Часть 1
4 марта 2026 г., 20:36
Пэнси давно привыкла к взглядам, полным яда.
А ещё она ненавидела возвращаться в Лондон.
Этот город больше ей не принадлежал; он ощущался колючим и тесным. Хуже всего то, что Пэнс никак не удавалось раствориться в этом пространстве, став невидимой. Или, возможно, она сама так себе придумала — кропотливо вплетая нити ложной вины в случайные взоры прохожих.
Ей казалось, что любой встречный — от спешащего министерского клерка до мальчишки-газетчика — смотрел на неё с этим липким, осязаемым осуждением. Словно она не шла по мостовой, а без приглашения вломилась в чужой, чистый и уютный дом, не потрудившись снять грязную обувь.
Сам воздух Лондона, пропитанный торжеством победителей, выталкивал её обратно, неустанно шепча в самое ухо: «Тебе здесь не рады».
И всё же её вынуждали возвращаться — снова и снова, с садистской регулярностью. Поначалу Пэнси отчаянно противилась, выдумывая любые предлоги, чтобы остаться в Риме; потом пыталась смириться, а после и вовсе заставила себя воспринимать эти поездки как неизбежную часть работы. Впрочем, работой это и являлось.
Дафна, свято верившая в исцеление через действие, таскала её по бесконечным и невыносимо дурацким семинарам, где коучи с фальшивыми улыбками внушали им уверенность в себе.
Были занятия йогой, призванные «сбросить негатив» (хотя Пэнси не сомневалась: он служит последним стержнем для её позвоночника), и медитации в удушливых залах.
Дошло до абсурда: Даф затащила её к ужасающе некомпетентной гадалке. Та, тасуя колоду уродливых, засаленных карт, вдруг изрекла с глубокомысленным видом, что постоянные командировки Пэнси в Лондон — это «кармический урок», расплата за грехи прошлого, которую нужно принять с открытым сердцем.
Пэнс только закатывала глаза.
Реальность оказалась куда менее захватывающей. Мистика выветрилась из её жизни, уступив место тотальной бытовой неустроенности: её нынешний начальник, миланский делегат, активно сотрудничал с британским Министерством, а коренные итальянцы, как выяснилось, изъяснялись по-английски крайне коряво. Пэнси с её безупречным выговором и знанием этикета представлялась для него не «отрабатывающей карму грешницей», а попросту удобным и очень злым переводчиком.
Таким вот нехитрым образом её занесло в проклятый город.
Пэнси куталась в тонкий тренч, цвет которого сливался с серым небом, и часто моргала, тщетно пытаясь защититься от назойливого мелкого дождя. Лондонская морось не просто мочила одежду — она, казалось, проникала под кожу, вымывая последние остатки итальянского солнца.
Когда на горизонте наконец замелькали стеклянные двери «Гилдероя» — излишне пафосной гостиницы в магическом квартале, чей фасад лоснился от позолоты и недавних чар очистки, — Пэнси выдохнула. Она представляла себе горячую ванну и тишину, неосознанно расплываясь в полуулыбке.
Однако стоило ей переступить порог и очутиться в спёртом тепле вестибюля, как пришлось вновь напрячься и набрать полные лёгкие воздуха. В глубине холла, на изумрудном бархатном диване, Паркинсон заметила изящную, до боли знакомую фигуру.
Дафна Гринграсс предстала живым воплощением обложки «Ведьмополитена». Приталенное пальто цвета спелой сливы с меховой оторочкой, которое идеально подчеркивало её фарфоровую бледность, и туфли на таком тонком каблуке, что сама мысль о прогулке по мокрому Лондону в них попахивала безумием.
Сжимая крошечную чашку эспрессо, она уставилась на замершую у входа Пэнси.
Дафна явно не собиралась давать подруге шанс на уединение, и её присутствие здесь, в этот час, не сулило Пэнси ничего, кроме очередного раунда «душевного спасения».
— Твои чакры заблокированы так плотно, что я улавливаю этот застой прямо отсюда, — вместо приветствия произнесла Дафна, оставляя чашку на столике. — Ты несёшь на плечах груз всей Европы, Пэнс. Отпусти. Выдохни. Позволь Вселенной… быть.
Пэнси подавила желание возмутительно цокнуть языком.
Дафна в последнее время напоминала живой алтарь какому-то новомодному культу самоисцеления. Она буквально излучала «позитивные вибрации» — настолько яркие, что её аура, как она сама выразилась, очистилась до скрипа.
Идеально уложенные локоны, ни разу не знавшие порывов лондонского ветра; кожа, подсвеченная дорогими эликсирами «Внутреннего сияния». Она олицетворяла собой тот невыносимый тип ведьм, которые каждое утро медитируют на восходящее солнце и рассыпаются в благодарностях мантии мироздания за своё «ресурсное состояние».
— Вселенная может «быть» где угодно, лишь бы она не претендовала на мою постель, которую я планирую занять в ближайшие пять минут, — хрипло отозвалась Пэнси.
Роль старого дементора на детском празднике подходила бы ей больше всего.
Тренч, отяжелевший от дождя, висел на ней как мокрый саван, а внутри всё так же методично ныла старая пустота, которую она привыкла считать частью анатомии.
— Это сопротивление потоку, дорогая, — сочувственно вздохнула Дафна. Она поднялась с дивана с грацией лебедя, беззвучно, явленная из аффирмаций и розового эфира. — Я записала нас на закрытый ретрит «Тишина внутри». Никаких палочек, никакой стихийной магии. Осознанное потребление солнечного света и глубокое погружение в собственное «я»…
— Даф, из осознанного потребления у меня сегодня кофеин и ненависть к здешней погоде. — Пэнси устало привалилась к косяку. — У меня нет сил на «тишину внутри». У меня там и так мёртвая зона, отгороженная колючей проволокой.
— Говоришь, как престарелая дева, — Дафна мягко скользнула ближе, и шлейф её жасминовых духов бесцеремонно вторгся в личное пространство Пэнси, пахнущее вокзальной гарью. — Твоей «мертвой зоне» нужна дезинфекция. Или хотя бы хорошая встряска, пока ты не превратилась в гаргулью.
Она протянула руку и, игнорируя протестующий стон подруги, поправила воротник её промокшей блузки.
— Никаких ретритов сегодня, ладно. Тогда не медитации, а алкоголь, — Дафна сделала милостивый жест, как если бы даровала амнистию военному преступнику. — Но я не позволю тебе заживо сгнить в этом отеле, поглощая счета-фактуры и собственные обиды. В паре кварталов отсюда, на границе с маггловской зоной, открыли «Лимб».
— Название звучит многообещающе, — саркастично буркнула Пэнси, мечтая о том, чтобы стащить туфли вместе с кожей. — Чистилище — как раз то, чего мне не хватало для полного счастья. Я полагаю, что идеально впишусь в интерьер среди неприкаянных душ.
— Это концептуальное место, — Дафна с завидным энтузиазмом пренебрегла сарказмом подруги. — Половина посетителей — маги, которые устали от официальных одеяний и притворства, вторая половина — магглы, которые слишком пьяны, чтобы заметить у тебя хвост или отсутствие совести. Там… безопасно, Пэнс.
Дафна всмотрелась в её лицо, на мгновение выдав себя вспышкой дружеской заботы.
— Один вечер. Ты наденешь своё самое потрясающее платье из туристического набора — то, которое кричит «убирайтесь к чёрту», — мы выпьем чего-нибудь, от чего у тебя просветлеет ум, и ты увидишь, что белый свет не заканчивается на пороге Министерства. Иди, умывайся. Твоё лицо сейчас транслирует апокалипсис, а я заказывала лёгкий вечерний сплин.
— Но Дафна, я не… — Пэнси открыла рот, чтобы вывалить ворох веских, логически обоснованных причин своего отказа, начиная от мозолей и заканчивая общим отвращением к человечеству.
— Никаких «но», фиалочка, — Дафна оборвала её на взлете, вскинув ладонь с новым маникюром. — У тебя есть ровно два пути развития этого вечера. Вариант «А»: ты смываешь с себя этот слой экзистенциального кризиса, надеваешь шёлк и мы выпиваем по несколько коктейлей в «Лимбе», обсуждая грехи наших общих знакомых.
Она сделала паузу, и в её радужках вспыхнул озорной огонёк.
— И вариант «Б». Я немедленно восстанавливаю твою запись на ретрит «Тишина внутри». И поверь мне, дорогая, я лично проконтролирую, чтобы тебя поселили в хижине без окон, отобрали все запасы кофе и заставили двенадцать часов в день дышать маткой, глядя на фикус. Выбирай: джин или духовное просветление через страдание.
Пэнси вздрогнула. Угроза с фикусом звучала чересчур реально — Дафна Гринграсс обладала редким талантом к самой изощренной благотворительности.
— Джин, — выдохнула Пэнси, признавая капитуляцию. — Мерлин, конечно, джин. Но если коктейль окажется посредственным, я всё же выберу харакири.
— Вот это я понимаю — ресурсное состояние, — Дафна просияла, снова превращаясь в нежную и беззащитную фигуру. — Поторопись. Твоему чёрному платью одиноко в чемодане.
Створки лифта сомкнулись с магическим потрескиванием, отсекая Пэнси от сияющего ореола Дафны. На одиннадцатом этаже царило сонное безмолвие дорогих ковров и приглушенных светильников.
В номере Пэнс первым первым делом подошла к окну. Вид на Лондон, который обычно стоил баснословных галлеонов, сегодня отсутствовал: снаружи царил беспроглядный, плотный туман. Город растворился.
Паркинсон прижалась лбом к холодному стеклу и почти физически ощутила облегчение. Лучше уж это безжизненное белое молоко, чем унылая серая панорама городишки, который последние три дня методично высасывал из неё нервы.
Три дня в Министерстве, плечом к плечу с британскими коллегами — самодовольными, шумными и пахнущими овсянкой и героизмом.
Три дня она работала живым мостом между их неотёсанным диалектом и певучим итальянским своего босса, мечтая об одном: поскорее оказаться на вокзале Кингс-Кросс. Или в камине. Или хоть в пасти у соплохвоста, лишь бы подальше отсюда.
В Риме её ждал Блейз.
Пэнси представила, как они будут бродить по Трастевере, избегая забитых туристами площадей, сворачивая в узкие переулки, где сушится белье и пахнет жареными артишоками. Они заглянут в ту крошечную энотеку на виа дель Моро, где хозяин помнит их имена и подает вино в надколотых бокалах, и будут часами обсуждать всё на свете, кроме войны и кармических уроков.
Вздохнув, Пэнси открыла чемодан и замерла. Сверху, аккуратно расправленное, лежало то самое чёрное платье.
Она на мгновение задумалась: как Дафне это удавалось? Или это интуиция ведьмы, достигшей просветления, или же Пэнси стала настолько предсказуемой, что её гардероб читался как открытая книга?
Пальцы коснулись прохладного шёлка, и по комнате пронёсся еле уловимый шлейф прошлого.
Драко когда-то привил ей страсть к этому цвету, возведя его в абсолют. Для Малфоя чёрный никогда не являлся символом траура или дешёвого эпатажа в духе «я не такая, как все». Он приучил её к тому, что чёрный — это торжество формы, безупречная лаконичность и броня, которую невозможно пробить.
Такой и запомнилась ей первая любовь — эстетически выверенная, холодная и строгая, как фамильный герб на старинном перстне. Их отношения исключали вульгарные скандалы или битье посуды; они расстались так же, как и жили — с безупречно ровными спинами, оставив друг другу вежливые кивки при редких встречах. Пэнси не носила в себе обид, она вообще считала обиду чувством глубоко плебейским.
Иногда она позволяла себе тихую, насилу ощутимую хандру. Но тосковала Пэнси не по самому Драко, а по той хрупкой, хрустальной сказке, которую они строили в коридорах Хогвартса. Что-то детское, неприкосновенное — время, когда мир сдавался понятным, а их будущее — предрешённым и величественным. Рядом с ним она видела себя в центре чего-то неделимого, маленькой королевой в империи, ещё не знавшей о своём закате.
Драко стал её первой сказкой, написанной каллиграфическим почерком на дорогом пергаменте. И пускай финал вышел смазанным, а чернила выцвели под тяжестью войны, Пэнси хранила эти воспоминания в самом дальнем ящике памяти, как засушенный цветок — красиво, мертво и бесконечно дорого. Она не скорбела. Она несла его уроки на себе, надевая чёрный шелк как напоминание о том, что когда-то она умела верить в вечность.
***
— Мы ведь могли бы продолжать, — произнесла она тогда. — Изображать, что ничего не изменилось. Все любят красивые декорации, Драко. А мы в них чертовски хороши. — Мы выросли из этой сказки, моя милая Пэнси. Она стала нам мала в плечах, — он подошёл ближе, и его пальцы бережно коснулись её скулы. Жест не любовника, а старого друга, прощающегося с точёной статуэткой, которую больше нельзя брать с собой в дорогу. — Ты заслуживаешь того, кто будет видеть в тебе женщину, а не зеркало собственного детства, которое мы оба так отчаянно пытаемся забыть. — Говорят, любовь живёт три года. Кто-то утверждает, что она вечна, если повезёт с дозировкой яда. Но я верю в число три иначе, — она сделала небольшую паузу. — Я верю, что у каждой женщины за всю жизнь есть три любви. И ты, Драко, моя первая. Пэнс нежно улыбнулась. — И я рада, что это ты, — продолжила она. — Рада, что моя первая любовь началась с дружбы, продолжалась как красивая легенда и закончилась здесь. Без грязи. Без криков. Драко склонился и запечатлел на её виске легкий, невесомый поцелуй — финальную точку в их общем повествовании. — Тогда я желаю тебе поскорее обрести свою вторую любовь, Пэнс. Ты к ней готова. Пэнси смотрела на исчезающие в тумане розы, и грусть кольнула её изнутри. — Вторая любовь — самая сложная, Драко. Первая — это сказка. Третья — это покой. А вторая… вторая нужна, чтобы выжить. Она всегда приходит, когда ты стоишь на пепелище, и в ней нет ни грамма волшебства. Суровая необходимость дышать дальше. — И спасибо тебе, — добавил Малфой, отступая назад. — За то, что посреди всей этой разрухи ты оставалась по-настоящему живой.***
«Лимб» полностью оправдывал своё название. Заведение ютилось в полуподвальном помещении на стыке миров, где кирпичные стены маггловского Лондона встречались с тяжёлыми дубовыми балками, исписанными охранными рунами. Привычные свечи здесь отсутствовали — вместо них под потолком лениво плавали запыленные газовые рожки, погружая пространство в атмосферу вечных сумерек. Воздух, тягучий от дыма самокруток и аромата джина, выдался куда более пригодным для дыхания, чем стерильная чистота Министерства. Они сидели у высокой стойки из тёмного дерева. Пэнс допивала свой второй коктейль — нечто ледяное, горькое и обжигающее горло. Дафна же, которой всегда хватало одного бокала, чтобы её «сияющая аура» дала трещину, а язык развязался, вовсю делилась подробностями своей насыщенной интимной жизни. — Ты не понимаешь, фиалочка, это тупик, — Дафна драматично взмахнула тонкой ладонью, чуть не задев бармена. — Выставка современного искусства в субботу, а у меня два кандидата. Первый — куратор из Флоренции. Манеры принца, родословная до седьмого колена и полное, клиническое отсутствие чувства юмора. С ним я умру от эстетического совершенства ещё до фуршета. А второй… Гринграсс сделала эффектную паузу, присосавшись к коктейльной трубочке, и лукаво сощурилась на подругу. — Второй — это Рональд Уизли. Пэнси, как раз поднёсшая джин-тоник к губам, замерла. Она плавно повернула голову к Дафне, надеясь обнаружить на её лице признаки галлюцинаций или хотя бы сильного алкогольного опьянения. — Кто? — переспросила Паркинсон, решив, что шум бара исказил имя. — Уизли? Тот самый? — О, он очень изменился, — Дафна мечтательно прикрыла глаза. — В нём есть какая-то… земная устойчивость. Он говорит о квиддиче и о том, как правильно чинить заколдованные тостеры. Это так… заземляет. Внутренняя «колючая проволока» Пэнси не просто звякнула, а издала протяжный звук расстраивающейся скрипки. — «Заземляет»? Даф, это называется не заземление, а деградация до уровня домашнего эльфа-ремонтника. Ты только что пыталась затащить меня на ретрит, чтобы я слушала тишину, а теперь планируешь провести вечер в компании парня, чьим главным достижением в жизни — после спасения планеты, разумеется, — является способность не подавиться собственным языком при виде женщины? — Ты завидуешь, что мой путь к свету проходит через такие… рельефные плечи, — фыркнула Гринграсс, ничуть не смутившись. — Если мои источники не лгут — а они, как ты знаешь, кристально честны со мной — Рональд весьма недурен собой в горизонтальном положении. — Мир окончательно сошёл с ума. Это официальный диагноз, — Пэнси потёрла переносицу. Джин приятно туманил мозг, однако накопленного хмеля катастрофически не хватало для принятия реальности, где Уизли превратился в объект чьих-то эротических фантазий. — Что дальше? Грейнджер открыла салон красоты «Гламур и Грамматика», а Лонгботтом стал лицом мужского парфюма с запахом лёгкой депрессии? — Не утрируй, Невилл сейчас в отличной форме, — Дафна лениво отмахнулась. — Не вздумай уточнять, из каких источников тебе это известно. Я не готова к тому, чтобы в моем сознании Лонгботтом и «отличная форма» стояли в одном предложении. Оставь эти подробности при себе. Дафна мелодично рассмеялась, ничуть не задетая её тоном, и жестом подозвала бармена, заказывая ещё один коктейль — на этот раз что-то искрящееся и ярко-голубое. — Ладно, оставим Лонгботтома его грядкам и фанаткам. Но раз уж мы занялись инвентаризацией наших бывших сокурсников, должна признать: не один Уизли вытянул счастливый билет в генетической лотерее, — она придвинулась ближе, обдав Пэнси ароматом жасмина и сплетен. Её взгляд стал маслянисто-лукавым, как у кошки, обнаружившей склад сливок. — Вон тот экземпляр в углу, например, чертовски хорош. Даже по твоим неадекватным меркам. Дафна качнула подбородком куда-то за спину Пэнси, в сторону затенённой части зала. Паркинсон медленно, с достоинством, которое стоило ей немалых усилий, обернулась. За одним из дальних столиков, вполоборота к ним, сидел Поттер. Он не походил на того нескладного подростка в вечно мятой мантии, которого она помнила по Большому залу. Поттер явно перерос свой затянувшийся пубертатный период, и Пэнси пришлось в который раз признать — пусть и только самой себе, — что гнусная личинка с клеймом «Мальчик-Который-Выжил» наконец-то превратилась в бабочку вида «Горячий Аврор». — Говорят, что после разрыва с Уизлеттой он превратился в настоящего отшельника-хищника. Министр магии лично выписал ему премию за раскрытие дела о контрабанде драконьей крови, но в кулуарах шепчутся совсем о другом. Знаешь, какая кличка у него в Аврорате среди стажерок? «Золотой стандарт». И это, дорогая, касается отнюдь не его оценок в школе. Гринграсс сделала глоток, наслаждаясь тем, как Пэнси едва заметно напряглась. — Посмотри на эти плечи, фиалочка. Избавившись от спасительного пафоса, Поттер стал выглядеть… съедобно. И я тебе точно говорю, у него под форменной рубашкой такой пресс, о который можно колоть орехи. Пэнси крепче сжала тонкую ножку бокала, ощущая кожей холод стекла. Дафна, очевидно, наслаждалась ролью первооткрывательницы, не подозревая, что её «сенсация» для подруги давно превратилась в пройденный материал. То, что Гринграсс преподносила как изысканный деликатес, Паркинсон успела выучить наизусть, разобрав на детали и оттенки. Они пересекались с Поттером с завидной, практически извращенной регулярностью — то в бесконечных коридорах британского Министерства, то на совместных брифингах. И это верхушка айсберга. Настоящая пытка начиналась в солнечной и удушливой Италии. Окна её кабинета в Риме выходили прямиком во внутренний двор дель-Виджиланца — штаб-квартиры итальянских авроров. В те часы, когда зной плавил черепицу крыш, британская делегация выходила на тренировочную площадку. Пэнси, скрытая тенью увесистых портьер, наблюдала за Поттером. Он активно занимался спаррингом, бегал, совершал резкие, отточенные выпады и прыжки. И он всегда делал это без футболки. Солнце Вечного города золотило его кожу, подчеркивая каждый рельеф, каждую жилу и тот самый пресс, о котором сейчас так восторженно вещала Дафна. Поттер тогда сдавался ей каким-то языческим божеством, воплощением грубой, неотёсанной силы, которая так пугала и одновременно притягивала её, привыкшую к хрупкому холоду Драко. Сейчас, в полумраке бара, он выглядел иначе — усталым, небритым и абсолютно настоящим. Он поднял стакан с виски, и Пэнси невольно проследила за движением жил на его запястье. — Пресс — это ещё не повод нарушать личное пространство человека, — деликатно заметила она, стараясь унять внезапный жар в груди. — Тем более, если этот человек — Поттер. — Ой, да брось! — Дафна захихикала. — Не будь ханжой. Кстати, о пространстве… Помнишь ту блондинку из Департамента магического транспорта, которая сидела со мной на семинаре по «Очищению разума»? — Допустим, — ответила Пэнси, отворачиваясь от столика Поттера. — Так вот, после пары бокалов белого сухого она стала удивительно словоохотливой. Выяснилось, что они с Поттером несколько месяцев практиковали… скажем так, весьма интенсивное снятие стресса. И судя по её описаниям, в постели наш доблестный аврор начисто забывает о манерах джентльмена. Паркинсон натужно прокашлялась. Ей требовался ещё один коктейль, способный выжечь этот внезапный пожар, или любая другая причина не слушать Дафну. Но Гринграсс, задавшись целью довести подругу до исступления, не умолкала. — Представь себе этот хват аврора. Он прижимает к стене так, что собственное имя вылетает из головы, а когда дело доходит до самой сути… Его выносливость граничит с безумием. Видимо, тренировки приносят свои плоды. Внизу живота тугой, горячий узел натянулся до предела. В памяти предательски всплыл римский полдень: Поттер, мокрый от пота, тяжко дышит после спарринга. Одинокая капля мерно прокладывает путь по желобку между его грудными мышцами и исчезает за низкой линией спортивных штанов. Пэнси судорожно сжала край стойки, борясь с наваждением. Чёрный шелк платья вдруг стал невыносимо тесным, а воздух в «Лимбе» — слишком густым. — Знаешь, я ведь ни капли не виню тех девиц, что стаями вьются вокруг его холостяцкой берлоги. Более того, я целиком разделяю их порочное желание… Вечер, горячий душ, шум воды, и ты закрываешь глаза, позволяя себе визуализировать Поттера прямо здесь, у своих ног. Вот она, идеальная меди… — Хватит! — Пэнс выкрикнула, обрывая Дафну на полуслове. Голос прозвучал неестественно громко, разрезая гул бара. Несколько человек у стойки обернулись, но Паркинсон не видела их лиц. Гнев, смешанный с тем самым раскаленным узлом в животе, требовал немедленного движения. Она сорвалась с места, опрокинув высокий стул, и бросилась вглубь заведения. Ей отчаянно требовался холод. Лёд, вода, тишина — что угодно, чтобы заглушить шёпот и картинки из прошлого. Пэнси неслась прочь, интуитивно ища путь к уборным через лабиринт из столов и курящих магглов. Прокуренный воздух застревал в лёгких, а в ушах всё ещё слышался томный голос Дафны. Пэнс свернула в узкий коридор и практически налетела на массивную дверь. Рывком потянув за литую ручку, она приготовилась к яркому свету, но за порогом её ждало нечто пугающе сюрреалистичное. Вместо стерильной чистоты она провалилась в вязкую мглу, прошитую тонкими нитями неона. Комната утопала в полумраке. Тусклые настенные бра очерчивали пространство ломаными фиолетовыми штрихами. Атмосфера здесь застыла, обрела плотность старого вина в забытом погребе; помещение пропиталось запахом какой-то гнетущей, приторной сладости. Пэнси обомлела, пытаясь усмирить чечётку пульса в висках. Зрение постепенно привыкало, выхватывая из темноты мягкие изгибы бархатных диванов и плотные складки портьер, поглощавших любые звуки из вне. Но главной деталью этой странной декорации выглядел шест. Идеально гладкая сталь возвышалась в самом центре комнаты под бледным лучом софита. Металл блекло мерцал, отражая неоновые отливы, и веял вульгарностью. — Мерлин тебя подрал бы, Дафна… — прошипела Пэнси. — «Концептуальное место»? Да это бордель какой-то. Она сделала шаг назад, намереваясь немедленно покинуть этот сомнительный зал, но в глубине комнаты, за пределами неонового круга, послышался сухой щелчок зажигалки. Крошечный язычок пламени на долю секунды выхватил из темноты резкие скулы, упрямый разлёт бровей и блеск круглых очков. «Поттер? Какого дьявола?» — мысли искрами заметались в голове, мешаясь с остатками джина. Он ведь только что сидел в общем зале. Сколько прошло времени с того момента, как она от него отвернулась? Минута? Две? Как он успел оказаться здесь раньше неё, и, главное — зачем? Что Золотой мальчик забыл в этом сомнительном закутке, пахнущем грехом и застоявшейся пудрой? — Для борделя здесь много одежды, мисс Паркинсон. И катастрофически мало клиентов. Голос Гарри неведомым образом тут же окутал её с головы до ног. — И что же вы, прилежная воспитанница синьора ди Марко, гордость итальянского консульства и образец чистокровной выдержки, потеряли в таком порочном месте? — он чуть подался вперёд, и неоновый отблеск мазнул по его переносице. — Сбежали от медитаций мисс Гринграсс или ищете вдохновение для очередного отчёта в Министерство? «Никогда не видела его с сигаретой». Пэнси заставила себя разжать пальцы и выпрямить спину. — Я искала уборную, — протянула она. — А вы, я смотрю, обустроились? Проводите следственный эксперимент в полевых условиях или аврорат расширяет юрисдикцию до подпольных притонов? Повисла тишина. Та самая, сплошная и наэлектризованная, что обычно предшествует грозовому разряду или следует за чертовски неудачной шуткой. Пэнси приготовилась к ответной колкости или презрительному молчанию, но реальность вновь дала трещину. Гарри Поттер рассмеялся. Искренне, заливисто, до изнеможения. Его плечи затряслись, а очки сползли. Он хохотал, запрокинув голову, и в этом звуке не осталось ни капли той выверенной, официальной сдержанности, которую Пэнс привыкла лицезреть на бесконечных рабочих советах. Она невольно принялась разглядывать его. Ей и на ум не приходило, что он способен на такие неподдельные эмоции. Пэнси изучила его вежливые хмыки на чьи-то остроты или усталые вздохи, когда очередной клерк принимался нести околесицу. Но этот звук… живой. — Следственный эксперимент, — повторил он наконец, вытирая выступившие слезы. Усмешка всё ещё теплилась в уголках его губ. — Мисс Паркинсон, вы не представляете, как давно мне не доводилось так сердечно… наслаждаться моментом. — Рада, что мои догадки служат вам источником вдохновения, — отчеканила она, проклиная себя за то, что внутри что-то предательски дрогнуло. — Может, продолжите сеанс самовнушения в одиночестве? А я всё-таки попытаюсь найти выход из этого… Договорить она не успела. Гарри поднялся, разом утратив веселость. Он шагнул к ней, выходя в круг неонового света, и в ту же секунду портьера у дальней стены вздрогнула. Сначала Пэнс списала всё на сквозняк, шальную крысу или невидимого эльфа. Но занавесь разошлась — мерно, торжественно, как перед выходом примы. Из монотонной темноты появилась девушка. Время утратило линейность, растянувшись в бесконечность. Картинка впечаталась в сознание с отталкивающей чёткостью, будто кто-то выкрутил яркость прожектора на максимум, высвечивая этот кошмар в мельчайших деталях. «Милашка». Лет восемнадцати. В лучшем случае. Юность сквозила в каждом изгибе, в каждом неосторожном жесте. Пепельные волосы — длинные, чуть растрёпанные — каскадом рассыпались по плечам. В огромных глазах застыла влажная поволока, а губы припухли, точно от недавних и томительно долгих поцелуев. Но всё это меркло перед её телом. Мерлин всемогущий, это тело. Пэнси с детства прививали умение определять качество ткани на расстоянии вытянутой руки. Она знала истинную цену венецианскому кружеву, безупречному крою и каратности камней. Но то, что облекало эту нимфу — если слово «облекало» здесь вообще имело право на существование — не поддавалось никакой светской классификации. Это не наряд, а искусная провокация. Две эфемерные полоски белоснежного шелка. Три тончайших нити, переплетённых в узлы, которые с трудом удерживали целомудрие на плаву, силясь прикрыть грудь. И украшения — Пэнси не знала их названий. Крошечные кристаллы, пульсирующие в люминесцентном свете, расположенные так, чтобы прикрывать соски. Однако «прикрывать» — глагол неоправданно громкий. Драгоценные капли лишь расставляли акценты. Они дразнили. Они манили. Они превращали наготу в абсолютный призыв. А трусики… Пэнси моргнула. Ещё раз. И ещё. Но наваждение не таяло, не рассыпалось в прах под тяжестью её логики. Тонкая жемчужная нить. Не более того. Перламутровые капли, нанизанные на невидимую леску, тянулись вдоль бёдер и безвозвратно исчезали там, где, повинуясь законам приличия и анатомии, обязано начинаться белье. Но его не существовало. Оставалась исключительно эта нить — дерзкая, бесстыдная, ровным счётом ничего не скрывающая. Линии и сокровенные изгибы проступали в мареве неона с неприличной явственностью, превращая девушку в живую статую из плоти и жемчуга. Пэнси обожгло. Жар, густой и липкий, мгновенно залил щёки, поднимаясь от шеи к самым вискам. Она чувствовала себя так, как если бы её саму выставили нагим экспонатом под этот безжалостный свет. Язык точно присох к нёбу, а предположения разбежались в панике, подобно полчищу тараканов. — Ой, — девушка обернулась к Поттеру. Кристаллы на её груди качнулись, послав по стенам мириады бликов, и Пэнси против воли, завороженно проследила за этим ритмичным движением. — Гарри, милый, у тебя гостья? Я не вовремя? Она улыбнулась — совершенно безмятежно, с той обезоруживающей лёгкостью, какая бывает исключительно у людей, абсолютно уверенных в своей власти над пространством. Тонкие пальцы плавно скользнули по стальной глади шеста. Движение вышло текучим, почти кошачьим и привычным — так музыкант касается струн, а воин — рукояти меча. Пэнси судорожно сглотнула, ощущая, как в горле встаёт комом едкая горечь. Отчего-то любое слово этой милашки впивалось под кожу почище когтей. «Гарри, милый». «У тебя гостья». Внутри что-то перевернулось. Страх отступил. Растерянность испарилась. На смену пришёл безукоризненно чистое раздражение, замешанное на чём-то таком, чему она названия подобрать не могла. Оставив девушку, она сосредоточилась на Поттере. Тот стоял и впервые за весь вечер выглядел… неуверенно? Нет, не то. Скорее — застигнутым врасплох. Эта сцена не входила в его планы. — Ты не сказал, что ждёшь… подругу, — вновь подала голос девица. Она выделила последнее слово с интонацией, от которой у Пэнси зачесались пальцы сжать палочку. — Миранда, — тон Гарри прозвучал ровно, но Пэнси уловила в нём стальную нотку. — Я же просил подождать. Миранда. Бесконечные часы занудной учёбы в отцовской библиотеке, когда за окном вовсю цвели сады, а ей приходилось зубрить спряжения и дериваты, отозвались в памяти неприятным послевкусием. Имя, означающее «вызывающая удивление» или «достойная восхищения». Что ж, с первой частью своего предназначения эта Миранда справилась безупречно — Пэнси удивилась. А вот по поводу восхищения… Паркинсон могла бы поспорить с древними римлянами. Всё, что пробуждала в ней эта лакомая инсталляция на фоне Поттера, лежало в плоскости брезгливой ярости, но никак не эстетического восторга. По крайней мере, не у неё. — Я и ждала, — капризно протянула Миранда, поведя плечом. Жемчуг качнулся. — Но ты так долго… Чистокровная выдержка. Пэнс потребовалась вся она, чтобы не рассмеяться. — Знаете, — обращение Паркинсон прозвучало на удивление спокойно. Даже ласково. Так говорят с детьми или особо одарёнными домашними эльфами, — я начинаю понимать, почему в аврорате у мистера Поттера такая репутация. Она повернулась к Гарри, в упор разглядывая его. — Выдающийся нюх. Правда, я всегда думала, что он работает на преступников. Она сделала паузу, давая словам осесть в реальности. — Хотя, судя по… экипировке, нюх тут вообще ни при чём. Тут скорее зрение. Или отсутствие оного. Знаете, у магглов это называется очень просто. У них есть специальное слово для девушек, которые надевают такие… украшения, — Пэнси повела рукой в воздухе, очерчивая силуэт Миранды. — И для мужчин, которые за это платят. Но вы же у нас герой войны, мистер Поттер. Наверняка у этого есть какое-то возвышенное название. Ритуальное жертвоприношение плотских утех во имя снятия стресса после рабочего дня? Авроратский дзен через жемчужные стринги? «Ты бы мной гордилась, Даф». Гарри глазел на неё с тем же изумлением, с каким наблюдал бы за сложным акробатическим этюдом на верхушке шеста. Миранда нахмурилась. Драгоценная нить на её бедрах издала издевательский звон, когда девица нетерпеливо переступила с ноги на ногу. — Гарри, — голосок капризно дрогнул, — это ещё кто? Твоя бывшая? Если это какая-то ролевая игра в «строгую госпожу», то я не подписывалась на… — Мира, — перебил Гарри. Тон сменился — мягко, но безвариантно. Как у человека, который привык, что его слушаются. — Иди. Девушка растеряно моргнула. — В смысле? — В прямом. Внимание Гарри теперь принадлежало исключительно Пэнси, буквально пригвождая ту к месту. — Мы переносим нашу встречу. Я напишу. — Но Гарри! — Миранда топнула ногой. — Мы же договаривались! Ты обещал! — Я помню, что обещал, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Гарри. — Но ты ведь умница. Поужинай в приличном месте. Счёт, разумеется, на мне. Завтра утром жди сову. Миранда открыла рот, закрыла, напоминая выброшенную на берег экзотическую рыбку, и снова открыла. — Ты серьёзно сейчас выгоняешь меня ради… — она покосилась на Пэнси с плохо скрываемым презрением. — Ради этой? Которая упакована, как моя бабушка на похоронах, и… Пэнси непроизвольно скривилась. «Упакована как бабушка? Поттер коллекционирует экземпляры с дефицитом не только одежды, но и серого вещества». — Миранда. Уходи. Пожалуйста. В этом «пожалуйста» не слышалось просьбы — это приказ, обёрнутый в наигранную вежливость. Она поняла. Скривив пухлые губки, Миранда напоследок качнула бёдрами, заставляя жемчуг описать максимально эффектную дугу, и растворилась в складках портьеры, оставив после себя шлейф приторных духов и тишину. Где-то хлопнула дверь. — Что ж, — нарушила молчание Пэнси, первой обрывая натянутую тишину. — Мои поздравления, мистер Поттер. Вы лишили себя общества прелестницы, чей скудный гардероб явно превалирует над способностью связать два слова. Гарри усмехнулся. — Этот гардероб оценивается примерно в три галлеона в лавке подержанных вещей для колдомоделей. Плачу я ей вовсе не за кружева. — Ты… вы серьёзно? — она опешила от такой будничной прямоты. — А что такого? Вы фактически окрестили её куртизанкой, мисс Паркинсон. А я уточнил экономическую составляющую вопроса. — Я не… — Обозвали, — перебил он сдержанно. — Имели право. Но она предпочитает слово «танцовщица», а я предпочитаю не спорить с людьми, которые готовы ради меня раздеваться. В голов почему-то всплыла Дафна с её дурацкими аффирмациями: «Ты в потоке, Пэнс, ты принимаешь реальность». Какая, к чёрту, реальность? В какой из квантовых Вселенных национальное достояние Британии стоит в душном подпольном баре и растолковывает чистокровной леди нюансы спонсирования обнаженных девиц? — Вы ненормальный. — Отчасти, — согласился Гарри. — Но в первую очередь — смертельно уставший. Он отвернулся, прошествовал к низкому столику в углу и склонился над ним. Пальцы с ловкостью нырнули за бархатную обивку дивана. Столешница, которая секунду назад сдавалась монолитной, бесшумно разъехалась в стороны, открывая взору аккуратные ряды стекла. Мини-бар. Встроенный прямо в проклятый столик. Поттер извлёк оттуда два пузатых стакана, бутылку без этикетки и маленькое ведёрко со льдом. — Вы что, живёте здесь? — Удобно иметь друзей среди владельцев, — отозвался Гарри, не оборачиваясь. — Джин с тоником? Или доверитесь моему выбору? — Не думаю, что это уместно… — Вам понравится. Обещаю. — Решили освоить профессию бармена? — Пэнси приняла стакан, следя за тем, чтобы их пальцы не соприкоснулись. — В Аврорате наступили голодные времена? — Жалованье вполне достойное. — Гарри опустился на низкий диван, коротким жестом приглашая её составить компанию. — У хозяина «Лимба» передо мной старый долг. Он полагает, что лучший способ его закрыть — снабжать меня качественным алкоголем в любое время суток. Я не нахожу причин возражать. «Сесть? Не сесть?» Стоять посреди комнаты, как статуя, глупо. Уйти — значит признать поражение. Остаться — значит… она не знала, что значит. Но аромат в бокале кружил голову, а Поттер демонстрировал заразительное спокойствие. Она села. На самый край дивана. С идеально ровной спиной. На случай, если придётся бежать. Гарри усмехнулся, но ничего не сказал. — Вы упомянули друзей среди владельцев, — Пэнси сделала глоток. — Это как-то связано с вашими… благотворительными визитами? — Миранда не благотворительность, — ответил Гарри, откидываясь на спинку дивана. Он выглядел расслабленным. — И это не проституция, если сей вопрос так сильно вас задевает. Впрочем, вы вольны в своих суждениях. — Меня это не волнует. — Волнует, — Гарри поглядывал на неё поверх стакана. — Иначе не остались бы. Пэнси открыла рот для ответа, но он поднял руку — останавливая. — Я не спорю. Констатирую. Вы остались. Я рад. Он промолвил это с обыденностью, присущей беседам о погоде. Пэнси вдруг поняла, что не знает, куда девать руки. «Стакан. Хорошо. Стакан можно держать». — Почему… почему вы прогнали её? Я же не… Я собиралась уходить. Вы могли бы провести… Остаться вдвоём… Она запнулась, судорожно подбирая слова, которые не звучали бы как признание в чём-то неприличном. С каждой попыткой формулировка становилась всё хуже. Щёки горели. «Потрясающе, Паркинсон. Формулируешь мысли как пятикурсница с перепоя». — Ты хотела сказать «ночь». Пэнси дёрнулась. — Я не… — Мог бы провести с ней ночь, да, — кивнул он. — Она ждала именно этого. Мы, в общем-то, для этого и встречались. — Тогда… — Пэнси сглотнула. — Тогда почему? Гарри пожал плечами. — Потому что я до одури устал от предсказуемости. — Предсказуемости? — Миранда — чудесная девочка. Правда. В ней нет ни капли злобы или корысти. Мы порой ведем бесконечные беседы о диких вещах: о её учебе, о нелепых планах открыть школу танцев для эльфов… Но я наперёд знаю финал этого сценария. Движения, вздохи, реплики, которые она произнесёт, когда мы окажемся в постели. Это… как в сотый раз пересматривать заезженную ленту. Приятно, знакомо, но абсолютно пусто внутри. — Школа танцев для эльфов? — Пэнси прищурилась, скрывая за насмешкой внезапный укол интереса. — Знакомые мотивы. Вашим первым увлечением часом не Гермиона Грейнджер числилась, мистер Поттер? Гарри подвис немного. А потом снова расхохотался — и опять так громко, что Пэнси невольно забеспокоилась — не сбежится ли на этот звук весь персонал «Лимба». — Гермиона? — переспросил он. — Ты серьёзно? Пэнси закинула ногу на ногу, кутаясь в напускное равнодушие. — Ну, вы же не разлей вода. Совместные прогулки по коридорам, спасение мироздания, общие тайны. Каноническая история любви, если так подумать. — Мы строили планы не на совместное будущее, а на то, как не подохнуть до рассвета, — поправил Гарри, и веселье в его голосе приобрело горьковатый привкус. — И бегали мы не друг за другом, а наперегонки со смертью. Огромная разница, поверь. — О как. Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. — Гермиона — моя семья. Та самая невыносимая сестра. Пусть и не по крови. Но уж точно не предмет воздыхания. Мы слишком эффективно доводим друг друга до белого каления, чтобы в этом нашлось место для романтики. — А как же первая влюблённость? Гарри посмотрел на неё. Долго. Пристально. Так, что захотелось провалиться под землю. — Чжоу Чанг. На пятом курсе. Долго и безнадёжно. Она встречалась с Седриком, потом Седрика не стало, и я, в своём безграничном мессианстве, пытался служить ей жилеткой. Какая идиотская затея. — Чжоу Чанг? С Когтеврана? — А ты знаешь другую? — Нет… но она же рыдала с регулярностью лондонских дождей. — Постоянно, — подтвердил Гарри. — А я, семнадцатилетний болван, вообразил, что смогу это исправить. Что любовь — это универсальный клей. Что если быть достаточно героическим и преданным, можно затянуть любую рану. — И как? — Спойлер: нельзя. Каждый лечится сам. Или не лечится. — А после Чжоу? — Джинни. Но это повесть долгая и, к сожалению, лишённая счастливого финала. — Я слышала, вы расстались. — Слышала в светских кулуарах или проводила частное расследование? — Я… вовсе не… — Шучу, — мягко успокоил её Гарри. — Расслабься. Пэнси выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание. — Расстались, — вернулся он к теме. — Пожарище войны — скверный фундамент для отношений. Когда всё трещит по швам, ты хватаешься за тех, кто рядом. А когда пыль оседает, понимаешь: между вами общие кошмары и никакого «завтра». Мы честно пытались. Но Джинни заслуживает того, кто увидит в ней женщину, а не отзвук битвы за Хогвартс. А я… я не сумел ей этого дать. — А кому сумели бы? — вопрос сорвался с её губ прежде, чем сработал внутренний цензор. — Если я раскрою все карты сразу, боюсь, ты потеряешь ко мне интерес. Скажем так: ответ находится гораздо ближе, чем кажется. Тишина. Пульсирующая, осязаемая, густая, как патока. — Ты увлеченно препарируешь моё прошлое, — констатировал Гарри, чуть сокращая дистанцию между ними на диване. — А я о твоём не знаю ровным счетом ничего. — Драко. Наши отношения тянулись с четвёртого курса. — Малфой? — А ты знаешь другого Драко? Поттер на мгновение задумался. — Я… не ожидал. — Чего? Что кто-то вроде меня мог быть с кем-то вроде него? — в Пэнси прорезалась привычная колкость. — Нет, — невозмутимо ответил Гарри. — Что ты говоришь об этом так легко. Без надрыва. Без попытки сделать из этого трагедию. — А должна заламывать руки? — Нет. Обычно люди либо идеализируют прошлое, либо ненавидят его. Ты говоришь как о факте. Был Драко. Были отношения. Закончились. — Закончились… — И каков статус-кво? — Мы в хороших отношениях. Иногда пересекаемся на приёмах. Он в новых отношениях, которые скрывает с маниакальным упорством. Блейз шепнул, что это кто-то из нашего выпуска. — Тебе не больно? — А должно быть? Гарри не ответил. Вместо слов он сократил оставшиеся между ними дюймы, стирая границы дозволенного. Без предупредительных знаков, без вежливого «можно?» и без тени сомнения он обрушился на её губы, ломая выдержку Паркинсон одним коротким движением. Никакой нежности. Сплошное утверждение. Властное требование. Приказ, не терпящий возражений. Его губы врезались в её с какой-то первобытной, отчаянной жадностью, словно он годами томился от жажды. В этом поцелуе смешалось всё: терпкий привкус алкоголя, горечь табачного дыма и вся та невысказанная усталость, о которой он говорил минутой ранее. Весь их вечер — с его неоновыми бликами, признаниями в пустоту и звенящей тишиной — являлся затянувшейся прелюдией к этому неизбежному столкновению. В голове Пэнси вспыхнул ослепительный белый шум. Рациональность, вечно дежурившая на посту, позорно бежала, оставляя после себя хаос и разряды, прошивающие позвоночник. «Что происходит?» «Он совершенно обезумел?» «Мы же обсуждали Драко, Мерлин тебя дери, Поттер!» Жар затопил сознание мгновенно — он резонировал в губах, разливался от его ладоней, бесцеремонно изучавших изгибы её тела, и концентрировался в той критической точке, где их кожа соприкасалась. Слишком близко. Недостаточно близко. Гарри целовал её с отчаянием утопающего, жадно хватающего последний глоток кислорода. В этом не прослеживалось ни капли благородства — голодная, глубокая и альтруистично собственническая потребность. Он не просил разрешения, он забирал то, что, казалось, принадлежало ему по праву этой абсурдной ночи. И Пэнси не сопротивлялась. Но должна ведь. Это же Поттер. Извечный оппонент. Живое воплощение всего, что она привыкла презирать. Человек, с которым её разделяла пропасть из крови, истории и идеологий. Стихийное бедствие, которое неминуемо сравняет её тщательно выстроенные реалии с землёй. Но тело жило по иным законам. Руки сами собой скользнули вверх, обвивая его шею, а пальцы зарылись в жёсткую, вечно взлохмаченную копну волос, притягивая его ещё ближе. Она выгнулась навстречу, стирая последние крупинки пространства, игнорируя запоздалые сигналы разума. «Что ты делаешь, дура?» «Замолчи». «Он же Поттер!» «Мне плевать». «Ты пожалеешь!» «Завтра ещё не наступило». Внутренний диалог разбился на осколки, когда Гарри на мгновение отстранился. Всего на дюйм, для того, чтобы перевести дыхание и заглянуть ей в лицо. Его зрачки расширились до предела, поглотив всю изумрудную зелень, превращая взор в две бездонные чёрные воронки. Дыхание сбилось в рваный, неритмичный цикл, а на губах, перепачканных её помадой, играл отблеск порочного неона. — Пэнси… — выдохнул он, и её имя, сорвавшееся с его уст, прозвучало не как оклик, а как древнее, запретное заклинание. Как молитва человека, который внезапно обрел веру посреди выжженной пустыни. Она не нашла в себе сил на ответное слово — да оно и стало бы лишним. Вместо этого Пэнси вцепилась в него плечи и потянула на себя, возвращая в реальность, где существовали они двое. Второй поцелуй отличался от первого. Лихорадочная спешка сменилась глубиной. Теперь Гарри действовал медленнее, но от этой неспешности жар в жилах становился нестерпимым. Он изучал её, запоминал изгибы губ, пробовал на вкус каждую клеточку, пытался разгадать её тайну через это касание. Его ладонь, скользнувшая по шёлку платья вверх, оставляла за собой шлейф фантомных ожогов. Под его пальцами дрожало всё её существо. Это капитуляция двух измотанных душ, нашедших убежище в самом неподходящем для этого месте. Гарри прижал её к спинке дивана, нависая сверху, и Пэнси ощутила всю тяжесть и силу его тела. Но стоило его губам коснуться её шеи, как где-то внутри шевельнулась старая, въедливая гордость. Та самая выдержка, которую в неё вколачивали годами. — Подожди, — выдохнула Пэнс, упираясь ладонями ему в грудь. Гарри не отстранился, но замер в немом вопросе. — Я… — Пэнси сглотнула, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Тело всё еще требовало продолжения, но разум настаивал на своём. — Не хочу, чтобы всё превратилось в… это. Под аккомпанемент алкоголя и в тени девицы, которую ты выставил за дверь. Не желаю быть суррогатом или способом забыться после непростой смены. — Полагаешь, я целую тебя потому, что прогнал Миранду, а джин развязал мне язык? — А разве есть иные причины? Вместо ответа он качнул головой. Он не увеличил дистанцию, но теперь в его внимании проступило нечто иное — странная, но приятная учтивость. — Пэнси, — обратился он, — я ждал этого момента бесконечно долго. Она напряглась. — Чего именно? — Тебя. Возможности оказаться вот так — без масок, протоколов и лишних свидетелей. — О чём ты говоришь? — Вспомни, — Гарри чуть отстранился, ровно настолько, чтобы ловить каждое изменение в её чертах. Его рука осталась на её талии, но она скорее оберегала, чем требовала. — Оглянись назад. Год назад. Твой первый визит в Лондон после перевода в Рим. Ты замерзала в министерских холлах, куталась в мантию и таращилась на всех с яростью. Пэнси вздрогнула. Откуда герою войны знать подробности её жизни? — Ты сидела в приёмной, пока твой патрон вёл затяжные переговоры. Помню, как ты вцепилась в чашку с остывшим чаем, как в спасательный круг. А на следующее утро на твоём столе лежала записка. Короткая фраза: «Держитесь. Тьма скоро рассеется». — Это был ты? — Я. — Он подтвердил это простым кивком. — Надеялся остаться анонимным. Хотел, чтобы ты знала — в этой бетонной коробке Министерства ты не одна. — Но… к чему всё это? — Не мог пройти мимо. Ты выглядела чертовски настоящей в своей боли. Никакой фальши, только чистое, концентрированное терпение. — Не одна… — вторила ему Пэнси. — А через месяц ты приехала снова. Совсем бледная, с лихорадочным блеском. Ты едва держалась на ногах, но продолжала переводить с итальянского, боясь подвести делегацию. Вечером в твоём номере появилась коробка шоколада. Самого лучшего, из маггловской лавки. И пара слов о том, что сладости лечат лучше любых витаминов. Она помнила ту коробку. Помнила, как рыдала над ней, размазывая тушь, ведь ничего, кроме этого жеста бескорыстия, чопорный Лондон ей не предложил. — Был и третий раз? — прошептала она. — Прошлый май. Твой день рождения, о котором ты предпочла промолчать. Маленький букет в холле отеля. Анютины глазки. Её любимые цветы. Все вокруг считали, что Паркинсон признает помпезные розы или пионы, но она любила их — скромные, нежные, незаметные. — Ты решила, что это проделки Гринграсс. — Но это не Дафна, — заключила Пэнси, пока мозаика прошлого складывалась в единую картину. Все эти неслучайные случайности имели имя. Его имя. Гарри провёл пальцем по её щеке. — Я наблюдал. Ждал подходящего момента, чтобы просто поздороваться, но всякий раз пасовал. А сегодня, когда ты вихрем влетела в эту комнату, я понял: либо я сделаю шаг, либо окончательно тебя потеряю. Пэнси сидела, прижатая к бархатной спинке, и ощущала, как её привычная вселенная рушится, уступая место чему-то невообразимому и прекрасному одновременно. — У тебя за плечами две любви. Чжоу и Джинни. Выходит, я — третья итерация? Гарри проморгался, явно не ожидая такого поворота. — А у меня, — продолжила Пэнси, — одна. Драко. А вторая любовь — самая сложная. Она приходит, когда стоишь на пепелище. В ней нет волшебства. Суровая необходимость дышать дальше. — Я не хочу быть необходимостью, — отозвался Гарри. — А кем же тогда? — Тем, кто разделит с тобой это дыхание. Тем, кто будет приносить анютины глазки, даже если ты назовёшь это глупостью. Тем, кто научит тебя не бояться. — Мне страшно, Гарри, — призналась она, сбросив броню. — Мне тоже. Но, знаешь, бояться вдвоём почему-то легче. Пэнси выдохнула ему в губы что-то нечленораздельное. «Святая Моргана, как давно меня так не целовали». «Как давно я вообще позволяла себя целовать?» «Не думать. Не думать!» Она не думала. Она чувствовала. Мир за пределами этой комнаты — с его интригами, министерскими отчётами и призраками прошлого — перестал существовать. Имел значение Гарри. Его губы на её губах. Пэнси тонула в этом поцелуе с какой-то отчаянной благодарностью. За то, что он ждал. За то, что видел. За то, что пришёл — пусть через год, пусть через анонимные записки и дурацкие цветы. Паркинсон выгнулась навстречу, уничтожив границы между «я» и «он». Поттер улыбался прямо в поцелуй, до конца не веря в реальность происходящего. — Пэнси… — выдохнул он, обжигая её кожу. — Ммм? — Кажется, я бесповоротно влюбляюсь. Язвительная реплика так и рвалась наружу — десятилетия слизеринской закалки не пропьёшь лучшим джином в Лондоне, — но озвучить её Пэнси не успела. Дверь распахнулась с таким грохотом, как от удара заклятия «Бомбарда Максима». — Пэнси Паркинсон, ты где?! Я обыскала весь этот грёбаный бар! Трижды успела приложиться к бокалу по дороге! У меня закончилась тушь, а ты… Дафна ввалилась в комнату. Растрёпанные локоны и коктейль из священного ужаса с истерическим восторгом на лице. Она замерла на пороге, судорожно хватая ртом воздух. — Там! — Дафна неопределенно ткнула пальцем в сторону коридора. — В главном зале! Я видела! Пэнси, всё еще надёжно зафиксированная в объятиях Поттера, моргнула, пытаясь вернуться в реальность. — Даф, что случилось? — Драко! — выпалила Гринграсс. — Малфой! Он там! В баре! Сердце Пэнси пропустило удар. «Что? Здесь? Сейчас?» — Он с Гермионой Грейнджер! — продолжила Дафна, и её голос взлетел на верхнюю октаву. — В обнимку! Они сидят за столиком, и она… она смеется! Грейнджер заливается смехом, а он смотрит на нее так, будто она — утраченное наследие Салазара! Новость ударила под дых сильнее любого Непростительного. Драко и Грейнджер. В обнимку. В баре. — Я не… — начала Пэнс, но Дафна неслась дальше. — Это выглядит… мило! — неистовствовала Дафна. — По-настоящему мило! Она что-то увлечённо вещает, размахивая руками, а он слушает и улыбается! Малфой улыбается бесплатно, Пэнси! Я думала, за такие гримасы у него в Гринготтсе списывают налог на святотатство! Дафна перевела дыхание и уставилась на Гарри. Который по-прежнему сидел на диване, прижимая к себе Пэнси, взъерошенного, с размазанной по губам помадой. — А… Пауза. — Ну да. — Она моргнула. — Ты тут. С Поттером. Логично. — Дафна, это не то, что ты… — вяло начала Пэнси, понимая тщетность оправданий. — Всё именно то, что я думаю. Не начинай, — отмахнулась Гринграсс. — У меня сейчас в голове столько информации, что она перестала помещаться и вытекает через уши. Так, стоп. Она сделала глубокий вдох, явно пытаясь собраться. — Значит, Драко и Гермиона. В обнимку. — Дафна ткнула пальцем в сторону Гарри. — Твоя «сестра» и её… заклятый враг. И Рон пришёл. Поттер дёрнулся. — Рон? Здесь? — Ага. — Дафна победно вскинула подбородок. — Я решила, что с ним иду на выставку. Ну, знаешь, Пэнс, после нашего разговора… Ты куда-то пропала. Я ему в срочном порядке сову отправила. Мы договорились встретиться здесь, выпить по коктейлю и обсудить детали. А тут такое! — Ты идёшь на выставку с Уизли? — Ну а ты вон… самозабвенно тискаешь национального героя. Значит, мы… они… В общем, Золотое трио в сборе, а мы — их главные трофеи. Все в потоке, Пэнс! — Дафна уже разворачивалась, чтобы исчезнуть так же стремительно, как и появилась. — Я ухожу! И не забудьте про средства защиты! Дверь захлопнулась. Тишина в комнате стала какой-то другой. Исчезла та вязкая, давящая подозрительность, что царила в начале встречи; на её место пришло нечто новое. Уютное. За порогом остался абсурдный театр с его сумасшедшими новостями, а здесь, в полумраке, расцвеченном ядовитым неоном, остались двое. — Мистер Поттер, ваша подруга пьёт с моим бывшим, моя лучшая подруга идёт на свидание с вашим лучшим другом, а мы… Она запнулась, не зная, как закончить. «А мы что? Уподобились пубертатным подросткам, забыв о приличиях? И какой шаг следующий?» Гарри чмокнул её в лоб. — Постарайся не счесть то, что я скажу, верхом идиотизма. — Допустим. — Ты станешь моей девушкой? Вопрос повис в воздухе. Простой. Прямолинейный. До нелепости школьный. Пэнси готовилась к чему угодно: к предложению немедленно сбежать из страны, к пафосным признаниям в вечной верности или к едким шуткам по поводу грядущего объяснения с Гермионой и Драко. Но столкнуться с такой обезоруживающей честностью оказалось выше её сил. — Ты это всерьёз? — Вполне. — Мы обменялись парой поцелуев пять минут назад. — Я вёл подсчет. — А до этого ты планировал провести вечер с девицей лёгкого поведения, невзирая на свою годовую меланхолию по моей персоне. — Танцовщицей, — мягко поправил её Гарри. — И ты сама сказала, что это не считается. — Я ничего такого не говорила. — Говорила. Мысленно. Я прочитал по губам. — Ты невозможен. — Знаю. — Он провёл рукой по волосам. — Я не ищу оправданий за Миранду. Это выглядело бы жалко. Да, она присутствовала в моей жизни. Да, случались встречи. Но серьёзности в них не наблюдалось ни на кнат. Это служило способом… поставить мысли на паузу. Заткнуть гул в голове. — Предел мечтаний. — Я не претендую на роль героя из любовного романа. Я стараюсь быть искренним. У меня за плечами багаж проблем, дерьмовых привычек и сомнительных способов выживания. Но ты — единственный человек, ради которого мне искренне хотелось бы измениться. Не по долгу службы, а потому… что это ты. Внутри Пэнси всё клокотало. — Ты странный, Поттер. — Мне об этом регулярно напоминают. — И на мой положительный ответ ты явно не заслуживаешь. — Тоже не новость. Он обвёл рукой комнату — шест, неоновый свет, пустые стаканы. — Обстановка далека от идеала, — продолжил Гарри. — Но всё это — по-настоящему. И я хочу рискнуть. С тобой. — Видимо, я страдаю тем же недугом, — Паркинсон нервно прикусила нижнюю губу, горящую от его поцелуев. — Поскольку… я действительно желаю, чтобы ты со временем стал моей «второй» и последней любовью. Звучит по-детски, верно? — Звучит прекрасно. — Я буду доводить тебя до исступления. — Сделай одолжение, а то жизнь стала чересчур пресной. — Я до сих пор просыпаюсь по ночам от кошмаров. — Я тоже. Будем просыпаться вместе. — У меня нет никаких гарантий, что из этого выйдет что-то путное. — А у кого они есть? — Гарри пожал плечами с той особенной, гриффиндорской беспечностью, от которой у Пэнси одновременно подгибались колени и чесались руки врезать ему по голове. — В нашем распоряжении попытка. А там — пусть горит всё синим пламенем. — Синим пламенем, значит? Что ж, мистер Поттер. В таком случае, я надеюсь, у вас припасено достаточно воды, чтобы потушить этот пожар, когда он выйдет из-под контроля. Где-то за стенами «Лимба» шумел ночной Лондон — тот самый город, который ещё утром выталкивал её, шепча «тебе здесь не рады». А сейчас ей стало всё равно. Пусть шепчет. Пусть выталкивает. Она больше не одна. В главном зале Дафна Гринграсс заказывала четвёртый коктейль, воодушевлённо рассказывая Рональду Уизли о своём недавнем путешествии в Грецию. Рон слушал, открыв рот, не замечая, что его коктейль давно закончился, а соломинка полчаса производит характерный звук пустого стакана. За другим столиком Драко Малфой искренне смеялся в обществе «не той» женщины — Гермионы Грейнджер, которая что-то увлечённо вещала, жестикулируя свободной рукой. Второй рукой она держала его ладонь. И он не отнимал. Более того — поглаживал большим пальцем её костяшки, предаваясь самому естественному для себя занятию. Мир менялся. Рушился. Перерождался в ритме неоновых вспышек, отражающихся от стен «Лимба». — Знаешь, — протянула Пэнси, утыкаясь носом в ключицу Гарри, — я, кажется, начинаю понимать, что Дафна имела в виду под «открытостью потоку». — И что же? — Что иногда самые безумные вещи случаются именно тогда, когда перестаёшь их контролировать.
