Ангельский обман

Полки библиотеки рода Гоэтии тянулись от пола до сводчатого потолка, и не было ни одного пустого ряда, не заставленного бесценными манускриптами в кожаных переплётах. Когда Столас, сидя за столом из чёрного дерева, шелестел страницами под гулким сводом, их эхо, казалось, нашептывало тайны на языках, существовавших ещё до появления самого Ада. И это привлекало куда больше внимания принца, чем ангел, что стоял в стороне и ждал указаний, не отвлекая хозяина от старого пергамента. Даже светился он не ярче, чем библиотечные свечи, что горели без подсвечников, отбрасывая извивающиеся тени на стены, украшенные астрономическими картами и жуткими загадочными символами. Один из верхних глаз Столаса медленно скользнул вверх, не отрываясь от страницы Гримуара — артефакта ужасающей мощи, подарившего демоническому владыке господство над барьерами между мирами. Коготь, длинный и острый, как бритва, перевернул лист. В воздухе долго висело тягучее молчание, нарушаемое лишь потрескиванием плавающих в воздухе свечей. Наконец, Столас не утерпел и разорвал тишину бархатно-холодным голосом: — Не скучаешь в тени стеллажей, моя золотая пташка? — он всё ещё не смотрел на Мирдала, но угол его клюва дрогнул в чём-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Не требует ли твоя ангельская… доброта… праведного дела для приложения святых сил? Или, может, опять желаешь помочь в моих «душевных делах»? Но сегодня, драгоценный, я озабочен вопросами более… приземлёнными. Видишь ли, — он наконец поднял глаза на Мирдала, белые зрачки уставились на него с ледяной колкостью, а перья шевелюры слегка растопырились, походя на нимб из теней. Коготь Столаса указал на сложную диаграмму в Гримуаре, что изображала переплетение миров, — определённые наглецы наверху начали проявлять опасную осведомленность о дьявольских кознях. Их смертность падает, рождаемость растёт, и все эти души нацелены заполучить своими страданиями Рай. Это недопустимо. Столас встал, и его высокая, поджарая фигура заслонила свет свечей, отбросив длинную, искаженную тень на Мирдала. Он медленно и бесшумно приблизился к нему. Остановившись в шаге, Столас протянул руку, чтобы острым кончиком когтя провести по холодному металлу ошейника Мирдала. Адские символы на этом ошейнике слабо вспыхнули в ответ на прикосновение. — Мне нужна безупречная чистота в обсерватории, — прошипел Гоэтия, его голос стал тише, интимнее и опаснее. — Все линзы, все зеркала… абсолютно всё должно быть безупречным. Космическая пыль — досадная помеха для точных измерений. Ты знаешь, как я ценю точность, — его нижние глаза сузились, а верхние расширились, впериваясь в лицо Мирдала. Коготь всё ещё лежал на ошейнике, передавая едва уловимую вибрацию скрытой мощи. — И сделай это… бесшумно. Если ты нарушишь мой покой, пока я вычисляю оптимальные точки вмешательства в жалкий земной климат… возможно, тебе придётся попросить меня напомнить тебе о последствиях. Он отступил на шаг, его тень отползла, но горящие глаза не отпускали Мирдала ни на мгновение. Столас медленно вернулся к своему креслу и устроился в нем с преувеличенной негой, как коршун, устраивающийся на насесте. Мирдал же принялся за работу, аккуратно обтирая окуляры прецизионной астрономической аппаратуры: — Зачем тебе нужны их страдания? Что эти люди тебе сделали? — да, он нарушил условие работать в тишине, но если лапа дракона дрогнула бы, коготь сбился бы на линзу и оставил бы царапину. — То, что ты — адская злая совушка — не оправдание, ведь сколько сил надо потратить на эти климатические атаки… А ведь они даже не твоя демоническая специализация, о господин астрономии, растений и минералов! В библиотеке вновь стало тихо. Но теперь — очень резко. Даже плавающие свечи перестали покачиваться вверх и вниз, а их пламя вытянулось в неподвижные иглы света. Алые глаза Столаса медленно, с почти механической плавностью, оторвались от Гримуара и уставились на Мирдала. В них не было ни гнева, ни раздражения — лишь морозная, абсолютная пустота. Гоэтия щёлкнул когтями едва слышно, но алые руны на ошейнике Мирдала вспыхнули ослепительно, и тонкий металл сжался. Слегка, но достаточно, чтобы перехватить дыхание, заставить легкие дракона судорожно заработать в поисках воздуха. Всего на мгновение — ровно столько, чтобы напомнить о грани. — О, благодарю за напоминание, пташка. Я чуть не забыл, кто здесь задаёт вопросы, а кто… подметает звездную пыль. Ты спрашиваешь: «зачем»? Как трогательно. Как… по ангельски, — встав из-за стола, Столас сделал шаг вперед, затем ещё один, пока не оказался вплотную к работающему дракону. — Это не месть. Они мне ничего не сделали, золотой мой, как муравьи под сапогом ничего не делают сапогу. Их страдания и смерти для меня только статистика. Каждая душа, сгоревшая в огне их собственной глупости, подогретой моими маленькими… подталкиваниями… это плюс один к населению Ада, плюс один к моему влиянию и плюс к хаосу, который и есть истинная валюта этого мира, — он провёл не царапая, но угрожающе, холодным когтем по тыльной стороне руки Мирдала, ведущей тряпкой по линзе. — Ты смеешь рассуждать о моей специализации? О, милый глупыш. Астрономия — это предвидение. Растения и минералы — ресурсы. А власть… истинная власть лежит в умении перекраивать реальность под себя. Даже такую жалкую, как их мир. Завершая указание, Мирдал молчал, но взглядом лучше слов показывал Столасу своё мнение. Взгляд был не осуждающим, а жалеющим. И эта тихая, ангельская жалость в голубых глазах дракона обожгла гордыню Столаса сильнее божественного света. Рука демона внезапно сжала шею Мирдала чуть выше ошейника, не перекрывая дыхание, но с силой, заставляющей мышцы напрячься. Страшные глаза демонической совы пылали в полумраке: — Ты считаешь, это требует сил? Для меня это разминка. Игра в кости с галактиками. А то, что ты желаешь этому противостоять… хочешь сопротивляться… это лишь добавляет пикантности. Так что вытирай пыль бесшумно, с закрытым ртом. Или я продемонстрирую тебе, насколько глубоко простирается моя специализация в искусстве… мотивации. Ты ведь помнишь, как это бывает увлекательно, да? Из-за отвлекания на заигрывания Гоэтии сложно было не дрожать когтями и сдерживать жаркие выдохи на оптику, но Мирдал всё же справился с порученной ему работой, хотя сильно устал. Ноги подкашивались, а пальцы одеревенели. Ангел утомлённо поклонился Столасу, показывая, что всё готово. Тот сощурился сузив глаза до тонких, пылающих щелей. Столас по-прежнему не видел страха и ненависти. Чёрные длинные пальцы с острыми когтями непроизвольно впились в ткань его темно-красных брюк у бёдер. Столас сглотнул, ощущая знакомое, гнетущее возбуждение, смешанное с бешенством. Этот взгляд… этот проклятый, всепонимающий, жалеющий взгляд был хуже любого бунта. — Безупречно, как всегда, моя золотая пташка, — прошипел Столас. — Ты заслужил… маленькую награду за своё усердие. И за свою… выразительность. — Он сделал легкий, изящный жест рукой. На краю его стола материализовалось маленькое изысканное пирожное: тёмный шоколад, вишня, взбитые сливки. Оно выглядело невероятно аппетитно и совершенно чуждо адской кухне. — Благодарю, владыка, на ночь сладкое вредно. Уступлю лакомство вам, вы такой худенький, — Мирдал, по сути, хотел спать больше, чем есть. — «Худенький»? Ты думаешь, ты видишь что-то во мне? Что-то… жалкое? — голос Столаса сорвался на опасную ноту. — Ты ошибаешься. Ты видишь лишь то, что твоя ангельская сентиментальность хочет увидеть. — Да, я вижу, что у тебя есть могущество, но нет цели. И сколько бы людей не умерло, их трупы твою пустоту не заполнят. А ещё в другой реальности, более настоящей, чем эта, Столас Гоэтия лишён могущества, но у него есть цель, и он отдал всю свою силу ради спасения беса. И почему-то тот Столас счастлив! Тишина стала не просто отсутствием звука, а вакуумом, что высасывал воздух из библиотеки. Плавучие свечи погасли разом, погрузив комнату в кромешный мрак, нарушаемый лишь слабым алым свечением рун на ошейнике Мирдала и четырьмя кляксами адского огня, пылавшими в лицевом диске Столаса. С щелчком оглушительным, почти как от петарды, ошейник сжался с такой силой, что хрустнули кости под ним. Воздух вырвался из легких Мирдала беззвучным спазмом. Но это длилось лишь миг. Прежде чем ангел успел потерять сознание, невидимая сила, грубая и неумолимая, швырнула его через комнату. Мирдал врезался в массивный дубовый стол, опрокинув чернильницу из тёмного и мутного вулканического стекла. Липкая, холодная адская тушь разлилась по пергаментам, залив звёздные карты чёрной жижей. Изящное пирожное было сметено на пол и мгновенно раздавлено невидимым давлением в месиво шоколада, сливок и вишен. Столас мгновенно материализовался над Мирдалом, согнувшись и всё равно нависая над драконом. Его клюв был оскален, от него исходил холод, обжигающий холод абсолютного нуля. Коготь впился Мирдалу в челюсть, заставляя того смотреть в пылающие бездны его глаз. Его шипение было похоже на скрежет льда по стеклу. — ПУСТОТА? — в глазах Столаса на миг мелькнула дикая паника, прежде чем их снова поглотила всепожирающая ярость. — Ты осмелился… — его голос хрипло срывался от бешенства. — Ты, привязанная на поводке пыль, осмелилась судить МОЮ ЦЕЛЬ? Судить МОЕ МОГУЩЕСТВО? Судить МОЮ… — Он запнулся, сжимая челюсть Мирдала так, что кости его затрещали. — ТЫ НИЧЕГО НЕ понимаешь! Ты видишь лишь сладкие бредни своей выродившейся ангельской гнили! Другие реальности?!.. БОЛЕЗНЕННЫЙ БРЕД! Счастлив? ОТДАЛ СИЛУ? Это не счастье. Это ничтожество! Это УРОДСТВО! Он выпрямился, отшвырнув Мирдала в сторону с таким презрением, будто отбрасывал объедок. Его грудь вздымалась часто, перья стояли дыбом. Он был похож на взъерошенную, безумную хищную птицу, застигнутую над неподобающей ей падалью. — СИЛУ не отдают, глупая тварь! — его крик эхом отозвался в каменных стенах. — Ее берут! Ее КУЮТ из страха и боли! Ее ПЬЮТ из черепов тех, кто посмел усомниться! Я НЕ ПУСТОЙ! Я наполнен ВОЛЕЙ! Наполнен ЗНАНИЕМ! Наполнен ВЛАСТЬЮ, которая делает твою жалкую реальность ИГРУШКОЙ! Адские руны на ошейнике Мирдала пылали, как раскаленные угли, но сам ошейник не сжимался больше, ангел и так был еле жив. Столас, прервав истерику и тяжело дыша, поднял дрожащую руку и провел ею по своему лицу, словно стирая следы невидимых слёз. Когда он снова заговорил, его голос был низким, хриплым, и в нем не осталось ничего, кроме ледяной, смертоносной решимости: — Ты хочешь познать мою цель, пыль? Хочешь видеть, чем заполнена моя «пустота»? Твоим страхом. Твоей болью. Твоим сломанным телом и раздавленным духом. Твоим ПОСЛЕДНИМ ВЗДОХОМ, когда я решу, что ты ИСЧЕРПАЛ свою полезность и своё право дышать МОИМ воздухом. А теперь… Подбери эту мерзость с пола, — он кивнул на месиво из пирожного и чернил. — Вытри стол. Приведи в порядок то, что разбил. Исцели это всё, как вы, ангелы, умеете. Используй свою доброту. Покажи мне, как ты заполняешь пустоту… прежде чем я решу заполнить ею тебя. — Есть ли у тебя воля просто остаться одному в библиотеке, отослав меня или убив? — Мирдал на этот раз не играл даже в уборку, подняв осколки телекинезом и выкинув их вместе с крошками и кремом, и провёл рукой по шее и морде, выправляя кости. — Продолжишь меня калечить — я устану себя лечить… неужели тебе было бы приятно, что тебе прислуживает инвалид? Столас замер, даже окаменел. Казалось, даже тени перестали колыхаться на стенах библиотеки. Глаза, доселе пылавшие яростью, потеряли прежнее бешенство — осталась лишь абсолютная, бездонная пустота страшнее любой бури. Щелчка не последовало. Ошейник Мирдала лишь заурчал низкой, зловещей вибрацией, как разъяренный зверь на привязи. Алая аура вокруг него сгустилась, наполняя воздух запахом серы. — О, моя золотая… вещь, — он шагнул к Мирдалу накрывая его своей тенью целиком, — ты не гость и не слуга. Ты — собственность. Ошейник — не просто украшение. Он — акт обладания. Ты принадлежишь мне так же неразрывно, как этот стол, как воздух в этой комнате, как звёзды, чьи имена я перечисляю в Гримуаре. Собственность не отпускают, её используют... или выбрасывают. Ты — сосуд. Пустой сосуд для моей воли, моих прихотей, моего… развлечения. Твоя плоть, твоя суть — это всё не имеет значения. Только твоя полезность и твоя способность… забавлять, — он уколол Мирдала когтем не глубоко, но резко, как укол булавкой. — Я не калечу вещи, Мирдал. Я тестирую их пределы и проверяю прочность. А если сосуд треснет… — он провел когтем по искачеленной челюсти Мирдала, добавляя к ранам тонкую, горящую полосу разреза. — …его выбрасывают. Мёртвый сосуд бесполезен. Но умирающий… о, умирающий сосуд может быть весьма… вдохновляющим. Ты устал лечить? — спросил он мягко, почти ласково. — Как трогательно. Но усталость — роскошь для свободных. Ты же — мой. Ты будешь лечиться. Ты будешь стоять. Ты будешь существовать ровно до того момента, пока я не решу иначе. А если твое тело сломается под грузом моей воли… что ж, я найду применение и осколкам. Столас отвернулся от Мирдала, его длинный хвост плавно скользнул по полу. Он снова уселся за стол перед новосозданной чернильницей. Его перья разгладились, поза вновь стала безупречной, только лишь едва заметное напряжение в плечах выдавало бурю: — А теперь замолчи и исчезни из моего поля зрения. Но не из пределов слышимости. Если мне понадобится твоя… доброта… я позову. И ты явишься, целый или в осколках — в зависимости от того, захочешь ли ты поступать по-скучному и сопротивляться моей воле. Он открыл Гримуар одним взглядом. Страницы перевернулись сами, с шелестом, похожим на вздох мертвых миров. Он не смотрел на Мирдала, а тот ушёл тихо и с большой охотой. А библиотека погрузилась в гнетущую тишину после ухода Мирдала. Только потрескивание вновь зажженных плавающих свечей нарушало мертвую тишину. Ладони Столаса неподвижно лежали на страницах Гримуара, но принц не видел сложных диаграмм переплетения миров или звездных карт. Глаза демона были устремлены в пустоту перед собой, в ту самую пустоту, о которой так дерзко говорил мохнатый дракон. Внутри бушевал хаос, странный и неприятный. Гнев, конечно, некуда не делся — холодный, липкий осадок на дне его существа. Но он был приглушен чем-то другим. Опустошением? Раздражением, которое не находило выхода? Той самой… пустотой? Нет! Столас отшвырнул эту мысль, как гадкую тварь. Он был наполнен волей! Властью! Но почему тогда цифры смертности на Земле, которые он пытался анализировать, казались вдруг такими мелкими, такими… бессмысленными? Почему фраза «трупы твою пустоту не заполнят» звенела в его черепе навязчивым, отравляющим эхом? Он сглотнул, ощущая странную сухость в горле. Его взгляд скользнул на дверь, через которую ушёл Мирдал. Столас выжал из него последние соки и в физическом, и в моральном плане. Но вместо ожидаемого удовлетворения, сладости триумфа над сломленным врагом, он чувствовал лишь собственную усталость. И раздражение на самого себя за эту слабость. За сопутствующую ей… неэффективность. Столас резко встал. Его тень метнулась по полкам. Он не мог сидеть здесь. Не мог смотреть на эти проклятые страницы. Ему нужно было… проверить свою собственность. Убедиться, что она цела. Что она все еще его. Что она не испарилась в ту самую призрачную «другую реальность». Он не пошел по коридорам, а сразу свернул пространство. Один шаг — и он стоял на пороге спальни Мирдала. Дверь была приоткрыта. Столас замер в проеме, сливаясь с тенями коридора. Комната была роскошна. Высокие своды, напоминавшие небесные купола, стены, переливающиеся перламутром, воздух, напоенный тонким ароматом фруктов. Но это была клетка, обитая бархатом. И в центре этой клетки, на огромной кровати с белоснежным покрывалом, лежал Мирдал. Его золотистый мех и волосы растрепались на подушке, образуя нимб света в темноте, а крылья были бессильно раскинуты, длинный хвост свисал с края кровати. Морда, выразительная и добрая, сейчас было расслаблена и почти по-детски беззащитна, только взлохмоченные шерсть и грива выдавали крайнюю степень усталости. На его шее и морде через мех четко выделялись темно-багровые следы от снятого ошейника и когтей Столаса. Следы, которые ангел не стал или не успел полностью исцелить. Гоэтия поражался абсолютному, безмятежное спокойствию, окутавшему ангела вопреки боли и унижению. Это спокойствие бесило сильнее, чем любое неповиновение. Как он смел спать так мирно, так глубоко, после того, как бросил вызов принцу? После того, как назвал его… пустым? «Неужели я всё ещё выгляжу настолько… безопасным?» — подумалось Столасу. Он подошел к кровати, осматривая раны. Он знал, какая сила скрыта под ними. Знал и то, что после всей боли и вопреки ей Мирдал спал как младенец. Или ангел с чистой совестью. Или как убитый. Длинный, острый коготь повис в воздухе над беззащитным горлом. Затем, почти против воли владельца, палец опустился и… легонько, едва касаясь, поправил сползшее одеяло, прикрыв плечо ангела. Движение было резким и неловким, как будто Столас боялся обжечься. Ангел лишь глубже вздохнул во сне и повернулся на бок, подтянув колени к груди. Столас яростно этому покою завидовал, в нём бушевала обида и досада и на Мирдала, и на самого себя. Хотелось тут же разорвать это одеяло, которое он сам только что заботливо накидывал, но Гоэтия просто завис ещё на несколько мгновений. Потом резко развернулся и вышел в коридор, запер дверь в спальню Мирдала снаружи щелчком пальцев и вспышкой адской энергии — хотя бы так захватывая его себе. Вернувшись в свою библиотеку, ко звездным картам и расчетам смертности, Столас уселся в кресло. Гримуар лежал перед ним открытым, но демон не видел страниц, только до сих пор висевшее перед глазами спокойное лицо спящего ангела. И раны на его шее. И слышал в тишине собственной души навязчивый шепот: «Завтра». На этом вся сцена растворяется, как утренний туман, или даже скорее чернильное пятно в воде, учитывая её мрачность. Библиотека, спальня — всё исчезает. Вместо этого мы видим уютную гостиную в стиле ар-деко, одну из комнат Облачной Цитадели Мирдала. На роскошном диване из перламутрового шелка сидит настоящий Столас — всё ещё элегантный принц Гоэтия, но уже давно лишённый титула официально. Его четыре глаза широко раскрыты в шоке, перья слегка взъерошены, а длинные пальцы дрожат, сжимая фарфоровую чашку с дымящимся какао. На соседнем диване устроился Мирдал — без ошейника и даже без ран, его золотой мех мягко светится. На заднем плане, тенью на фоне мягкого света ламп, копается в мини-баре Блитц. Столас, (чуть хриплым голосом, отставляя чашку, чтобы не расплескать): Милостивые небеса, драгоценный… Это было… преображающе. И ужасающе правдоподобно. (Проводит когтями по лицу, словно пытаясь стереть остатки той ледяной маски, которую сам на себя надел). Тот… я… он был настоящим монстром. Холодным, пустым… как та новая чернильница взамен разбитой. Мирдал, (наклоняя голову, его голос мягкий, но с оттенком усталости от пережитого погружения): Цель и была показать твою тень, Гоэтия. Кем бы ты стал, если бы во всём брал пример с отца своего, короля Паймона. Тебя толкали на путь, где власть — единственная валюта, а любовь — слабость. Столас, (вздрагивая при упоминании отца): И ты преуспел, солнышко моё. Преуспел СЛИШКОМ хорошо. Видеть себя таким… слышать эти слова… «Собственность. Сосуд. Выброшу»… (сжимается). Будто я заглянул в кривое зеркало и увидел в отражении самое дно Ада. Но наиболее страшное в этом то… (делая паузу, смотрит в сторону, вдаль) что я узнавал логику. Ту извращенную, больную логику власти ради власти, которую мне и в самом деле пытался привить отец в своём понимании заботы о наследнике. Ту пустоту, которую он сам пытался заполнить чужими страданиями. И мысль, что я мог бы… (не договаривает, содрогаясь). Блитц, (выныривая из тени с бутылкой дешевого адского вина, беззлобно фыркает с грубым выражением беспокойства): Пернач, твою батюшку, да ты весь трясешься! Мирдал, сосут твои терапевтические ролевые игрища! Смотри, до чего довёл принца. (Плюхается на диван рядом со Столасом, нарочито небрежно кладя руку ему на колено). Столас, (машинально накрывая руку Блитца своей, аккуратно обхватывая пальцы импа): Нет, Блитци… Мирдал был прав. Это было… необходимо. Жестоко, как хирургический нож, но необходимо. (Поворачивается к Мирдалу, его взгляд становится пронзительным, но уже без той ледяной пустоты). Ты хотел показать мне, кем я мог стать. Чего от меня... ожидали. Чтобы я понял, что оно не моё, и больше себя не винил за чужой путь, по которому я не пошёл.