Дыши

      Пожалуй, пить пять бутылок «огневиски» в честь открытия «магического» бара Блейза Забини было самой главной ошибкой Драко Малфоя. Хотя нет, не главной. Главной было его рождение: геем, увы, рождается не каждый Малфой. Но, к несчастью, Драко не страдает суицидальными наклонностями и никто род Малфоев от этой срамоты не спасёт. Если, конечно, Драко не найдёт способа спастись от фамилии Малфой.       Вообще, нельзя сказать, что не будь Драко, то кто-то бы стал горевать. «В целом» или «долго»: Драко еще не определился. Возможно, конечно, горевали бы его друзья, Панси и Забини. Но и это вряд ли. Вероятно, благодаря напиткам из «магического» бара, друзья бы быстро забыли его после поминок.       Потому что, чёрт возьми, напитки настолько «волшебные». (Если бы у Драко хватило сил — он бы съязвил.) После них абсолютно ничего нельзя вспомнить, и такая пустыня Сахара во рту — впервые.       Вот именно поэтому Драко абсолютно не помнит, как в его кровати оказался какой-то парень.       Может, это все галлюцинации? Ну, порой Драко Люциус Малфой начинает бредить — особенно если перепьёт. Да так, что голова начнет раскалываться.       Может, это не парень вовсе, а просто раскаленный разум напридумывает то, чего не хватает? Уж больно красивым парень выглядит… если судить по оголенным частям тела.       Шок быстро сменяется интересом.       Драко метается между желанием встать и осушить графин с водой, который точно должен стоять на кухне, и нуждой разглядеть парня в своей кровати внимательнее. И нет, Драко ничего не путает, именно это – нужда. Взгляд скользит по поджарым косточкам таза, ямочкам поясницы, ложбинке между ягодиц, которые слегка выглядывают из-под шелкового одеяла. Парень лежит на животе, отчего лицо сложно разглядеть. Глаза цепляются за красные разводы по телу, царапины на спине. Драко чувствует, как уши и щеки начинают гореть, но он быстро стряхивает это ощущение. Смотрит на чужака вновь, но тайком, будто рассматривает наизусть выученные штукатурные катушки на стене. На голове парня гнездо из темных коротких курчавых волос, но осталось несколько слипнувшихся гелем прядей. Пусть это и отталкивает прилежного и статного парня, как Драко, к несчастью, Малфой, но в целом парень выглядит хорошо.       На скромный взгляд ценителя мужских тел — выше ожидаемого.       Однако в воспаленной голове возникает колкая мысль: если у этого парня царапины на плечах, то… неужто этот незнакомец был сверху?!       Драко Малфой – статный человек, наследник Малфой, аристократ, пусть в наше время это уже неактуально. Но, проще говоря, он – умный человек, с хорошими манерами и воспитанием. Именно поэтому он не может оказаться снизу. Не может. Точка.       Нарцисса, после вынужденного каминг-аута Драко, дала свое благословение, но провела профилактическую беседу. И эта беседа была о том, что нижняя позиция 1) не под стать Малфоям, 2) может быть болезненной. Во всех смыслах.       Не дай бог Драко был снизу!       На секунду задумывается и, будто бы прислушивается внутрь себя. Тело податливо отвечает: никакой боли. Вздрагивает от мысли, что «пронесло», и тихонько вздыхает, только сейчас понимая, что до этого он не дышал. Прикрывая глаза, – голова по-прежнему болит от похмелья, и держать глаза открытыми – сущий ад, – Драко пытается не загнать себя в бо́льшую тревожность, чем есть у него обычно.       Если бы Драко не родился, он бы сейчас не лежал в собственной постели с черт знает кем — и не думал бы, что с этим делать. Разбудить этого парня и сказать: «Эм, бедолага, прости, но эта ночь – ошибка, этого быть не должно было». Так, что ли?! Или следует спросить, кто он, черт возьми? Пытаться вспомнить, был ли на банкете открытия бара вообще этот человек – дохлый номер, только голова сгорит. Или сразу мозг, как и оставшиеся нервные клетки. Если они ещё есть.       Драко замечает, что руки начинают подрагивать, как от холода. Пальцы немного коченеют, совсем кончики. Кажется, это до сих пор побочные эффекты от чудодейственного волшебного «огневиски». Но, чувствуя поднимающуюся панику, Драко понимает: лишь отчасти. «Дыши», – напоминает себе Драко, принимаясь холодными руками растирать лицо. Вдох-выдох,       Поднимает воспаленные глаза на стену; они растеряно скользят по постерам с Джонни Деппом, быстро доходят до окна, замечая, что на улице не так уж и светло. Сейчас примерно полшестого. Обычно в это время Драко поднимается на пробежку. Вдох-выдох,       А это значит, что…       — Тррр, тррр!!! – ударяет по больной голове ненавистный трезвон будильника. Драко дергается, выплывая из пелены разума. Тело, лежащее рядом, подрывается и шипит. И тут до Драко доходит: это его коллега, Теодор Нотт.       Какой же пиздец.       Эта же мысль читается в голубых глазах-блюдцах напротив серых. Хоть в чем-то они сошлись, уже хорошо.       Драко думает, а не взвыть ли? Хуже уже не будет.       Теодор – настоящий гетеросексуальный парень во всей компании, где работает Драко. Или уже можно сказать, что в бывшей компании? У Теодора Нотта есть невестка, имя которой Драко либо не помнит ввиду выпитого алкоголя, либо в целом знать не знает. Или она уже жена?       В любом случае, эта ситуация – тотальный пиздец.       Теодор, вылупивший глаза, промаргивается. Драко это замечает и криво усмехается: не повезло, парень, я тоже думал, что это галлюцинации. Увы, нет. После лицо Нотта сереет, бледнеет, а после зеленеет. Драко зажмуривается, пока абстрагированный слух еле-еле улавливает звуки бурлящей рвоты, льющиеся прямо на шелковые простыни. Интересно, это потому что заядлый женатый натурал переспал с геем, или это отголоски похмелья? Хотя, может, Теодора рвет из-за того, что этим геем оказался Драко Малфой. Драко казалось, что ситуация не может быть хуже. Открывать глаза – страшно, есть риск увидеть брезгливость на лице Теодора и рвоту. И тогда Драко попадет под действие цепной реакции, отчего его желудок вывернет вслед за коллегой. По работе, постели и рвоте, видимо.       Но Драко ведь не такой трус, да? Он, зажмурившись, дергает головой в противоположную от Теодора сторону, и только тогда открывает глаза. Периферией ловит, как потерянно остается сидеть на кровати Теодор, но мыслями не цепляется, отгоняет, как назойливую муху. Шарит взглядом по полу, выискивая одежду. Находит рубашку с парой оторванных пуговиц, смутно припоминая, ему ли она принадлежит. Встаёт с кровати, пошатываясь от похмелья. Не заботясь о собственной наготе, подбирает с пола чью-то рубашку, наспех накидывает её и направляется к выходу из спальни. И только перед самой дверью поворачивает голову за спину, нечетко видя заблеванного Теодора. Пару раз хлопает сухими губами, судорожно проводит по ним языком, на манер наркомана.       — Ванная там. Я – первым. – невнятно выдавливает из себя Драко, бегая глазами по комнате, стараясь не задерживаться на Теодоре. Последний слог Драко проглатывает, зажевывает. Желудок скручивает спазмом, и Драко начинает ощущать, как по пищеводу наверх поднимаются желчные, желто-зеленые сгустки рвоты, вперемешку со вчерашней выпивкой и закуской. Драко одной рукой нашаривает ручку, судорожно ее дергая, а вторую кулаком прикладывает ко рту. Драко сносит плечами все стены и врывается в туалет, как горе-самоубийца от передоза таблеток. И в этот же момент его желудок опустошается. Тощие колени начинают трястись, и Драко без сил рухает на пол, совершенно не чувствуя боли. Склоняет голову, выблевывая, по ощущениям, не только вчерашний банкет, но и внутренние органы. Еще чуть-чуть и рвать начнет чернющей магмой из крови. Не смотрит, иначе станет хуже.       Входная дверь хлопает.       В голове всего две мысли: «дыши» и «он убрал за собой с кровати?». Вдох-выдох,       Сознание медленно утекает, а по стенкам трахеи перестает стекать слизь. В горле засуха со следами серного дождя.       В ушах дверной хлопок повторяется из раза в раз. Держаться за сознание начинает все сложнее. Вдох-выдох,       Шума больше нет. Сознания – тоже. Дыши, помнишь?       Интересно, он убрал за собой?

***

      Возможно, что Блейзовский «огневиски» не просто сшибает память после распития, а напрочь удаляет такую функцию. Прямо сейчас Драко стоит перед большими дверями из черного лакированного дерева, на которых висит длинная золотистая табличка «директор Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор». Кажется, будто Драко – провинившийся дракой школьник, которого отправили в кабинет директора школы. Школьник, которому уже порядком двадцать шесть лет. Тут по шуткам не вызывают.       Тревожность отзывается в кончике пальцев рук и ног. Руки, невзирая на довольно-таки теплую весеннюю погоду за окном, покрываются мурашками от холода. Приходится сильнее вцепиться в свернутое на руке пальто. Сердце бухает где-то в горле, перекрывая кислород. Галстук придушивает. Драко прокашливается, обратно в грудную клетку сердце проглатывая, и теперь оно стуком отдается в ушах, как счетчик на бомбе. Дыши – напоминает он себе отчего-то серьезным голосом Грейнджер из приемной, поправляющей на переносице квадратные очки.       Драко сжимает затвердевшую правую руку в кулак и три раза стучит в дверь. Слышит хмыкающее «войдите», и, сжавшись, заходит внутрь.       Кабинет директора компании все такой же, каким Драко помнит его три года назад: пахнущий старостью, горячим шоколадом и сахарным лимонным мармеладом. И, конечно, птичьими перьями. Ярко-красный попугай на жердочке в клетке запищал, забился, будто пытаясь вылететь. Три года назад Драко только-только выпустился с Оксфордского университета и получил всевозможные заявки на работу. Первой, конечно, как Дамоклов меч, висела вакансия заместителя директора в компанию отца. Она была первой, ровно как и в отказе. Второй была эта шарашкина кантора с великолепным кисло-сладким запахом в старом помещении. Повезло хоть, что этот старый маразматик деньги тратит просто на сладости и плохо пахнущих животных, нежели на свой собственный кабинет. Иначе, - вспомнилась позолоченная табличка на двери, - компания бы быстро разорилась. Сахар, все же, не как золото стоит.       Большое пошарпанное кресло скрепит, поворачиваясь к Драко лицом. Старое полное лицо директора выдает лихорадочный блеск, и Драко, стоя на ковре, презрительно оглядывает заставленный сладостями гигантский темный стол. Директор кивает головой в сторону кресла напротив, но Драко не садится. В углу по-прежнему орет попугай, нервируя. Живот скручивает. Сжимает пальто сильнее, оставляя темные следы на ворсинках велюра.       — Горячий шоколад? – предлагает директор, добродушно указывая на кружку рукой. Драко морщится, на кончике языка ощущая приторные кусочки сахара, содержащиеся в этом «шоколаде».       — Нет, спасибо, – выдавливает из себя Драко чересчур надменно, совершенно не чувствуя себя таким. А потом, внезапно, добавляет: — много сахара вредно для здоровья.       И хмурится. Директор же посмеивается и хитро смотрит поверх очков. Губы улыбаются, а глаза – совершенно нет: смотрят недобро, пробирая страхом сквозь сухожилия, касаясь костей. Драко, ощущая неприятный холод, защищается: «манипулятор старый». Но виду не подает, и даже мерзкие крики из клетки не разрушают его маскировку. Дыши – кричит разъяренный попугай, взмахивая цветастыми крыльями.       Директор перестает смотреть, отвлекаясь на кружку горячего шоколада. Будем честны, что в нем шоколада столько же, сколько в Драко натуральности. Сплошной сахар. Тот катает свободной рукой ручку, отчего редкие бумаги на столе шуршат. Драко чувствует дрожь в икрах, но продолжает упрямо держаться на ватных ногах, рискуя свалится прямо на ворс пушистого ковра. Скажи, скажи уже.       Вздыхает тяжело, и Драко чувствует, как что-то внутри него ломается. Надрывается, как кожа при открытом переломе, заливая ярко-красной кровью все вокруг. И тут резко кровь всхлипывает, громко чирикая.       — Освободите свое рабочее место к двум часам, – спокойно произносит директор, поглядывая на часы. Полпервого. Драко дергается, и мокрый попугай перестает чудиться, — и передайте ключи мисс Грейнджер.       — Да, сэр, – спустя недолгое молчание отзывается Драко. Смотрит под ноги, когда выходит из кабинета, и в дверях сталкивается с кем-то. Этот кто-то гнусаво рыкает, но Драко не обращает внимания. Не извиняется. Не видит, не слышит.       В ушах булькает, а голова начинает гореть. Кто-то сделал из его тела горячую кастрюлю с кипящей водой. Драко обжигается. На ватных ногах он кое-как добирается до рабочего места, бросая пальто на спинку кресла. Хватает какую-то коробку с ксерокса, и, не различая, сбрасывает одним движениям вещи со стола. Что-то сыпется мимо коробки. Какие-то коллеги в отделе мешкаются, трясутся у окна, нервно на Драко поглядывают. Тот не знает, направлены ли их шепотки в его сторону. Он это чувствует. Чувствует как второй слой кожи, мерзкий, жирный и шелушащийся. Кожа местами пузыриться, лопается, обливая Драко гноем. Водоворот смазанных лиц, сладкого запаха разложения и громкого шепота затягивает, что Драко не сразу соображает, что какой-то веснушчатый недоумок хлопает его по плечу, протягивая упавший карандаш.       Да вы издеваетесь.       — Уизел, – злостно выдавливает, как уплотненный краснущий прыщ на спине, и ежится. Драко выдергивает карандаш, забрасывая его в полную неряшливую коробку. Снова на руку вешает измученное нервными руками пальто. И, надменно вздернув подбородок, поднимает коробку обеими руками и уходит, не оборачиваясь на свое рабочее место.       Бывшее рабочее место.       Идет, спиной чувствуя сочувствующие взгляды. Кто-то помогает нажать кнопку вызова лифта, а потом показательно двери придерживает. Драко даже не кивает, не благодарит. За жалость не благодарят. Жалость у Драко в семье принято топить, топтать, заглушать. Никак не благодарить.              Драко умещается среди бывших коллег с коробкой на руках в углу зеркального лифта, поясницей упираясь в холодные поручни. Перехватывает поудобнее: коробку под мышку сует, уголком колючим в бедро впиваясь. Руку свободную тянет, чтобы первый этаж набрать, как кто-то в заполненном лифте его опережает. Драко остается только беспомощно наблюдать, как жилистая бледная рука с серебряным кольцом пропадает среди чужих тел. Руки неприятно потеют. По загривку тянутся холодные потовые капли, попадая за шиворот. Охота если не выскочить из лифта, то хотя бы смахнуть мерзкую влагу. Но в руках чертова коробка со всеми его скудными пожитками. Драко цепляется глазами за красный карандаш, успевший изрядно испортить ему жизнь. Стоило бросить этот карандаш в лицо Уизелу.       Когда двери лифта разъезжаются, Драко первым бросается на выход, пробираясь из угла локтями. Кто-то эйкает, но шум быстро затихает. Драко несется по коридору, а перед глазами руки. Руки с кольцом. Руки, за которую хватался пьяный Драко в ту ночь. Галлюцинаторной руки, с каждой секундой сильнее сжимающей худую бледную шею Драко. Такого не было – напоминает он себе. Просто дыши – глумится красный карандаш, подпрыгивающий из полной коробки.       Драко спотыкается, с грохотом роняя коробку и пальто. Цыкает раздраженно, нервно, и ниц падает вслед, руками сгребая бумаги и канцелярию. Руки первым делом нашаривают бесячий карандаш.              — Прости, – пищит кто-то затравленно. Пальцы от напряжения белеют, а карандаш хрустит, ломаясь пополам. Однако говорить продолжают, но это проходит вскользь, не оставаясь в ушах. Драко замечает, как сильные руки покрываются выпуклыми венами. Глаза цепляются за пару шрамов на лицевой стороне ладоней, когда они протягивают аккуратную стопку бумаг. Сердце размашисто ударяет, напоминая, наконец, где и почему Драко находится. Осторожно его спрашивают: — ты в порядке?       И документами немного потрясывая, возвращая к ним внимание. Драко стискивает зубы, рукой неосторожно заезжая по чужой. Скомкав бумаги, пихает их в коробку к остальным, а сверху приминает тканью пальто. Обломки карандаша валятся на пол. Драко вскакивает на ноги, хватая резко потяжелевшую в этот момент коробку, и действие выходит так неестественно, не по-малфоевски, что тот даже замирает. Видел бы его отец сейчас. Незнакомец поднимается следом, но осторожно, будто более быстрое действие напугает Драко.       Всё бесит. Все бесят. Он что, приторно-сахарный, как лимонный мармелад директора, что возле него дышать нужно спокойно?!       Драко чувствует, как уши злостно краснеют. Злость покрывает страх. Хочется топнуть ногой, побросать вещи, да не просто на пол, а на всех собравшихся здесь людей. Драко чувствует затылком, как некомпетентные сотрудники палятся на него. Незнакомец же не смотрит, взгляд отводит, отчего Драко перестает бояться. И сам смотрит, сам пялится, наконец себе позволяя. Раз другим можно, то почему ему нельзя? Смотрит на волосатое гнездо, на растянутую неформальную футболку и потертые, заляпанные чем-то джинсы и кроссовки. На нелепые очки на таком же нелепом лице. Тот меньше Драко на добрые пару дюймов. Драко впервые за день, – да что уж, за неделю, – чувствует какое-то правильное превосходство. Однако оно быстро улетучивается, когда коробку варварски выдирают из тощих рук.       Драко хлопает ртом, но в ответ получает смешок: — Шевелись, – и говорит так просто, мягко, без тени сочувствия и жалости. Руки потеют.       И Драко идет, словно зачарованный.       Шепотки, ударяющиеся в спину, перестают перехватывать внимание и нервировать корку мозг. Драко укладкой наблюдает, как его спаситель легко несет полную коробку, умудряясь кивать каждому проходящему мимо сотруднику. Драко немного сжимается: колотящий холод пропадает.              Останавливаясь в вестибюле, Драко совершает вопиющий поступок: хватает чужое плечо. Давит, под пальцами ощущая теплую кожу и сильные мышцы. Тот дергается, но послушно оборачивается, поднимая на Драко глаза. Невероятно красивые. Вдох-выдох,       Драко прокашливается:       — Ээм, – неловко начинает, неправильно, неестественно, не зная, как продолжить. Тот смотрит, глаза свои лупит, и Драко проглатывает несвойственное себе: — подожди.       И, сгорая от внезапного смущения, копается в коробке, на долю секунды задерживаясь руками на велюре. За ним внимательно следят, не скрывая любопытства. Драко на самом дне, среди комков документов, находит прохладный, отрезвляющий ключ. По запястьям, скрытым рукавами белой рубашки, пробегают мурашки.       Драко сжимает ключ в кулаке, на каблуках сворачивая к приемной. Сзади что-то говорят, но Драко уже не слышит. Проскакивая за каким-то сотрудником вне очереди, Драко стучит по столу, привлекая внимание Грейнджер. Та, не отвлекаясь от своего нудного перелистывания бумаг, язвительно произносит:       — Гарри, я же сказала… – и оборачивается, грозно глазами из-под очков сверкая. И на дне глаз есть что-то такое, что Драко описать не может.       А потом она быстро тушуется, замечая совсем не Гарри, а ошарашенный взгляд Драко. Он никогда такой ее не видел. Нет, Грейнджер всегда его пугала, но он впервые видит то, как ее глаза смеются. Обычно она такая… заучка.       — Ой, прости, Малфой, – быстро исправляется она, покрываясь пунцовой краской. И смотрит за спину Драко, сквозь него, но взгляд снова приобретает серьезность. Сзади хохочат, и Драко чувствует себя странно.       Он возвращает себе лицо, невозмутимо протягивая ключ по столу. И слишком резко отдергивает от него руку.       Грейнджер кивает, делая пометку в блокноте, и снова на него, а потом назад. Потом произносит громко, привлекая внимание других сотрудников в вестибюле:       — Гарри Джеймс Поттер, – раскатывает громом, только руки в бока не упирает, — поговорим сегодня за ланчем.       Драко оборачивается и наблюдает, как тот, перехватывая коробку, хихикает:       — Как скажешь, Миона.       А потом Грейнджер дежурно обращается к Драко. Тот смотрит на нее вновь, не понимая, что он видит.       — Спасибо за ключ, доброго дня.       В глазах плещется мягкость.       Что-то больно бьет под дых, и Драко считает про себя: Вдох-выдох,       Выходя с Гарри на парковку перед компанией, Драко ловит такси. Он выбирал себе квартиру возле офиса, но прямо сейчас ноги отказываются проходить пару кварталов. Дует неприятный промозглый весенний ветер, противно холодя шею. Драко ежится, с коробки стягивает мягкое пальто и в него кутается. Пальцами темные ворсинки приглаживает.       Поглядывает на Гарри, незаметно совсем, и думает: как ему в такой одежде не холодно? На солнце тепло, но от их офиса гигантская тень падает, создавая вокруг замерзшие лужи. Зубы начинают немного стучать. Драко сжимает комок ткани мягкого пальто.       Подъезжает маленькое нескладное такси, отчего Драко немного тушуется. Конечно, он обычно не такое берет, но разве сейчас в этом есть смысл? Последнее, о чем он думает – так это ловить другое. В маленький багажник Гарри ставит коробку, а Драко неловко садится на задние сидение такси, чуть не стукаясь головой.       А потом заставляет себя не смотреть махающему ему вслед Гарри. Не получается, и, отъезжая, глаза его предают: нервно пялятся из тонированного стекла. Тот топчется еще немного у выхода, провожая его, а потом возвращается внутрь, в карманы джинсов наверняка замерзшие руки пряча.       Драко старается дышать.

***

      Бросив коробку на пуфик у входа, Драко прикасается лбом к холодной двери. Непослушными руками проворачивает ключ, ртом ловит выпрыгивающее мокрое сердце. На ходу сбрасывает на пол пальто и обувь, немного наследив на ковре. Велюр пачкается в оттаявшей грязи.       Шатаясь, по стенке ползет на кухню. Подушечками пальцев проезжается по штукатурке: какие-то капельки мягко облизывают его тонкую кожу, какие-то оставляют слегка кровоточащие царапины.       Часы где-то над головой тикают.       Перед аркой кухни останавливается, слепо нашаривая выключатель в темноте несолнечной стороны квартиры. Попасть с первого раза не выходит: пальцы не слушаются, деревенеют. Драко чувствует раскаляющуюся внутри себя злость. На выключатель, на солнце, которое огибает окна его кухни, на Теодора Нотта, на манипулятора-старика, на заучку Грейнджер со своей никому не нужной «скрытой» жалостью, на лучезарного Гарри Поттера, испортившего остатки самообладания Драко. На отца. На самого себя. Щелк-щелк,       Драко психует, когда лампочка на кухне пару раз выключается и включается. Деревянная рука сама сжимается в кулак, ударяя по выключателю в последний раз. Лампочка на потолке миролюбиво загорается, а через секунду гаснет.       Перегорела.       Драко стискивает зубы: заходить на кухню перехотелось. Но надо – поддакивает отец в голове. Его воспитали так. Не хочешь, но надо. Он вздыхает, тяжелыми ногами перебирая. Останавливается у стола с тарелкой фруктов. Не смотрит на свежие зеленые яблоки, даже руку привычно к плоду не тянет. Взглядом темную кухню окидывает, победно цепляясь за графин с водой у висячих на крючке разделочных досок. Стоит отдернуть темные шторы, постараться хоть немного света впустить, но сил нет.       Стол огибает, останавливаясь у полок и шкафчиков. Кружку пузатую достает и ставит ее с громким стуком о мраморное покрытие кухонной гарнитуры. Та жалобно дрожит, опасаясь развалиться. Драко графин хватает одной рукой, как обычно, но чувствует сильную слабость: не удерживает, воду расплескивая. Приходится подхватить второй рукой, но все равно немного потрясывает. Вода журчит, с готовностью приземляясь в кружку. Драко щурится, пытаясь в тенистом помещении разглядеть, сколько льет. Не получается: глаза не привыкли. Драко замирает, прислушиваясь. Со слухом у него ведь проблем нет?       Тишины нет, и Драко чувствует облегчение. Настенные часы из коридора отзываются громким тиканьем в голове. Вода перестает журчать, а руки - дрожать.       Он непонимающе отдергивает одну руку от кувшина и нашаривает кружку. Пальцами касается чего-то мокрого. Живого.       По ноге стекает черная кровь, пачкая чистый пол и белые носки. Драко пугается, дергается, кружку переворачивая. Из кружки тянется липкая кровяная слизь, взвывая. Драко недоверчиво смотрит на пустой кувшин.       Воду пролил.       — Черт, – спохватывается, кувшин в раковину ставит. Пузатая кружка летит следом. Под ноги смотрит, хлюпая мокрыми носками.       В голове отец причитает:       — Мужчина должен носить черные носки, – холод поднимает короткие волосы на затылке. Драко выбегает из кухни, но поскальзывается. Падая, хватает опору в коридоре – книжный шкаф. Отец вещает: — это этикет. Ты хочешь сказать, что мы тебя неподобающе воспитали?       Падают несколько старых книг, страницами рассыпаясь по полу. Они приземляются в оставленные носками лужи, прилипая. Драко скатывается, шкаф пошатывая, а под мокрые ноги валится фоторамка. Маленькое стеклышко разбивается, вырывая из рамы семейную фотографию.       Отец с фотографии смотрит неодобрительно, сжимая маленькое плечико одиннадцатилетнего Драко.       Драко сглатывает плотную противную слюну, резко вскакивая. Он перепрыгивает фотографию, несясь по коридору дальше. А тот в его маленькой квартире все не заканчивается. Голос гневно нарастает, делая из Драко маленького напуганного ребенка:       — Драко, – фальшивые ласковые нотки заставляют задыхаться. Драко скручивает. Он бежит, бежит, плечами сбивая висячие картины на стенах. Те падают, заливая пол стеклянными осколками. Фальшивой нежности становится все больше, пропитывая ядом: — мы плохие родители, да.       Тот говорит с ним по-детски, используя слова, которые Драко никогда в жизни не хотел услышать в детстве.       Драко хватается за дверную ручку, чуть не вырывая ее из двери. Ноги в холодных мокрых носках разъезжаются. Он наваливается на дверь плечом, выбивая язычок двери. Дверь распахивается, и Драко влетает, сразу же падая на колени. Ноги перестают держать. Дорогие брюки мнутся, а где-то ткань белеет, протираясь.       Но сейчас плевать – уверяет себя Драко, затылком прикрывая дверь и отгораживаясь от читающего нотации отца с фотографии в коридоре.       Драко стягивает носки, бросая их у двери. Прикрывает глаза, слыша только настенное тиканье. За окном щебечет птица. Он поднимается, дверь пытаясь закрыть плотнее. Выбитый язычок щелкает. Щелк-щелк,       Драко бросает это дело. Стягивает с шеи удавку-галстук, бросая на пол. Потом пожалеет об этом, он всегда жалеет. Но это будет потом. Сейчас нет сил. Будь его воля – он бы сам упал на пол, покрытый белым круглым ковром. Не доползал бы до кровати, лежал так. Смотрел в потолок, считая трещины.       Драко вздрагивает, чувствуя разряд холода. Голые стопы жмутся, и Драко запускает пальцы в ворс ковра. Тот влажнеет, забирая всю влагу с ног. Драко беззвучно стонет, когда тело начинает слушаться. Вздыхает, и лицом падает в застеленную кровать.       Часы в коридоре щелкают, оповещая о полном круге: Щелк-щелк,       Дышать становится проще.