Этюд в багровых тонах

***

Он так ее мучит, как будто жену растит. Но он не из тех, кто женится, — это ясно. Мертвая бумага, безжалостная самозванка, оказалась единственной, кто поможет увезти его с собой. Бумажный якорь в море лжи. Выпрямившись в кресле, он ощутил тепло, разливающееся чуть ниже затылка. Это она. Он ощущал ее близость, словно облако жара от горящего бревна, рассыпающегося искрами. Даже не оборачиваясь, он знал: она здесь. Она всегда была там, где пляшет пламя. Он захлопнул альбом, пряча душу, но от самой смерти не спрятаться. Его взгляд упал на пустой диван цвета слоновой кости, ещё хранящий призрачный отпечаток её розового шелка. Она сидела там всего час назад, рукоплескала клавесину, но аплодисменты её звучали, как комья земли о крышку гроба. Миссис Гиббонс? Нет. Чужая женщина в дорогой коже её лица. Добрый свет в глазах погасили, вырвали с корнем, оставив две темные дыры. — Собирайся, — бросила она, даже не взглянув. Слово упало в пустоту и покатилось, как брошенная монетка. Ни вещей, ни сожалений, ни багажа — только она и мальчик. И тишина, густая, как смола, в которой вязли все его детские чувства. Мать молчала. Её лицо застыло гипсовой маской, с которой стерли улыбку. Она косилась на его книжку, как ворона на блестящее, не узнавая. Забыла имя плюшевого медвежонка? Как такое возможно? Словно кто-то жесткой щеткой выскреб её память, оставив голые, кровоточащие стены. Он сел в машину, стараясь не стучать зубами от страха. Она завела мотор левой рукой. Не той, которой мать поправляла ему одеяло. В Лондоне, где все едут навстречу смерти по левой полосе, этот жест был приговором. Она вдарила по педалям, словно душила врага, и машина жалобно взвизгнула, поджав колёса. Мать не водила. Боялась. А эта не боялась ничего. Потому что у неё не было сердца — только холодный расчет и стальная хватка на руле чужой жизни. Если ты научишься контролировать тьму в людской душе, то с легкостью подчинишь и самого человека. Только вот мальчик понял страшную правду: это уже не человек. И тьме не нужно им управлять — она просто надела его, как пальто.

***

Склад.

Если герой абсолютно безупречен, он рискует оказаться недостижимым. Слишком чистым. Слишком мёртвым для живых. Люди не верят в святость, не доверяют идеалам, не умеют дышать в разреженном воздухе совершенства. Герой должен пахнуть потом, кровью и страхом. Должен спотыкаться, падать, вставать и снова падать — чтобы в его глазах горел тот же ад, что и в глазах тех, кого он спасает. Джексон Фрост всегда знал эту истину, но сегодня она билась в висках с особой жестокостью: идеальных не спасают. Идеальных убивают первыми. И сейчас, в этой вязкой, гниющей темноте, он чувствовал себя самым несовершенным, самым уязвимым, самым живым — и от этого самым смертным. Темнота. Вот первое, что ударило Джексона, едва он переступил порог. Не просто отсутствие света — тяжелая, вязкая чернота, которая облепила лицо, затекла в нос, в рот, в лёгкие. Она была материальной, осязаемой — её можно было трогать, ею можно было давиться. Она заполнила всё пространство, вытеснив не только зрение, но и саму возможность ориентироваться в реальности. Плесень. Вонь. Запах ударил в ноздри, как кувалда. Мокрые стены извергали запах тухлятины так обильно, что казалось, сам воздух здесь гниёт заживо. Где-то рядом, должно быть, текли нечистоты, разлагались крысы, гнили остатки чьей-то давно забытой жизни. Каждый вдох был глотком из помойного ведра, каждый выдох — молитвой о том, чтобы следующий не стал последним. Лёгкие горели, желудок подкатывал к горлу, но рвать было нельзя — каждый звук мог стать сигналом, каждое движение — приглашением к смерти. Инстинктивно пальцы сжали девичью руку. Резко. Судорожно. Не думая, не анализируя, не спрашивая разрешения — просто подчиняясь древнему, как мир, рефлексу защищать то, что дороже жизни. Он притянул Элизабет к себе так близко, что почувствовал, как бешено колотится её сердце сквозь рёбра и ткань куртки. Этот стук был единственным живым звуком в мёртвой тишине склада. Единственным доказательством, что они ещё дышат. Единственным ритмом, под который он готов был умирать. В данной ситуации они — открытая мишень. Две утки в тёмном пруду, подсвеченные лунным светом для охотника. Лунный свет пробивался сквозь грязные, заваренные решётками окна тонкими, хищными лучами, выхватывая из темноты их силуэты, очерчивая их беззащитность, делая их идеальными мишенями. Противник, зная расположение каждого ящика, каждой трубы, обладая оружием, с лёгкостью мог отделаться от них даже не заморачиваясь. Одним выстрелом. Одним движением. Одной секундой. В закупоренном помещении было сложно дышать. Воздух стоял, как кисель. Густой, тяжёлый, пропитанный ядовитыми испарениями. Ещё чуть-чуть — и убивать никого даже не понадобится. На полу окажутся два трупа, надышавшиеся смертью. Синеватые губы. Остановившиеся сердца. Ни крови, ни славы — просто удушье. Тихая, вонючая, бесславная смерть в канализационной трубе под названием склад Норринг. Послышались равномерные шаги. Цок. Цок. Цок. Звук шёл отовсюду и ниоткуда. Металлический, чёткий, неумолимый. Эхо множило его, разбрасывая по углам, запутывая след, лишая возможности определить направление. Кто-то не спешил. Кто-то прогуливался. Кто-то наслаждался этим моментом — моментом их животного ужаса, их беспомощности, их приближающейся смерти. Скрип двери. Протяжный, болезненный, будто открывали старый гроб. Звук длился бесконечно долго, впиваясь в уши, скрежеща по зубам, раздирая нервы в клочья. И удар ржавой поверхности об стенку. Металл взвыл, и этот вой застрял у Джексона между позвонков ледяным осколком. Боль была физической — он почувствовал, как этот звук разрезает позвоночник, добирается до спинного мозга, выстукивает там морзянку: «Ты умрёшь. Ты умрёшь. Ты умрёшь». Зрачки молодых людей расширились до предела, поглощая радужку. Глаза превратились в два чёрных омута, в которых тонул последний свет. Страх колол в виски острыми иглами, пульс отдавал в кончики пальцев, в горле пересохло так, что слюны не хватило бы смочить губы. Они стояли на краю. На лезвии бритвы. На волоске от небытия. — Неожиданная встреча? Не правда ли, детектив? Голос пришёл сбоку. Надменный, тягучий, как патока. Он обволакивал, душил, не давая вздохнуть. В нём не было злобы — в нём было презрение. Такое глубокое, такое всепоглощающее, что становилось страшнее любой ненависти. Презрение к тем, кто посмел прийти. К тем, кто посмел надеяться. К тем, кто ещё дышит. Кожа напарницы покрылась мурашками — крупными, злыми, болезненными. Они бежали по рукам, по шее, по спине, оставляя за собой ледяной след. Руки начинало потрясывать мелкой противной дрожью, но девушка всем видом пыталась доказать, что не напугана. Она выпрямила спину. Вскинула подбородок. Сжала зубы. Но дрожь не унималась. Тело предавало её, выдавая тот ужас, который она так отчаянно пыталась скрыть. Кого она смешит? Они — скорее всего, покойники. Просто ещё дышащие. Просто ещё стоящие на ногах. Два трупа, которым ещё не сказали, что они мертвы. Два призрака, ещё не знающие о своей участи. Два дыхания, которые скоро стихнут навсегда. Джексон отлично осознавал: в этой шахматной партии он — белый слон. Фигура важная, но медлительная. И сегодня ему, несмотря на все правила, предстоит побить чёрного ферзя. Вот только ферзь уже сделал первый ход. И свет погас. Фрост громко сглотнул. Звук получился таким громким в этой гробовой тишине, что ему стало стыдно. Он притянул Элизабет ещё ближе. Так, что она почти слилась с ним в одно целое. На случай неожиданного нападения. На случай, если пуля прилетит в него — чтобы не в неё. Он стал щитом. Живым, тёплым, дышащим щитом для единственного человека, ради которого стоило умирать. — Как-то невежливо, мистер Гиббонс, — голос Джексона прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё кричало. Каждое слово давалось с трудом, но он выдавливал их из себя, цепляясь за сарказм, как за последнюю ниточку здравомыслия. — Сначала приглашать гостей, а при встрече выключить свет. Признаки дурного тона. Для пущей убедительности голубоглазый цокнул языком. Щелчок прозвучал как выстрел. Сарказм в дипломатии всегда уместен, но люди часто забывают, что суть не в самой насмешке, а в правильном подборе слов. Одно неверное — и ты покойник. Детективу впервые в жизни было по-настоящему страшно. Не за дело, не за карьеру — за жизнь. За её тонкую нить, которую сейчас мог перерезать любой шорох. Одна малейшая оговорка. Одно неправильное движение. Один лишний вздох — и он труп. Учитывая, как Гиббонс расправился с Майерсом в замкнутой камере, здесь, в этой клоаке, фантазия виновника встречи способна разгуляться до самых врат ада. Возможно, до самой могилы. Их общей, братской. — У твоей подружки армейский браунинг М-1 в кармане — или вы просто рады меня видеть?— проигнорировав белобрысого, взревел Джереми. Он знал, на кого давить. Знал, где у них самое больное место. Знал и бил точно, без промаха. Он перевёл взгляд на неё. Впился. Вцепился. Вгрызся. Этот взгляд ощущался физически — как укус, как ожог, как порез. Девушка мгновенно прижала оружие к телу. Пальцы сами нащупали спусковой крючок. Она готова была выстрелить в любой момент. Вслепую. На звук. На инстинкт. Адреналин запульсировал в венах, разгоняя кровь быстрее, быстрее, ещё быстрее — чтобы успеть. Чтобы не промахнуться. Чтобы убить раньше, чем убьют их. В воздухе висело напряжение — такое плотное, что его можно было резать ножом. Оно давило на плечи, сжимало грудную клетку, не давало дышать. Каждая секунда длилась вечность. Каждый вздох мог стать последним. Но обе стороны не видели друг друга. Кстати говоря, после пяти месяцев работы над делом детектив ни разу не видел лица учёного. Да, был приблизительный портрет. Набросок. Фантом. Но не оригинал. Тьма родила силуэт. Медленно, как проявление фотографии в проявителе, из черноты начал выступать контур. Худощавый. Узкоплечий. Острые скулы — как бритва. Они резали темноту, оставляя за собой кровавые полосы. Озлобленные глаза, которые даже в черноте, казалось, горели бешенством. Два уголька, два адских огонька, две бездны, в которых тонула вся надежда. Подходящее олицетворение ребёнка-садиста. Того, кто вырос, но так и не научился жалеть.Того, для кого человеческая жизнь — лишь переменная в уравнении, лишь деталь в механизме, лишь расходный материал. — И то, и другое вместе! — почти выкрикнула мисс Разенграффе. Голос сорвался, но она справилась с внутренним сопротивлением, подавила истерику в горле. Слова прозвучали как пощёчина, как вызов, как обещание боли. Она прицелилась в темноту. Благодаря урокам мистера Фроста девушка научилась на ощупь метить в цель. С закрытыми глазами. По звуку. По вибрации. Джексон, сам того не осознавая, создал отличного бойца из худенькой, хрупкой девушки. Он выковал меч, который сейчас дрожал в его руке. Дрожал не от страха — от готовности. От предвкушения. От той первобытной ярости, что поднималась из самых глубин её существа. Элизабет изрядно волновалась. Нерв, натянутый на её лице, выдавал все внутренние чувства, чем изрядно портил дело. Она никогда ещё не убивала людей. Ни разу в жизни. Но часто слышала рассказы, как после такого полицейские мучались до конца своих дней. Иногда даже совершали суицид — чтобы избавиться от этой ноши. От груза чужих жизней на собственных плечах. Этот груз уже давил на неё, хотя выстрел ещё не прозвучал. Он висел в воздухе, готовый упасть на неё всей своей чудовищной тяжестью. Взгляд хищника переметнулся на девушку. Джексон похолодел. Юноша пожирал её глазами. Медленно. Смачно. Упиваясь каждым изгибом, каждым контуром тела, угадываемым в темноте. Он раздевал её взглядом — грубо, цинично, собственнически. Это был не взгляд человека — это был взгляд хозяина, оценивающего новую рабыню. Взгляд палача, выбирающего жертву. Взгляд зверя, почуявшего плоть. Это разозлило сыщика сильнее, чем оскорбление в свой адрес. Сильнее, чем угроза смерти.Потому что Элизабет была не просто напарницей. Не просто коллегой. Она была — всем. Его воздухом, его пульсом, его причиной дышать. Джереми повёл пальцем из стороны в сторону — показывая сопернице, что не боится её игрушки. Не боится стали. Не боится смерти. Этот жест был насмешкой. Высшей степенью презрения к тому, что она могла ему сделать. Плотина. Голубые глаза. Вот их он не забудет никогда. Она. — Как-никак, мисс Разенграффе? — голос Гиббонса стал тихим, вкрадчивым, ласковым.Таким голосом говорят с детьми перед сном. Таким голосом обещают рай, чтобы отправить в ад. — Или тебя назвать настоящим именем? Молодую девушку будто обдали ледяной водой. С головы до ног. Холод сковал горло, сдавил грудь, остановил сердце на удар. Мир на миг исчез. Осталось только это слово, эхом отдающееся в пустоте: «настоящим». На неё смотрели две пары глаз. Одни — синие, полные ужаса и непонимания. Другие — чёрные, горящие торжеством и предвкушением. Никто не предполагал... Нет. Только не так. Не здесь. Не сейчас. — Разочарую вас, у меня только одно имя, — она ухмыльнулась, показав зубки. Но улыбка получилась хищной, злой, отчаянной. Лиса, загнанная в угол, но всё ещё готовая кусаться.Готовая рвать глотки, готовая умереть, но не сдаться. Готовая утащить с собой в могилу столько врагов, сколько сможет достать зубами. Если лиса отвечает на твой вопрос — не верь ей. Если молчит — не верь ей тем более. А если умный лис ведётся на уловку — игра сработала. Игра, ставкой в которой была жизнь. — Аманда Приквелл, — Гиббонс растянул губы в улыбке. Той самой, от которой у нормальных людей стынет кровь. Улыбке победителя. Улыбке палача. Улыбке того, кто знает то, чего знать не должен. — Не думал, что встречу тебя вновь. Элизабет ничего не скрывала. Просто потому, что это была не её личность. Не её кожа. Не её имя. Эту женщину придумали. Слепили. Подкорректировали под задачи отдела. Но она давно уже не была ею. Или была? В темноте, под прицелом чужих глаз, она вдруг перестала понимать, где заканчивается маска и начинается лицо. Где ложь, а где правда. И есть ли у неё вообще право на имя, когда смерть смотрит в упор. Все эти годы она была кем-то другим. Для всех. Для себя. Для него. И сейчас, когда прошлое выползло из могилы и заговорило её голосом, она не знала, кем проснётся завтра — если проснётся вообще. Нельзя просто выживать. Надо перебить врагов. Всех. До одного. Иначе тени сожрут тебя живьём. Эта истина никогда не была такой острой, такой болезненной, такой окончательной. Потому что сейчас тени не просто окружали — они имели имена. Они имели лица. Они имели власть над её прошлым, а значит — и над будущим. И чтобы остаться в живых, ей придётся убить не только чудовище из темноты, но и ту девочку, которой она когда-то была. Ту Аманду, что всё ещё жила где-то в самых глубоких, самых тёмных уголках её души. Ту, которую нужно похоронить раз и навсегда — или быть похороненной самой.

***

Квартира Фроста. 22:43

За окнами большого города угасал очередной вечер. Тысячи, миллионы огней зажигались в тысячах, миллионах окон — где-то смеялись дети, где-то ссорились влюбленные, где-то пили чай и смотрели дурацкие сериалы, обнявшись под пледом. Нормальная жизнь. Обычная. Та, что течет мимо, не задевая, не раня, не оставляя шрамов, не выжигая дотла все, к чему прикасается. Та, которой у них никогда не будет. А здесь, в темных апартаментах на пятом этаже старого кирпичного дома, время словно застыло. Застыло в папках с делами, горой громоздящихся на каждом горизонтальном поверхности. Застыло в фотографиях убитых — их лица смотрели со снимков пустыми глазами, напоминая о цене ошибки. Застыло в приглушенном свете настольной лампы, вырывающем из темноты только самое необходимое: руки, бумагу, лица. И тени. Много теней. Они пляшут на стенах, напоминая: смерть рядом. Она всегда рядом. Она дышит в затылок, ждет за дверью, прячется в углах, шевелится в складках штор, дышит в такт с ними, насмехаясь над иллюзией безопасности. — Элизабет, посмотрите, — голос Джексона прозвучал так тихо, что девушка не сразу поняла — он обратился к ней. Или это ветер за окном? Или собственное сердце, стучащее в ушах, заглушающее реальность? Она подняла голову от бумаг, и их взгляды встретились. Он тихонько подозвал напарницу к себе. Жест был почти интимным — легкое движение пальцев, приглашение приблизиться, войти в его пространство, нарушить последнюю границу. Так шепчутся влюбленные в пустом кинотеатре, боясь спугнуть магию экрана. Так зовут ту, без которой дышать становится трудно, — в свой личный ад, в свое чистилище, в свой рай. Так протягивают руку тонущему — и тонут вместе с ним, потому что не могут иначе. Потому что одиночество в воде страшнее, чем вдвоем на дне. Молодые сыщики находились в его квартире. Здесь пахло книгами, кофе и им. Тем особенным, неуловимым запахом, который Элизабет научилась узнавать с закрытыми глазами, с зажатым носом, сквозь любые помехи. Запах старой бумаги и типографской краски, смешанный с горьковатым ароматом свежесваренного эспрессо. И поверх всего — он. Древесные ноты парфюма, легкая терпкость пота после долгого дня, и что-то глубокое, личное, только его — то, что не купишь ни в одном магазине, что въедается в поры и остается там навсегда. Запах дома. Запах безопасности. Запах, от которого подкашивались колени и сжималось сердце. Отсюда, из этого убежища с высокими потолками и старыми книгами на полках, с потертым диваном и вечным беспорядком на столе, легче совершить переброс на следующий день.Туда, где их ждет очередная схватка с тенью. Туда, где Гиббонс уже расставил сети и точит ножи. Туда, откуда можно не вернуться — и это знание висело в воздухе, густое, как предгрозовой озон. Мысль о том, что это может быть последний вечер, последняя ночь, последний раз, когда она чувствует его плечо под своей щекой, билась в висках набатом. Глухим, тяжелым, неумолимым. Правда, Астрид намеревалась провести этот вечер иначе — истощая запасы Джексона: чаи, закуски, терпение и, кажется, последние остатки его социальной энергии. Она пришла с бутылкой и улыбкой, готовая болтать до утра, но отключилась на втором бокале. Теперь мирно посапывала в гостиной, свернувшись калачиком на диване, как сытая кошка, которой снятся мыши, клубок ниток и бесконечное лето. Ее безмятежность была почти оскорбительной в этом напряженном пространстве, но одновременно — успокаивающей. Жизнь продолжается. Даже здесь. Даже сейчас. Иккинг же работал где-то наверху, планируя будущую миссию вместе с агентами ФБР — голоса доносились приглушенно, как шум дождя за стеной, как далекий гром над горизонтом, как напоминание: время уходит. Время всегда уходит. Оно не ждет. Не делает скидок на усталость, на страх, на любовь. Оно течет сквозь пальцы, и чем сильнее сжимаешь кулаки, тем быстрее ускользает. Джексон в который раз остался наедине с напарницей. В который раз их пальцы случайно соприкасались над бумагами — и каждый раз по коже бежал ток, короткое замыкание, от которого хотелось зашипеть сквозь зубы, зажмуриться, провалиться сквозь землю — только бы не чувствовать этого наваждения. Только бы не признавать, что электричество между ними реально, что оно не плод воображения, что оно способно убивать — медленно, мучительно, сладко. В который раз он ловил себя на том, что смотрит на нее дольше, чем позволяет субординация. Что провожает взглядом каждое ее движение. Что запоминает, как падает свет на ее волосы, как тень ложится на скулы, как она кусает губы, когда задумывается, как морщит нос, когда не согласна, как смешно вздыхает, когда устает. Эти детали въедались в память, становились частью его, прорастали в сознании корнями, которые уже не вырвать. Она была везде. В каждом его сне. В каждой мысли. В каждом ударе сердца. Она была под кожей, в крови, в костном мозге — метастазами неизлечимой болезни, имя которой он боялся произнести даже про себя. Они выискивали новые сведения в давно истрепанных папках. Буквы расплывались перед глазами, строчки сливались в серую массу, но ночь была длинной, а враг — неумолимым. Кто-то должен был работать. Кто-то должен был искать. Кто-то должен был найти способ выжить. Потому что если они не найдут — их найдут. И убьют. И никто не вспомнит, как пахли ее волосы яблоками, как улыбался он, когда думал, что никто не видит, как бились их сердца в унисон в эту бесконечную ночь. Никто не узнает, что между строк сухих отчетов, между пуль и погонь, между смертью и долгом было что-то настоящее. Что-то, ради чего стоило умирать — и жить. План, как всегда, основывался на действиях, выполняемых в определенном порядке. Шаг за шагом. Пункт за пунктом. Как солдат на плацу. Как марионетка, дергающая за ниточки собственной судьбы. Как заводная игрушка, которую завели и забыли остановить. Механизм. Схема. Алгоритм. Бездушный и безжалостный. Но, если учесть предыдущие задания и их регулярную катастрофичность, если вспомнить, как часто все шло не по сценарию, как часто пули летели не туда, а двери открывались не в те комнаты — козырные карты, припрятанные в карманах, никогда не помешают. Умный игрок всегда имеет туза в рукаве. А умный игрок, которому есть что терять — держит в рукаве целую колоду. И молится, чтобы не пришлось ее вынимать. Попадание в ловушку. Игра в непросвещенность. Коронный удар. Побег. Просто. Элегантно. Смертельно опасно. Как балет на минном поле. Как танец со смертью в прямом эфире. Как прогулка по канату над пропастью — без страховки, без сетки, без права на ошибку. Он коснулся ее руки. Незаметно? Случайно? Или нет? Вопрос повис в воздухе, лишенный ответа. Даже для него самого. Пальцы легли на запястье — туда, где бился пульс. Тоненькая голубая жилка под прозрачной кожей, такая беззащитная, такая живая, такая его. Он чувствовал каждый удар — частый, сбивчивый, испуганный. Так же, как его собственный. Поглаживание. Легкое, почти невесомое. Большим пальцем по внутренней стороне запястья — раз, другой, третий. Намек: «Все будет хорошо. Мы в безопасности. Я рядом. Я всегда рядом. Даже когда меня не будет — я останусь в твоем сердце». Он чувствовал, как бьется ее сердце. Учащенно. Сбивчиво. Так же, как его собственное. Два сердца в унисон. Две смерти в одной колыбели. Два человека, которые уже не принадлежат себе. — Ей сейчас было бы в районе 26, — девушка указала на дату рождения, стараясь не замечать, как тепло его руки разливается по венам, поднимается выше, добирается до самой груди и сжимается там горячим комком. Голос ее дрогнул, но она сдержалась. Она старалась дышать ровно. Старалась не смотреть на него. Старалась думать о деле.

Не получалось.

Совсем.

Ни капли.

Перед ними лежала фотография. Копия самой девушки. Та же форма губ — пухлая нижняя, тонкая верхняя, тот самый изгиб, который Джексон ловил на себе, когда она улыбалась. Тот же разрез глаз — чуть раскосый, кошачий, с поволокой, с той самой искоркой, от которой у него подкашивались колени. Те же скулы — острые, точеные, которые он так любил рассматривать при свете утреннего солнца, когда они засиживались до рассвета и первый луч падал на ее лицо, делая его почти прозрачным, почти нереальным, почти сном. Правда, с заметной разницей: цвет волос — темнее, почти черный, как смоль, как ночь, как та бездна, в которую они оба смотрели. И огромный шрам около шеи. Уродливый. Рваный. Похожий на след от клыков дикого зверя. На след от пули, прошедшей в миллиметре от сонной артерии. На след от жизни, которая не пожалела девочку. Которая била ее снова и снова, а она вставала. Всегда вставала. Потому что не умела иначе. Но это все мелочи. Пустяки. Детали. По сравнению с тем же образом миссис Мартин, когда мисс Разенграффе пришлось заучивать тупые фразочки, которые высасывали мозг быстрее любой пытки. «Как поживаете, миссис Андерсон?» Улыбка. Поклон. Глаза в глаза. И внутри — пустота, звенящая, холодная, бесконечная. «Какая чудесная заколка, миссис Андерсон?» Снова улыбка. Снова поклон. Снова притворство. И мысль: «Господи, за что? За что мне это?» «Какой у вас прекрасный вкус, миссис Андерсон». Бесконечный поток фальшивой любезности, за которой скрывалась работа, смерть и риск. Бесконечный карнавал масок, где свое лицо показывать нельзя — убьют. Бесконечная игра в куклу, где ты и кукловод, и кукла одновременно, и ниточки уже запутались так, что не распутать. Воспоминания о той поездке высасывали все положительные эмоции у Элизабет. Они тянули соки, как пиявки, как вампиры, как те твари, что прячутся в темноте и ждут, когда ты ослабеешь. Оставляли после себя только опустошение, гадливый привкус на языке и желание отмыться — кожу содрать, кости прокалить, память выжечь каленым железом, дотла, в пепел, в ничто.

Танец.

Воспоминание ударило внезапно, без предупреждения. Здесь, в этой темноте, воспоминание накатило внезапно — как цунами, как девятый вал, как удар под дых. Она снова почувствовала его руки на своей талии. Теплые. Уверенные. Собственнические. Его дыхание на виске — горячее, частое, сбивчивое. Его голос, шепчущий что-то нежное, что-то, от чего подкашивались колени, от чего хотелось закрыть глаза и умереть — прямо здесь, в его руках, счастливой.

Признание.

Слова, которые нельзя было говорить. Слова, которые нельзя было слушать. Слова, которые прозвучали и повисли между ними тяжелым грузом, который они оба тащат до сих пор. Который сгибает спину, ломает ребра, давит на грудную клетку так, что не вздохнуть. И еще один толчок назад — в пропасть, из которой она так долго выбиралась. В ту черную яму, где нет дна, где только холод и пустота, и звезды не светят, потому что их задушили тучи. Где ветер воет так, что хочется выть вместе с ним. Где одиночество — единственный друг, а тишина — единственный ответ на все вопросы. Такое не забыть, к сожалению, никогда. Такое въедается в память раскаленным железом. Вплавляется в кору головного мозга, становится частью ДНК, прорастает в костный мозг, в самую середку, в сердцевину. Оставляет ожоги на самом дне души, куда не добирается ни один психотерапевт, ни один друг, ни одна бутылка вина, ни одна молитва. Как бы она хотела вернуться назад. Перемотать пленку. Нажать «перезапись». Изменить всё. Не допустить, к примеру, их близость — ту ночь, которая до сих пор снится в кошмарах. Ту ночь, когда она позволила себе поверить, что можно быть просто женщиной, а не агентом. Ту ночь, когда ее тело предало ее разум, а сердце — предало тело. Ту ночь, после которой она перестала быть собой. Или забыть признание в любви. Слова, которые жгут сильнее ножа. Которые режут без крови, но с такой болью, что хочется выть, кусать подушку, царапать стены. Которые она повторяет про себя каждую ночь, лежа в пустой постели, и каждый раз находит в них новый смысл, новую пытку, новую рану. Но... Шрамы. Шрамы. Они везде. В душе — там, где когда-то жила надежда, теперь только рубцовая ткань, грубая, нечувствительная, мертвая. Можно тыкать в нее иголками — не почувствуешь. Можно лить кислоту — не прожжешь. Можно рвать зубами — не порвешь. На теле — белые полосы от пуль, от ножей, от осколков стекла, от всего, что пыталось ее убить и не смогло. Карта боли. Дневник выживания. Летопись падений и подъемов. В сердце — глубокие борозды, прочерченные теми, кого она теряла. Те, кого любила. Те, кто ушел. Те, кто остался, но стал чужим. Те, кто смотрит и не видит. Те, кто рядом, но далеко. Ими покрыто все нутро, как старая потрескавшаяся керамика, как древняя фреска, с которой облупилась краска, оставив только контуры, только намеки на былую красоту. От них не избавиться, как бы кто ни старался. Можно замазать тональным кремом, спрятать под одеждой, улыбаться сквозь боль — но они останутся. Они всегда остаются. Это лишь воспоминания, осколки прошлого, которые когда-то сломали тебя. И ты уже никогда не станешь прежним. Ты будешь только версией себя — той, что собрана из кусочков, склеена суперклеем и держится на честном слове, на соплях, на молитвах матери, которой уже нет. — Не могла же я прожить тайную жизнь, — пустив смешок, произнесла девушка. Смех получился нервным. Дерганым. Как у натянутой струны, которая вот-вот лопнет. Как у скрипки, по которой ударили смычком слишком сильно. Как у человека, который забыл, как смеяться по-настоящему. Она уселась рядом с Фростом. Почти касаясь бедром его бедра. Так близко, что чувствовала тепло его тела сквозь ткань одежды. Так далеко, что между ними все еще оставалось пространство для маневра, для отступления, для лжи. Для правды места не оставалось. Его глаза пылали страстью. В полумраке квартиры они горели ярче любого света — синие, глубокие, бесконечные. Как океан в шторм. Как небо перед грозой. Как сапфиры, в которых отражается пламя. Как две бездны, которые смотрели в нее и видели — всю. До дна. До самой последней клеточки. Он готов защитить ее любой ценой. Даже своей жизнью. Он отдаст ее за один ее вздох, за одну улыбку, за один взгляд в его сторону. За то, чтобы она продолжала дышать, продолжать жить, продолжать быть. Но... если им суждено обоим погибнуть в этой схватке, если пуля найдет его сердце раньше, чем он успеет заслонить ее, если нож достанется ему, а не ей — кто же будет исполнять обещание? Кто защитит ее, когда его не станет? Кто будет смотреть на нее так, как смотрит он? Кто будет гладить по голове, когда снятся кошмары? Кто будет шептать: «Тише, я рядом», когда темнота сгущается до черноты, когда стены надвигаются, когда воздух заканчивается?

«Элизабет, что бы ни случилось, я защищу вас».

Слова, сказанные когда-то давно. В другой жизни. При других обстоятельствах. Когда они еще не знали, во что ввязались. Когда еще верили, что справятся. Когда надежда была жива. Слова, ставшие клятвой. Которую он повторяет каждую ночь перед сном, как молитву. Как заклинание. Как единственное, что еще держит его в этой реальности, не дает сорваться, не дает сдаться, не дает уйти в темноту. Слова, которые теперь висят между ними тяжелым грузом, потому что защитить — значит быть рядом. А быть рядом — значит разрушить все, что они строили. Значит рискнуть всем. Значит потерять контроль. Значит признать то, что оба боятся признать даже в мыслях. — Она была его подругой... — девушка уложила голову на мужское плечо. Медленно. Осторожно. Как будто проверяя, разрешат ли ей. Как будто боясь, что он отодвинется, встанет, уйдет, оставит одну в этой темноте. Она вдохнула знакомый запах. Его парфюм — древесный, с нотками бергамота и чего-то неуловимо родного, того, что не купишь ни в одном магазине. Смешанный с ароматом старой бумаги, кофе и усталости. С запахом пота после тренировок и металла от оружия. С чем-то глубоким, личным, только его. Запах дома. Запах безопасности. Запах, который она узнает из тысячи, даже с закрытыми глазами, даже в бреду, даже на том свете, даже после смерти. — А что случилось потом? — голос звучал глухо, приглушенно тканью его рубашки, сквозь которую она чувствовала тепло его тела. — Куда она пропала? — Здесь написано, что она погибла в автокатастрофе, — голос Джексона был таким же глухим, как удар сердца под толщей воды. Тяжелым. Ритмичным. Неизбежным. — Как раз когда мальчик учился в лицее... Пауза. Тишина. Только дыхание двоих людей, которые боятся пошевелиться. Только два сердца, бьющихся в унисон. Только тиканье часов на стене — отсчет времени, которого у них почти не осталось. Девушка вздрогнула. Всем телом. Так, что Джексон почувствовал эту дрожь каждой клеточкой — она прошла сквозь него, как электрический разряд, как удар током, как предчувствие беды. — Ты предполагаешь... — голос сорвался, пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. — Воскресить ее из мертвых? Слова падали медленно, как капли воды в пустом ведре. Кап. Кап. Кап. И каждая отзывалась эхом в груди, в висках, в кончиках пальцев. Она неожиданно дотронулась до его коротких волос. Пальцы скользнули по затылку. Мягко. Робко. Неуверенно. Зарылись в пряди, перебирая их, гладя кожу у виска, спускаясь ниже, к шее, к позвоночнику, к самому основанию черепа. Он замер. Весь мир замер. Остановилось время. Остановилось дыхание. Остановилось сердце. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом вообще остановилось, чтобы не мешать чувствовать. Джек ощущал это прикосновение каждой клеточкой. Каждым нервом. Каждым миллиметром кожи. Тепло ее пальцев разливалось по позвоночнику, поднималось к затылку, запульсировало в висках, спускалось в грудь, в живот, в кончики пальцев ног. Еще бы чуть-чуть, и Фрост мог бы замурлыкать. По-настоящему. Как огромный домашний кот, подставившийся под ласку. Мог бы закрыть глаза и забыть обо всем: о деле, об опасности, о том, что они напарники, о том, что за стеной спит Астрид, а наверху работает Иккинг, о том, что враг рядом, о том, что завтра может не наступить. Мог бы повернуться и поцеловать эти пальцы — каждый по очереди, смакуя, вдыхая их запах, запоминая навечно. Мог бы прижать ее к себе так сильно, чтобы кости хрустнули, чтобы она почувствовала, как сильно, как отчаянно, как безнадежно он хочет быть с ней. Мог бы сказать все, что молчал полгода. Все, что копилось, рвалось наружу, душило по ночам. Но девушка убрала руку. Холод вернулся на место тепла. Реальность — на место сна. Тишина — на место музыки. Пустота — на место всего. Они должны держать дистанцию. Ради себя. Ради окружающих. Ради того, чтобы не разрушить все, что с таким трудом построили. Ради дела, которое важнее их двоих. Ради правды, которая не прощает слабости. Ради тех, кто погиб, чтобы они могли жить. Слишком тонкий лед. Слишком глубоко под ним вода. Один неверный шаг — и утонут оба. И никто не спасет. Потому что спасать будет некому. — Это можно провернуть, — шепотом произнес он. Слова давались с трудом. Голос охрип, сорвался, застрял где-то в горле комком, который не проглотить, не выплюнуть, не растворить. — Но поверит ли Джереми в нашу игру? — Он сглотнул, пытаясь прогнать спазм. — Вот это другой вопрос. Он отложил папку. Потер глаза, устало вздохнув. Под веками словно песок насыпали — тертый, колючий, въедливый, перемешанный с солью невыплаканных слез. В висках стучало — набатом, молотом, похоронным звоном по всему, что у них могло бы быть. В груди ныло — тупо, ноюще, непрерывно, как зубная боль, только глубже, только страшнее, только безнадежнее. Говорят, каждая профессия имеет свою эстетику. Так вот у сыщиков она напоминает синяки под глазами — фиолетовые, синие, зеленые, в зависимости от стадии недосыпа. Въевшийся в пальцы запах типографской краски, который не отмыть ничем — ни мылом, ни щеткой, ни кислотой. Стойкий аромат дешевого парфюма, которым пытаешься заглушить запах страха, пота и кофе. Вечное недосыпание, ставшее нормой жизни. Вечное напряжение, въевшееся в мышцы. Вечное чувство вины за тех, кого не спас, не уберег, не закрыл собой. — Куда ему деться, — сонным голосом пробормотала девушка. Слова выходили тягучими, как мед. Как патока. Как последние капли сиропа из бутылки. Как прощание. Она отключилась на его плече. Просто закрыла глаза и провалилась в сон. Доверившись ему так же безоговорочно, как доверяют только самому родному существу. Как ребенок доверяет матери. Как раненый зверь доверяет спасителю. Как та, что уже не боится, потому что знает: этот не предаст. Этот умрет, но не предаст. Этот будет стоять до конца. Джексон замер, боясь пошевелиться. Он боялся вдохнуть — вдруг она проснется. Боялся выдохнуть — вдруг она почувствует, как дрожит его грудь. Боялся дышать вообще — вдруг этот момент исчезнет, растворится, как сон, как мираж, как несбывшаяся надежда, как все, что было у них хорошего. Такое милое создание на вид. Точеные черты лица — словно скульптор вырезал их с особой тщательностью, не позволяя себе ни одной лишней линии. Длинные ресницы — отбрасывают тени на щеки, дрожат во сне, когда ей снятся кошмары. Пухлые губы — приоткрытые, чуть влажные, манящие, такие, что хочется смотреть на них вечно, забыв обо всем на свете. Ангел. Куколка. Фарфоровая статуэтка. Но внутри — свирепый зверь. Настоящий хищник. С острыми когтями и стальными зубами. Способный рвать глотки врагам и не моргнуть глазом. Способный идти по трупам, если это спасет тех, кто дорог. Способный убивать — и плакать потом ночами в подушку, чтобы никто не видел, чтобы никто не знал, чтобы никто не пожалел. Эта Элизабет. Поработав с ней полгода, Фрост не переставал удивляться ее храбрости. В те moments, когда его прошлые ассистентки падали в обморок, бледнели, заикались, просились домой, писали заявления об уходе — эта блондинка держалась как сталь. Выдерживала удар. Не гнулась. Не ломалась. Не прогибалась. Она смотрела смерти в лицо и улыбалась ей, скаля острые зубки. Она встречала пули с поднятой головой. Она шла в огонь, не оглядываясь. Она не давала сомневаться в его выборе. Ни разу. Ни секунды. Никогда. Он незаметно чмокнул ее в висок. Легко. Почти невесомо. Как касаются крыльев бабочки, боясь повредить нежную пыльцу. Как целуют икону перед боем. Как прощаются — на всякий случай. Как любят — в последний раз. Приобнял. Осторожно. Аккуратно. Укладывая голову поверх ее головы. Волосы пахли яблоками и чем-то неуловимо летним — детством, свободой, счастьем, которого у них никогда не было. Тепло ее тела проникало сквозь рубашку, согревая лучше любого одеяла, лучше любого огня, лучше любого солнца. Ритм ее дыхания успокаивал, настраивал на нужную волну, заставлял сердце биться в такт. Так они и просидели до самого утра. Два снайпера в засаде. Две пули в одном магазине. Два сердца, бьющихся в унисон, хотя разум твердил: нельзя. Опасно. Смертельно. За окном занимался рассвет. Серый. Холодный. Осенний. Первые лучи пробивались сквозь шторы, ложились полосами на пол, на стол, на их сплетенные тени. Тени танцевали на стенах, напоминая: время идет. Оно не ждет. Оно уходит. Где-то за стеной заворочалась Астрид, что-то пробормотала во сне и снова затихла. Где-то наверху стихли голоса — Иккинг закончил совещание и, судя по звукам, улегся спать прямо на диване в кабинете, даже не раздеваясь. Город просыпался. Начинался новый день. Новая охота. Новая игра. Новая кровь. А они сидели в полумраке квартиры, спасаясь друг от друга и друг в друге одновременно. Два беглеца, загнанные в угол собственными чувствами. Два пленника, которые выбрали тюрьму — потому что на воле страшнее. Потому что там можно потерять друг друга. А здесь — хотя бы рядом. Белый конь ходит далеко не по прямой. Он петляет. Кружит. Делает неожиданные ходы. Иногда отступает, чтобы потом прыгнуть вперед. Иногда замирает, чтобы враг потерял бдительность. Иногда притворяется спящим, чтобы в решающий момент встать на дыбы и ударить копытами так, что земля содрогнется. Так и они. Так и их чувства — запутанные, сложные, невозможные, запретные, но такие настоящие, что отрицать их бессмысленно. Так и эта ночь, которая никогда не повторится, но останется в памяти навсегда. Теплым пятном света в холодной, бесконечной войне. Единственным островком покоя в океане безумия. Единственной передышкой перед бурей. Единственным разом, когда они позволили себе просто быть рядом. Не агентами. Не напарниками. Не коллегами. Не винтиками в огромной машине смерти. Просто Джексоном и Элизабет. Мужчиной и женщиной. Двумя половинками одного целого, которым никогда не суждено соединиться. Белым конем и той, ради кого он готов свернуть с любой прямой, разрушить любые планы, нарушить любые правила, пойти на любую смерть. Той, ради кого стоит жить. Той, без кого умирать не страшно.

***

Во все времена всегда находились те, кто приходил на помощь. Войны, пожары, катастрофы — человечество переживало их не потому, что было сильным. А потому что в самый темный час, когда надежда превращалась в пепел, появлялся кто-то. Один. С протянутой рукой. С решимостью в глазах. С готовностью разделить чужую боль, сделать её своей. И это, наверное, единственное, что отличает людей от бездушных механизмов, от животных, от холодных формул — способность прийти на помощь, даже когда разум кричит: «Опасно». Даже когда инстинкт самосохранения включает сирену. Ночь дышала в лицо сырым, холодным воздухом, пропитанным гарью далеких заводов и запахом мокрого асфальта. Фонари на пустынной улице горели тускло, болезненно, будто сами стеснялись своей бесполезности. Щелчок. Звук был резким, как выстрел, как приговор. Он разорвал тишину на части. Дверца автомобиля с грохотом захлопнулась. Металл ударился о металл, и этот удар отозвался эхом где-то в груди, в самом сердце. Оттуда вышла молодая пара, двое, слившиеся с темнотой в единое целое. Черные силуэты на фоне черного неба. Они двигались синхронно, как единый организм, направляясь, к сожалению, не на выставку или вечеринку, не туда, где смех и свет, а в противоположную сторону. Прямо в логово самого разыскиваемого преступника в мире. В пасть зверя, который уже точил когти в ожидании. Машина не уехала. Она стояла, как верный пес, как последний оплот здравого смысла в этом безумии. И из ее салона, сквозь тонированное стекло, два карих глаза с печалью смотрели на них. Смотрели долго, тяжело, вбирая в себя каждую деталь: взмах ее волос, разворот его плеч, то, как их пальцы на мгновение соприкоснулись. Но он не смог отпустить их просто так. Не смог остаться в тепле, в безопасности, в роли стороннего наблюдателя, пока самые дорогие люди шагают в ад. Хлопок. Дверь автомобиля распахнулась, и вслед побежал рослый юноша с такими же темными волосами, как его глаза. Он не бежал — он летел, сокращая расстояние, стирая границы между машиной и этой уходящей в никуда парой. Он никогда не позволил бы уйти ему. Никогда. Ни в огонь, ни в воду, ни в эту бетонную пасть, откуда можно не вернуться. Джек и Иккинг были больше, чем друзья. Слово «друзья» казалось слишком плоским, слишком обыденным для того, что связывало их. Они приходились друг другу братьями — не по крови, конечно, а по духу. По той невидимой, но нерушимой связи, которая возникает только между людьми, прошедшими через один ад и выбравшимися из него вдвоем. Плечо к плечу. Когда одно прикрывает другое, даже не спрашивая. Рука к руке. Когда вытаскиваешь из пропасти, сжимая запястье до хруста. Жизнь к смерти. Когда грань между ними стирается, потому что есть тот, ради кого эту грань можно переступить. Если один из них попадал в передрягу, второй сразу же приходил на помощь. И так каждый раз. Это был закон. Неписанный. Нерушимый. Иккинг нагнал их, тяжело дыша, но не от бега, а от того, что слова застревали в горле колючей проволокой. Он мягко, почти по-женски нежно, коснулся плеча товарища. В этом прикосновении было всё: прощание, мольба, страх и надежда. — Честно, я бы хотел видеть смысл в твоей сумятице, Джек, — начал он, и его голос дрожал, хотя он пытался держать его ровным. — Но, если с тобой что-то случится, знай — я никогда не прощу себе, что допустил такую ошибку. Брюнет замолчал на несколько секунд. Тишина повисла между ними густая, липкая, тяжелая. Он смотрел вниз, ковыряя носком ботинка камешек в земле, как маленький мальчик, который не знает, как выразить то, что разрывает грудь. Это был жест беспомощности, трогательный и страшный в своей искренности. А потом он поднял глаза. И в них было столько боли, столько отчаяния, что воздух вокруг, казалось, стал плотнее. — Фрост, не рискуй просто так, — выдохнул он, и каждое слово падало тяжелым камнем. — Из-за того, что хотя бы с тобой будет ОНА. — Он кивнул в сторону Элизабет, стоявшей чуть поодаль, но внимательно слушавшей. — Да, я в курсе, что все сложно, и ты не хочешь вдаваться в подробности, но постарайся остаться в живых. Хотя бы не из-за меня, а ради НЕЕ. Имя не было названо. Оно пульсировало в воздухе, наполненное смыслом. Друзья виновато отвели глаза. Потому что правда была слишком острой, слишком обнаженной. Потому что мужчины не умеют говорить о таких вещах легко. Потому что в этом взгляде, украдкой брошенном в сторону, было столько нежности, что её невозможно было выдержать. Ночь. Такое прекрасное время. Время, когда город сбрасывает маску деловой суеты и остается наедине с собой. Окруженное тишиной и мраком. Единственная романтика Лондонской суматохи, когда транспорт затихает, и начинается сон. Когда можно услышать биение собственного сердца и понять, что ты еще жив. Когда кажется, что даже звезды, скрытые за облаками, все равно смотрят на тебя, сочувствуя и провожая. — Я буду рядом, если потребуется, — произнес Хэддок, но эти слова были обращены уже не к другу. Он повторил их больше для себя, как молитву, как заклинание, как обещание, которое он давал самому себе. И, развернувшись, направился к автомобилю, оставив Фроста стоять, как вкопанного, в центре этой пустой, бесконечной улицы. Джек смотрел ему вслед. В темноте фигура друга становилась все меньше, растворялась в мраке, но тепло его слов осталось. Оно пульсировало в груди, согревая изнутри. Он хотел что-то крикнуть. Слова сорвались с губ беззвучным шепотом: — Спасибо... Но Хэддок уже заводил мотор. Двигатель взревел, разрывая тишину, фары осветили кусок асфальта, и машина тронулась, увозя с собой последний кусочек безопасного, знакомого мира. Увозя прошлое. Увозя друга. Увозя всё, что не должно погибнуть в этой бойне. Джек остался один. Нет, не один. С ней. Вдвоем. Вдвоем против всего мира, против Гиббонса, против судьбы. Он чувствовал ее присутствие за спиной, не оборачиваясь. Чувствовал тепло, которое исходило от нее, и понимал, что именно ради этого тепла, ради этой дрожи в груди, он готов идти до конца. Недосказанность всегда будет содержать больше смыслов, чем то, что высказано до конца.В том, что они не сказали друг другу, было больше, чем в любых клятвах и обещаниях. В том, как Иккинг коснулся его плеча, как отвел глаза, как уехал, не оглядываясь. В том, как Джек прошептал «спасибо» в пустоту. В том, как Элизабет молча подошла и встала рядом, чуть касаясь его руки своей. Это молчание было громче любых слов. Оно говорило о том, что есть вещи, которые не нуждаются в объяснениях. Есть связь, которую не порвать. И есть ночь, которая примет их обоих — и если они вернутся, и если нет.

***

Склад

— Рада встречи, Джемми, — только и выговорила куда-то в темноту голубоглазая, становясь спина к спине со своим напарником. Это движение было отточенным до автоматизма — сотни тренировок, тысячи повторений, одно единственное правильное решение в ситуации, когда смерть дышит в лицо с обеих сторон. Такие позы обычно использовались при неожиданных нападениях бойца, прикрывая уязвимые места. Спина к спине — значит, никто не подкрадется сзади. Значит, каждый видит то, что не видит другой. Значит, они — единый организм, две половинки одного целого, готового умереть, но не пропустить врага. Фрост сильнее стиснул ее запястье, второй рукой приготавливая второе оружие. Этот жест был не просто тактическим — это была мольба, застывшая в мышцах: «Держись. Не смей падать. Не смей умирать. Я рядом. Я всегда рядом». С левой стороны послышался смех. Тихий, вкрадчивый, полный ядовитого торжества. Он разливался по складу, заполняя каждый угол, каждую щель, каждую пору в их обезумевшей от страха коже. Гиббонс продолжил изматывать свою добычу, как волк перед смертью вдоволь наслаждался ревом двух смелых лисиц. Он не спешил. Он смаковал. Он пил их страх большими глотками, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь, как пульс бьется в висках, как две жизни висят на волоске, который он держит в своих руках. Неожиданно из тени показался силуэт юноши. Он возник словно из ниоткуда — просто проявился из черноты, как призрак, как видение, как воплощение самого дьявола. Два детектива мгновенно подскочили, перенаправляя прицел в сторону преступника. Тела среагировали быстрее разума — рефлексы, вбитые годами тренировок, выстрелили раньше, чем страх успел парализовать волю. Взгляд преступника упирался в девушку напротив. Сверлил. Буравил. Прожигал насквозь. — Не умеешь ты выбирать мужчин, Ама, — произнес Джереми, обратив внимание на их стиснутые руки. В его голосе звучала насмешка, смешанная с чем-то похожим на ревность — такой сложный коктейль, от которого у нормального человека сводило бы скулы. Далее его глаза перескочили на липовые шрамы на ее шее, аккуратно нанесенные Астрид заблаговременно до их выезда. Он смотрел на них долго, изучающе, будто пытаясь найти изъян, ошибку, несоответствие. — Извини, но никто и не научил, — нагловато крикнула девушка, намереваясь вывести из себя преступника. Дерзость была её оружием, последним козырем в этой смертельной игре. Им нужно время. Каждая секунда разговора — это секунда жизни. Каждая фраза — это шанс. Каждая улыбка — это пуля, которую она пока не выпустила, но держала наготове. Джереми уничтожил всех своих союзников и врагов, безжалостно убил любимую и продолжал поиски какого-то меча из легенд. Меч Короля Артура. По сведениям ФБР этот артефакт находился в Тауэре, как часть наследия Британской королевской семьи. На какой черт он ему? Этого не знал никто. Может, он сошел с ума окончательно? Может, решил, что древний клинок даст ему власть над миром? Может, это была просто игра больного воображения, зашедшая слишком далеко? Но за старинной вещичкой давно приглядывал Иккинг, и активность Гиббонса составляла ровно ноль процентов. Ни слежки, ни попыток проникновения, ни контактов с потенциальными посредниками. Ничего. Скорее всего, встреча была обходным маневром. Приманкой. Отвлекающим маневром. Раз преступник не заметил подмены собственной лучшей подруги, или же ему наплевать на подругу, которая как бы по сведениям погибла за рулем автомобиля. Либо он решил продолжить игру. Игру, в которой ставки уже превысили немыслимые пределы. — Ты решила напомнить мне о моем обещании, или просто заглянула на чай? — игриво спросил Джереми, чуть сойдя с приступа, на котором стоял все это время. Его движение было плавным, почти кошачьим — хищник, решивший поиграть с добычей, прежде чем вонзить клыки. Пистолет в руках Фроста дрогнул, но устремился точно в цель. Рука слушалась, хотя сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом еще. «Какое обещание?» — озвучил их мысли вслух Иккинг, запертый в это время в ушных рациях. Кроме детективов его никто не слышал. Голос друга прозвучал как гром среди ясного неба — неожиданно, резко, отрезвляюще. Джексон напрягся. Каждая мышца, каждая жилка, каждая клеточка его тела превратилась в тугую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. — Смотря какое... — кокетливо улыбнулась преступнику Эльза. Улыбка вышла почти настоящей — тренированной, отточенной, идеальной. Она блефовала. Блефовала отчаянно, на грани провала, на грани жизни и смерти. — Убить тебя, если неожиданно воскреснешь из мертвых, — ехидно произнес преступник, доставая свой пистолет и вытягивая руки в необходимую стойку. Он прицелился прямо в Разенграффе. Время остановилось. Джексон видел это как в замедленной съемке — черное дуло, направленное в грудь его женщины. Рука Гиббонса, твердая, как скала. Палец, медленно сжимающийся на спусковом крючке. — Знаешь, Элизабет, ты была бы хорошей парой мистеру Фросту, но вы оба идиоты, которые не проверили факты. Я убил ее. Я держал ее мертвое тело в руках. Я помнил ее последние слова. Поэтому она не могла заявиться сюда, перекрасившись в блондинку и сказать мне сухо: «Привет». Так что прошу прощения, но вы мне оба мешаете осуществлять задуманное... — грязный палец надавил на курок. Щелчок. Однако раздался другой выстрел. Рядом с Элизабет. Грохот разорвал тишину на куски. Пороховой газ ударил в ноздри. В ушах зазвенело. «Что случилось?» — завопил голос Иккинга, но молодые люди молчали. Они не могли говорить. Не могли дышать. Не могли думать. Джексон выстрелил. Он среагировал быстрее, чем Гиббонс — рефлексы сработали раньше, чем мозг успел осознать происходящее. Пуля сорвалась с губ его пистолета и устремилась к цели. Но пуля пролетела насквозь, будто Джереми был призраком. — Какого... — приближаясь к преступнику, выругался Фрост. Он подошел вплотную, протянул руку... И пальцы прошли сквозь фигуру, как сквозь утренний туман. Перед ними все это время стояла голограмма... Осознание ударило тяжелее пули. Больнее ножа. Страшнее смерти. Детектив обернулся и увидел испуганный взгляд Элизабет, смотрящий на фигуру человека.В её глазах плескался ужас — чистый, первобытный, животный ужас существа, которое только что смотрело смерти в лицо. Ее сердце колотилось, как бешеное. Ее буквально пару секунд назад чуть не застрелили, а тут такой поворот событий. Мир рухнул, перевернулся, сошел с орбиты. Девушка попыталась выгнать из головы все нахлынувшие молитвы и попытаться прийти в себя. Попыталась — и не смогла. Потому что молитвы застревали в горле, комком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть, ни протолкнуть дальше. — До новых встреч, детективы, — произнес силуэт и, вежливо поклонившись, исчез, как джинн в лампе. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только издевательскую улыбку и запах насмешки. — Блять, — только и сказал Фрост, возвращаясь к девушке. В этом коротком слове было всё: ярость, бессилие, страх, облегчение, любовь, ненависть. Весь спектр эмоций, сжатый до одного звука, вырвавшегося из самой глубины души. Они остались ни с чем. Ни с уликами, ни с зацепками, ни с преступником. Только с унизительным пониманием, что их провели, как детей. Что они танцевали под чужую дудку, даже не осознавая этого. Что Гиббонс снова оказался на шаг впереди. — Гиббонс признался, что убил невинную девушку, получается уже нам известные жертвы были не просто препятствия, а всего лишь способ избавления его от лишних проблем, — прошептала девушка, вежливо принимая пиджак напарника, и позволяя тому вывести ее из здания. Голос её дрожал, но она держалась. Держалась из последних сил, цепляясь за профессионализм, как за спасательный круг. — Гиббонс не впервые проворачивал такое. Значит, если порыться в его личном деле времен школы, это будет не бесполезным занятием. — Элизабет, отдохните для начала, потом мы продолжим расследование, — напряженно сказал детектив, открывая дверь выхода. В его голосе звучала такая усталость, словно он нес на плечах не просто груз этого дела, а всю тяжесть мира. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде было столько боли, столько нежности, столько отчаяния, что слова стали лишними. Им поставили шах и мат. Игрок, которого они считали пешкой, оказался гроссмейстером. Фигуры, которые они двигали, были не их. Доска, на которой они сражались, принадлежала противнику. И финал этой партии был предрешен задолго до того, как они сделали первый ход. Пылкие и дерзостные замыслы хороши лишь на первый взгляд: осуществление их мучительно, а результаты печальны. Они думали, что ловят преступника. А оказались в ловушке сами. Они думали, что знают правила игры. А Гиббонс играл по своим. Они думали, что защищают друг друга. А теперь не знали, кому можно верить, а кому — нет. Ночь поглотила их, холодная и равнодушная. Где-то в темноте, смеясь, исчезал призрак, оставляя после себя только вопросы, на которые не было ответов. Только страх, который не проходил. Только любовь, которая стала самым опасным оружием в этой войне без правил. Но крылья твои дьяволом даны. И лететь придется до конца. До последнего вздоха. До последней капли крови. До последнего удара сердца, которое, несмотря ни на что, продолжало биться в унисон с её — живое, горячее, отчаянно любящее.