nothing but us

— А помнишь…?

— Помню.

***

Этот вечер, по догадкам Осаму, был самым удивительным и неожиданным. Скорее всего, он никогда не думал, что всё станет именно таким. Ему казалось, что даже в умнейшую голову Фёдора — а она действительно была таковой, и Дазай не сомневался в этом ни на мгновение, — не приходили мысли о скором переезде. О тихих беседах в соседних купе, и, слава Богу, — которого так любит Фёдор, — они выкупили все купе. Впрочем, эта мимолётная мысль про неожиданность смены обстановки быстро перечеркнулась пониманием: к этому всё и шло. Это было самым разумным исходом из всех возможных. И, несмотря на незаметное чувство тревоги, Осаму ощущал облегчение: все решения, которые казались важными, уже приняты, теперь оставалось лишь ехать в новые страны, ощущая свободу. И сейчас было приятно слушать, как монотонно, колёса ударялись о железные рельсы. Звук этот был убаюкивающим, словно ласково шепчущий слова на прощанье. Поезд слегка покачивало, лампа под потолком светила тёпло и тускло, а за окном тянулась безликая, размытая ночь. Иногда в темноте мелькали огоньки редких домов или одиноких фонарей, и они на мгновение напоминали о чем-то далеком-невесомом, прежде чем исчезнуть из поля зрения. Сначала они и не собирались садиться в поезд на самый дальний рейс. Их вполне устраивала обычная жизнь — та, к которой они привыкли. И это была жесткая ложь, которую просто не выдержали. В какой-то момент усталость стала слишком очевидной, чтобы её игнорировать. Всё вокруг казалось привычным и одновременно чужим: словно очень старый сон. Где он ходил по ковру снега чужими ногами, не оставляя следов. Одним вечером всё вылилось в простейший диалог: — Поедем. Фёдор тогда лишь слегка приподнял взгляд, как будто проверяя — не очередная ли это шутка, — и после короткой паузы кивнул. Слишком серьезно звучал родной картавый голос. Именно так и принимаются решения, от которых никогда не отказываются. Дазай по привычке положил голову на плечо Фёдора, а он, по той же привычке, стал поглаживать рукой волосы, редко перебирая пряди каштана. К тому моменту вещи обоих уже были собраны. Вся жизнь была в жалких трех чемоданах. Они не сговаривались — вообще никак, ни слова об этом — но всё сложилось именно так, словно они единое целое, а их мысли синхронны. Возможно, решение давно зрело отдельно в каждом из них. Фёдору пришлось сдать обратно свои билеты. А ещё — стереть сообщение, которое он собирался отправить. Впрочем, он всё же сохранил его в заметках.

«Дазай, ты, скорее всего, посчитаешь это сообщение несвойственным, но это пишу я. Я предлагаю тебе более спокойную жизнь — чтобы мы каждый вечер играли в шахматы, гуляли в парках, не прячась от неведомо кого, и жили в одной квартирке. Сентиментально, да. Но у меня есть два билета на поезд. Думаю, ты не откажешься».

Окно приоткрылось, впуская ледяной, свежий воздух. Вокруг была равнина, вся покрытая снегом. Мир казался замедленным, давая ощутить и прочувствовать все прощание с прошлой жизнью. Снаружи виднелся лес: деревья были покрыты плотным снегом, мягко окутывая землю белым покрывалом. Если долго смотреть — что и делал Осаму — или приглядеться — как сделал Фёдор, — в белом свете фонарей можно было увидеть, как бесчисленные снежинки медленно, неумолимо кружатся и спешат неведомо куда. Мимо иногда мелькали деревушки с далекие огни в домах, они расплывались и тонули во тьме. Сосредотачиваться на них было глупо: лучше просто наблюдать, как ночь плывет за окном. Нужно отпускать прошлое, которое еще напомнит о себе в будущем. Вдали поднималось белесое полнолуние, то скрываясь за облаками, то снова выныривая, напоминая, что время течёт, невольно наполняя их мысли ожиданием. Случайные звуки — удар ложки о стакан, тихое шуршание страниц — создавали ощущение, что купе живёт своей собственной жизнью, независимой от всего мира. Ложка хаотично ударялась о вычурный стакан из поезда, перемешивая кубики сахара в чае. Пар клубился и извивался, но так же быстро исчезал из-за сквозняка. Они перебрасывались словами и картами, не задумываясь о том, сколько ещё ехать. Но, скорее всего, в будущем они будут вспоминать эти мгновения, прокручивая их в голове, понимая, что это было начало чего-то нового. — Туз. — Да кто раздавал карты? Всю игру одни шестерки да семерки, козырей вообще нет, — лёгкая усмешка Фёдора заставила Дазая встретиться с его взглядом. Лиловые глаза, в теплом свете лампы казавшиеся ещё теплее, смотрели с любовью и наслаждением. Мешки под глазами, казалось, почти исчезли. Но Дазай был уверен, они снова появятся — и не только у Фёдора — ведь спать на этих жестких полках или читать долго вряд ли получится. Они будут долго беседовать, пока кто-нибудь из них не заснёт. Черты лица Фёдора красиво смягчались в свете лампы. Он делал глоток уже остывающего чая, и Дазаю пришлось быстро прикрыть окно, дабы сохранить остатки тепла внутри купе и продолжить наблюдать. Спокойствие, читающееся на его лице, расслабленные, не поджатые брови — всё это придавало ему особое очарование. Губы Федора были безнадежно обверетны, — что совершенно неудивительно, — но это не мешало им быть восхитительными и уж точно не мешали Дазаю смотреть на них вечно. Парная пижама, которую они носили, была немного помятой, и чуть спадала с острого плеча. Дазай помнил, как долго предлагал купить её Фёдору и всегда получал отказ. В итоге он подарил её ему на Новый год. С тех пор Фёдор почти не снимал её в их бывшем доме, что забавляло и умиляло Дазая — видеть, как Фёдор так просто позволял себя подразнивать. — Красивый ты. Фёдор легко улыбнулся и слегка наклонил голову к плечу, соглашаясь. Наверняка, — думал Дазай, — он тоже любовался им. Смотрел-то с любовью, бесстыдно, — что совсем не являлось таковым, ведь как любовь можно называть бесстыдной? — и совершенно не скрывая. Они уже не играли в карты, хотя так и кортило отомстить Фёдору за счёт 3/5 в его пользу. Он читал книгу, которую они выбрали в их марафон по книгам на пару месяцев. Дазай и тут лажал, читал меньше, но решил присоединиться. Вообще довольно сложно выбирать действительно стоящие книги, учитывая, что они должны быть не банально сюжетными, а заставлять задумываться, обсуждать и делиться мыслями. Осаму все еще помнит как в подростковом возрасте они ходили в самую большую библиотеку страны и забалтывал библиотекаршу до беспамятства, пока Федор скоростно искал самые тяжелые книги в самых сложных разделах, пряча в небольшую сумку и убегал. Затем они вместе лежали под одеялом, освещали настольной лампой и читали по очереди, обсуждая нелепость героев тех или иных ситуациях. Как-то раз, Федор по абсолютной случайности украл горячий роман двух юношей, что был спрятан в самом пыльном крыле библиотеки. Тогда они, заливаясь смехом и вскоре краской, читали эротические моменты. Их глаза округлялись до той степени, что походили на совиные. Дазай клялся что отнес её обратно, но на деле спрятал в дальнем ящике, о чем, Фёдор, конечно, не узнал. Или тактично промолчал. В студенческом возрасте их менталитет поменялся, но денег все также было мало. Дазай мило общался с кондуктором, раздавая комплименты на право и налево, пока Федор выбегал из автобуса зайцем. Тогда и был их первый поцелуй. Они, запыханные, приземлились на любимую лавочку, — где даже сохранились их надписи, — где с красными от бега щеками они прикоснулись губами. Сейчас перед ними стояла задача намного легче. Под руками мялась простынь. Они с острожностью застилали полки, что бы не перепутать концы, так как основного света уже не было, купе освещалось лишь маленькой лампой, стоящей на столике. Она создавала мягкий, приглушенный свет, а скрип половиц под обувью добавлял уюта. — Всё готово, — полушепотом сказал Дазай, уложив подушку. Поезд неожиданно замедлился и остановился на небольшой станции. Внутри поезда раздался тихий стук колес, потом почти мгновенно повисла тишина. — Кажется, минут пятнадцать, — сказал Дазай, выглянув в окно. Ночь была глубокой, а перрон почти пуст. Снег был совсем слабым, так что нужды одевать шапки не было. Грех был не выйти на улицу, а Фёдор грехи ой как не любит. Он уже встал, протягивая руку Осаму. Они вышли, от мороза был хруст под ногами, и короткая прогулка заставляла губы растягиваться в умиротворенной улыбке. Мягкий свет фонарей освещал платформу, и в этот момент Дазай вновь взглянул на Фёдора. У него на волосах оседали снежинки. — Вот здесь, — тихо сказал Фёдор, подводя Осаму к пустой скамье, — будем сидеть. Он почувствовал, как тепло от Фёдора окутывает его, и, не смотря на это, их пальцы были промерзлыми. Пришлось сомкнуть их друг на друге. Снег кружился вокруг, свет фонарей играл на волосах Фёдора, освещая и отблескивая снежинки. Их губы встретились, сначала на мгновение, а потом чуть дольше, они целовалось не так часто, как типичные парочки, предпочитая глубокие дискуссии или поддержку в сложных ситуациях. Но все же это приятное чувство — целовать любимого человека. Так почему бы не растворится в этом моменте без остатка? Словно те самые подростки, пусть уже и без былой неловкости сомкнуться губами, изучая друг друга вновь. Но пятнадцать минут напоминают о себе монотонным голосом из колонок, они возвращаются в теплое пространство их купе. Они легли, почти одновременно, чувствуя тепло друг друга. В купе стало тихо, только лёгкий ритм колёс и их дыхание заполняли пространство. Фёдор надел свои очки для чтения в темноте, — скорее всего собираясь продолжить ту книгу, — и это так мило, Дазаю безумно нравится такая черта Фёдора. Он считает это довольно интимным, хоть в этом и нет ничего такого. Его волосы падают на глаза, закрывая обзор и Фёдор предусмотрительно заправляет её за ухо. Совсем немного полежав, они все же выключают лампу, отдаваясь темноте. С приездом у них будут новые проблемы: новая работа, новое жилище, новый язык, адаптация, нужно будет искать красивые парки чтоб погулять, новые нескучные фильмы и книги. Знакомства, общение. Но пока, пускай они спят в поезде на пути к новой жизни.

***

— Такое невозможно забыть.