к папе на пляж. В его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но Антон не обиделся. Наоборот, предложение показалось ему спасением от очередного скучного дня. — Пойдём, — согласился он.

Арсений повёл Антона по лабиринту узких улиц, которые петляли между старыми домами, заросшими виноградом дворами и заброшенными стройками. Он рассказывал о городе так, будто это был живой организм, со своими привычками, настроением и секретами. — Вот этот дом, — указал он на покосившееся двухэтажное здание с облупленной краской, — принадлежал какому-то московскому бизнесмену. Он хотел сделать тут элитный отель, но денег не хватило. Теперь здесь живут бомжи и студенты, которые снимают углы за копейки. А вон там, — он кивнул на современное здание с зеркальными окнами, которое контрастировало с окружающими хибарами, — квартиры чиновников. Они летом приезжают, две недели отдыхают, а потом исчезают до следующего года. Местные их ненавидят. Антон слушал, пытаясь уловить скрытый смысл в словах Арсения. Казалось, тот одновременно любил и презирал свой город — любил за красоту и море, презирал за бедность и несправедливость. — А ты сам кем хочешь стать? — спросил Шастун, когда они остановились у небольшого продуктового магазинчика, и Попов купил две бутылки холодной минералки. — Не знаю, — честно ответил Арсений, передавая ему одну бутылку. — Отец хочет, чтобы я пошёл по его стопам, но я не вижу себя продавцом. Мама говорит, что надо учиться дальше, поступать в институт, но на что? Денег нет, мозгов, может, тоже. Я неплохо учусь, но это не значит, что я знаю, чего хочу. А ты? Антон пожал плечами. — Хочу уехать из Воронежа. Куда — не важно. Просто подальше от отца, от этой тоски, от зимы, которая длится полгода. Может, в Питер, может, в Москву. Или вообще за границу, если повезёт. Попов усмехнулся. — Все хотят уехать. Я — отсюда, ты — из Воронежа. А потом, когда уедем, будем мечтать вернуться. Такая вот херня. Они молчали какое-то время, прислонившись к стене магазина и глядя на прохожих. Солнце клонилось к закату, и воздух становился мягче, пропитываясь вечерней прохладой. — Слушай, — неожиданно сказал Арсений, поворачиваясь к Антону, — а ты куришь? Антон покачал головой. — Нет. Пробовал пару раз, но не зашло. — Тогда пошли, покажу тебе место, где мы с пацанами тусуемся. Там красиво, и людей почти нет. Только не говори никому, что я тебя туда привёл. Это наша тайная база. Антон улыбнулся — впервые за несколько дней ему действительно стало интересно. Они шли минут двадцать, сворачивая то в одну улицу, то в другую, пока наконец не вышли к окраине города. Здесь уже не было туристов, только жилые дома, дачные участки и заросли кустарника. Попов привёл Антона к старому заброшенному зданию — похоже, это была когда-то котельная или склад. Стены были исписаны граффити, окна выбиты, но крыша ещё держалась. — Вот оно, — торжественно объявил Арсений. — Наше королевство. Они поднялись на второй этаж по шаткой металлической лестнице и оказались на плоской крыше, с которой открывался вид на море. Оно было спокойным, почти неподвижным, и солнце медленно погружалось в воду, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового. — Охренеть, — выдохнул Антон, не в силах оторвать взгляд от картины. Попов довольно усмехнулся. — Я же говорил. Это лучше, чем набережная с её толпами и музыкой. Тут можно просто сидеть и думать. Или не думать, что ещё лучше. Он достал из кармана помятую пачку сигарет, закурил и протянул Антону. Тот отказался, но сел рядом, свесив ноги с края крыши. — Ты часто сюда приходишь? — спросил парень. — Когда есть настроение. Или когда дома невыносимо. Родители ругаются, знаешь, как это бывает. Отец пьёт, мама психует, я сваливаю сюда. Тут тихо. Шастун кивнул, понимая его лучше, чем хотел бы признаться. — У меня тоже не особо весело дома. Родители развелись, отец живет отдельно, мама... мама осталась в Воронеже. Мы почти не общаемся. Эта поездка — попытка отца изобразить, что он всё ещё мой отец, но мы оба знаем, что это фальшь. Попов затянулся сигаретой и выдохнул дым, который медленно растворился в вечернем воздухе. — Семья — это странная штука. Вроде бы должна быть опорой, но чаще всего она просто якорь, который тянет на дно. Я вот иногда думаю, что было бы проще, если бы меня вообще не было. Не в смысле, что я хочу умереть, просто... было бы проще, понимаешь? Антон понимал. Он чувствовал то же самое — ощущение, что его существование не имеет особого смысла, что он просто плывет по течению, не зная, куда его несёт. — Да, — тихо сказал он. — Понимаю. Они сидели молча, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом, и небо не потемнело. Первые звёзды начали пробиваться сквозь сумерки, и воздух наполнился ароматом ночных цветов, которые росли где-то неподалеку. — Знаешь, — вдруг сказал брюнет, не глядя на Антона, — мне кажется, ты первый человек за долгое время, с кем я могу говорить по-настоящему. Мои друзья тут — они хорошие пацаны, но с ними нельзя поговорить вот так, о жизни, о чувствах. Они сразу начинают шутить или переводить тему. А ты... ты другой. Шастун почувствовал, как внутри что-то сжалось. Слова Арсения прозвучали так искренне, что ему стало неловко. Он не знал, что ответить, поэтому просто кивнул. — Я тоже так чувствую, — наконец произнёс он. — Будто мы уже давно знакомы. Попов повернулся к нему и улыбнулся — не своей обычной насмешливой улыбкой, а какой-то мягкой, почти уязвимой. — Тогда давай дружить. Эти две недели, пока ты здесь, я покажу тебе Геленджик, каким его не видят туристы. Согласен? — Согласен, — ответил Антон, и в этот момент он почувствовал, что что-то изменилось. Будто в его жизни наконец появился человек, который понимал его без слов. Они спустились с крыши, когда стемнело окончательно, и Арсений предложил пройтись по набережной. Ночной Геленджик был совсем другим — яркие огни кафе и ресторанов, музыка, доносящаяся отовсюду, смех и голоса гуляющих людей. Но теперь этот шум не раздражал Антона, потому что рядом был Арсений, который шутил, рассказывал истории и постоянно останавливался, чтобы показать ему что-то интересное. — Видишь вон тот киоск? — указал он на небольшую будку, торгующую шаурмой. — Там делают лучшую шаурму в городе. Не веришь? Пошли, угощу. Они купили по порции и сели на парапет, глядя на море. Волны мягко плескались о берег, и солёный ветер трепал волосы. Антон откусил шаурму и удивлённо поднял брови — действительно, очень вкусно. — Я же говорил, — самодовольно заметил Попов. — Я тут всё знаю. Каждый угол, каждое кафе, каждую красивую девчонку. Хотя девчонки меня не особо интересуют. Он сказал это так небрежно, будто речь шла о погоде, и Антон на секунду завис, не понимая, правильно ли он расслышал. — То есть как? — осторожно спросил он. Арсений пожал плечами, продолжая жевать. — Ну, не интересуют, и всё. Я пробовал встречаться пару раз, но как-то... не зашло. Мне больше нравится общаться с пацанами, но это не значит, что я гей или что-то такое. Просто я ещё не встретил того, кто меня зацепит. А ты? Есть девушка? Парень покачал головой. — Нет. Была одна, в начале года, но мы расстались. Она сказала, что я слишком замкнутый, что со мной скучно. Может, она права. — Херня это всё, — решительно заявил Попов. — Не слушай никого. Ты нормальный. Просто ещё не нашёл свою тему. У каждого своё время. Они доели шаурму и пошли дальше, бесцельно бродя по набережной. Шастун чувствовал себя легко и свободно — впервые за долгое время он не думал о проблемах, не тревожился о будущем. Он просто шёл рядом с брюнетом и наслаждался моментом. Где-то около полуночи они остановились у небольшого причала, где были пришвартованы лодки и катера. Попов сел на деревянный настил и похлопал рядом с собой, приглашая Антона присоединиться. Тот сел, и они снова молча смотрели на воду, которая мерцала в свете фонарей. — Антон, — вдруг сказал Арсений, — ты не жалеешь, что познакомился со мной? Вопрос прозвучал странно, почти тревожно, и парень удивлённо посмотрел на него. — Конечно, нет. Почему я должен жалеть? Попов помолчал, глядя на свои руки. — Не знаю. Просто... у меня бывает такое, что я сближаюсь с людьми слишком быстро, а потом они уходят, и мне больно. Я не хочу, чтобы так было с тобой. Ты... ты мне нравишься. Как друг, понимаешь? Антон почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Слова Арсения были простыми, но в них была такая искренность, что ему стало тепло. Он положил руку на плечо Арсения и сжал. — Я никуда не уйду. Ну, то есть, конечно, я уеду через две недели, но... мы будем на связи. Обменяемся контактами, будем писать. Договорились? Арсений поднял на него взгляд и улыбнулся — той самой мягкой, уязвимой улыбкой. — Договорились. Они просидели там ещё час, разговаривая обо всём и ни о чём. Шастун рассказывал про Воронеж, про свои планы, про то, как хочет изменить свою жизнь. Попов слушал внимательно, иногда вставляя комментарии или шутки, и Антон чувствовал, что нашёл в нём того, кого искал всю свою жизнь, — человека, который понимает его без лишних слов. Когда они наконец поднялись и пошли обратно, Шастун осознал, что этот день стал для него точкой отсчёта. Жизнь разделилась на "до" и "после" встречи с Арсением, и он пока не понимал, что это значит, но знал одно — он больше не хотел возвращаться к той серой, пустой жизни, которая была у него раньше.

***

Когда Антон вернулся в номер, было далеко за полночь. Отец спал, похрапывая, раскинувшись на кровати. Эдуард тоже спал, свернувшись калачиком на диване. Шастуе тихо прошёл в ванную, умылся и посмотрел на своё отражение в зеркале. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел какой-то новый огонь — будто за один день он стал другим человеком. Он лёг на свою кровать, натянул одеяло и закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутились образы прошедшего дня — лицо брюнета, его смех, его голос, море на закате, крыша заброшенного здания. Антон чувствовал, как внутри него что-то просыпается — что-то, чего он боялся и о чём даже не смел думать. «Ты мне нравишься. Как друг», — эти слова звучали в его голове, и он не мог понять, почему они вызывают у него такое сильное чувство. Почему он хочет снова увидеть Арсения, услышать его голос, почувствовать его руку на своём плече? Парень открыл глаза и уставился в потолок. Он знал, что происходит, но не хотел это признавать. Не сейчас, не так быстро. Но чувства не спрашивали разрешения — они просто были. Он вспомнил взгляд Попова, когда тот сказал, что боится, что люди уходят. В этом взгляде была такая боль, такая уязвимость, что Антон захотел обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Но он не сделал этого. Он просто сжал его плечо, и этого оказалось достаточно. «Мы будем на связи», — пообещал он, и это была правда. Шастун не собирался терять Арсения, даже если это значило, что ему придётся столкнуться с тем, чего он так долго избегал. Он закрыл глаза и наконец заснул, и во сне ему снилось море, солёный ветер и голос парня, который звал его за собой.

***

Утро второго дня

Антон проснулся от звука хлопнувшей двери. Отец уже ушёл, оставив записку на столе: «Пошли с Эдом на рыбалку. Вернёмся к обеду. Деньги в тумбочке, если захочешь поесть». Шастун смял записку и бросил её в мусорку. Рыбалка, конечно. Отцу было всё равно, где он и что делает, лишь бы самому развлечься. Он оделся и вышел из отеля. Солнце уже поднялось высоко, и воздух был горячим, наполненным запахами моря и цветов. Антон не знал, куда идти, но ноги сами понесли его к тому кафе, где они вчера встретились с Арсением. Когда он подошел к "У Светы", Арсений уже сидел там, за тем же столиком у окна. Он пил кофе и листал какой-то потрёпанный журнал. Увидев Антона, он широко улыбнулся и помахал рукой. — Думал, ты не придёшь, — сказал он, когда Шастун сел напротив. — Решил, что вчера тебе хватило моей компании. — Хватило бы, если бы ты был скучным, — парировал Антон. — Но ты не такой. Арсений рассмеялся. — Ладно, льстец. Что будем делать сегодня? У меня есть пара идей. Можем пойти на пляж, который знают только местные, или съездить на окраину, там есть заброшенный маяк. Или можем просто бродить по городу. Тебе решать. Парень подумал. Пляж звучал заманчиво, но ему хотелось чего-то другого — чего-то, что было бы только их. — Давай на маяк, — сказал он. — Звучит интересно. — Отлично. Только надо взять велики. Пешком далеко. У меня есть два старых, они в гараже у отца. Поехали. Они вышли из кафе и направились к дому Попова. По дороге Антон разглядывал его — то, как он шёл, уверенно и свободно, как здоровался с прохожими, как смеялся над какими-то мелочами. Он был таким живым, таким настоящим, что рядом с ним Антон чувствовал себя бледной копией человека. «Почему я такой?» — подумал он. «Почему я не могу быть таким же открытым, таким же свободным?» Но он знал ответ. Годы жизни в серости, в постоянном ощущении, что тебя никто не понимает, сделали его замкнутым и осторожным. Но с Арсением эти стены начинали рушиться, и это пугало и радовало одновременно. Они добрались до гаража — старого покосившегося строения, заросшего плющом. Попов открыл замок и достал два велосипеда — один красный, другой синий, оба с облупившейся краской и ржавыми цепями. — Не ахти, конечно, но ездить можно, — сказал он, протягивая Антону синий. — Поехали. Они сели на велосипеды и поехали по узким улицам, которые вскоре сменились грунтовой дорогой, ведущей из города. Шастун крутил педали, чувствуя, как ветер трепет его волосы, и не мог удержаться от улыбки. Это было похоже на побег — из скучной жизни, из серых будней, из всего того, что давило на него. Арсений ехал впереди, время от времени оглядываясь и подбадривая Антона криками: «Давай, не отставай!» Парень старался не отставать, хотя ноги уже начинали уставать. Наконец, они выехали на вершину холма, откуда открывался вид на море и заброшенный маяк, стоящий на скалистом выступе. Он был старым, с облупившейся белой краской и разбитым фонарём наверху, но выглядел величественно и одиноко. — Вот он, — с гордостью объявил брюнет. — Мой любимый маяк. Они спустились к нему, оставив велосипеды у подножия холма. Внутри маяка было темно и пахло сыростью, но Арсений уверенно полез по винтовой лестнице наверх, и Антон последовал за ним. Наверху была небольшая площадка, с которой открывался потрясающий вид на море и окрестности. Шастун замер, глядя на бескрайнюю синеву, и почувствовал, как сердце наполняется чем-то большим, чем он сам. — Красиво, правда? — тихо спросил Попов, стоя рядом. — Очень, — ответил парень, и его голос прозвучал хрипло. Они стояли молча, плечом к плечу, и Антон вдруг осознал, что это — самый счастливый момент в его жизни.