Just another product of today

      Кодоку совсем не одинок — наоборот, как он всегда говорил, он ненавидит взгляды в свою сторону и готов бежать от каждого, кто к чему приблизится. Это началось с самого детства, когда игры со сверстниками ему уже не были интересны, а взрослые, наоборот, не были заинтересованы в нём, ведь он пока ещё ничего не понимает.       Кодоку всегда сидел за четвёртой партой около окна, подолгу в него смотрел, ожидая, что что-то случится и раззадорит его. Может быть, поднимет настроение, а может, даже соблагоизволит даровать ему желание жить. Однако в окне помимо облаков никогда ничего не случалось.       С Кодоку никто не хотел сидеть рядом — не то это его угрюмый вид всех так отпугивал, не то его саркастичные замечания «под нос» во время урока или перекуса, не то общий неряшливый вид. В Кодоку было очень много черт, которые нельзя было любить, и он прекрасно это осознавал.       Кодоку и сам навряд ли кого-то любил, ну, может, помимо своих младших братьев и сестры, потому что не собирался здесь оставаться. Ему не казалось, что жизнь — это дар, или, что ещё хуже, что её обязательно надо прожить во благо. В этом мире, где «благо» заключалось в отсутствии лишних вопросов, а высшая цель — в безотказном выполнении приказов сверху, места ему и его жалкому существованию не было. И поэтому Кодоку ненавидел людей и их неумение осознать жизнь.       Он предполагал, что ему никогда не удастся дожить больше, чем до двадцати пяти, что однажды его терпение рухнет, как гротескно возвышающийся на столе карточный замок, и полетит к чертям вместе с его душой. Тогда, он думал, придёт время взяться за мыло, верёвку и табуретку, или за отраву, или за нож, или, быть может, стоит взобраться на крышу здания, и завершить свой жизненный путь, как и подобает человеку, всех ненавидящему — в полном одиночестве, самому с собой, в презрительной тишине и обязательно навсегда.       Вот только сама судьба, кажется, была против смерти жалкого Кодоку.

***

      Он как всегда сидел за своей четвёртой партой у окна, как всегда один и как всегда равнодушный к происходящему. Где-то в метре от него миловалась бесстыжая любовная парочка, какой-то неумелый лошок рассыпал весь портфель на пол, два местных шута-хулигана опять передрались не то между собой, не то с кем-то ещё — какое ему-то до этого дело? Он ценил вид из окна превыше всех человеческих связей, а сейчас ранний закат поздней осени был отменный. Огненные краски неба отражались в глазах, окрашивая их в яркий красноватый цвет своими блики.       Единственный, кто мог хотя бы на пару секунд отвлечь его внимание от заката, был полным идиотом Ичиго Ичиэ.       Глупым этот человек не был, не страдал он и популярным среди окружающих позитивом, смотря на мир в оправу от розовых очков без линз. Однако какое бы решение Ичиго не принимал, Кодоку находил его неимоверно идиотским.       Сейчас вот Ичиго ползает по полу, собирая учебники того неповоротливого лошка, неделю назад пытался уговорить учителя оставить его одного после уроков, чтобы не мучить весь класс работой, а ещё когда-то там угодил к директору, потому что постоял рядом с дерущимися людьми. Казалось бы, такой типаж обычно расхватывают с руками и ногами, ведь любому нужен наивный друг-дебил, который будет отдуваться за всех и сразу, однако Ичиго сидел на пятой парте рядом с окном в одиночестве и, казалось, тоже ждал, пока с неба упадёт желание жить. (Между прочим, желание жить, которое могло предназначаться и Кодоку! А что будет, если их перепутать?!)       В каком-то смысле, Кодоку даже завидовал этому юродивому. Он вроде бы тоже не был везучим по жизни, однако сохранял «святую простоту» и даже порой не замечал того, что его избегают намеренно. Однако чаще всего это качество жутко бесило.       Кодоку и Ичиго вообще не взаимодействовали бы, если б на то была их воля. У них были слишком разные характеры, почти противоположные представления о жизни и её цели (хотя оба, по сути, находились по разные стороны спектра «всё тлен»), даже их манера поведения намекала на то, что им нельзя дышать на расстоянии метра друг от друга. Вот только так сложилось, что оба они были особо никому не нужны в их захудалой учебной группе подготовки квалифицированных кадров (читать «более качественного заводского планктона»), и на абсолютно любую командную работу их направляли исключительно вдвоём.       Сказать больше, они всегда почему-то оказывались приблизительно в поле зрения друг друга, и Кодоку ужасно с этого злился. Несколько раз он набил Ичиго морду за «сталкерство», в котором никого уже не сомневался, и требовал объяснений, однако другой не то что ничего не объяснил, он даже не слишком-то сопротивлялся, хотя вполне мог бы и завалить Кодоку, если бы дело было только в грубой силе.       Сейчас был редкий момент, когда, вместо того, чтобы приземлиться за свою пятую парту позади Кодоку, Ичиго куда-то вышел. Не то что бы это факт, достойный запоминания, однако Кодоку решил на всякий случай подумать о том, сколько времени он вообще находится вдали от этого ненормального. Мало, очень мало. Они даже в общежитии живут друг напротив друга.       То, что инструктор сидел в кабинете уже давно, Кодоку знал, а вот то, что всё это время шла какая-то лекция, он понял только что. В любом случае, доживать до выпуска он не собирался, как и работать, да и ничего ниже отлично он в своей жизни пока не получал по какой-то почти мистической причине, и слушать было не обязательно. Пока мозги всех вокруг уже зомбировали этими идеями вроде «только честный труд без незаконного применения запрещённой энергии принесёт благо стране» или «только человек, уверенный в превосходстве своей родины, зовётся её настоящим гражданином», Кодоку зевал и понимал, что это очередная доза вранья, в которую вряд ли полностью верят даже те, кто её произносит. За свою жизнь он врал так много, что стал профессионалом в этом деле, и мог отличить любого любителя с первого звука.       В любом случае, те, кто реально в это верит, если они существуют, ещё страшнее тех, кто врёт.

***

      Прадед, седой длинноволосый мужчина лет восьмидесяти, без левой руки, говорил, что так было не всегда.       А потом он исчез. Говорили, что перед исчезновением он чуть не поднял бунт, и последними его словами, которые слышала младшая сестра Кодоку, перед тем, как его увезли, было что-то про друга и про то, как после смерти этого самого друга всё стало хуже некуда, хоть тот и был идиот идиотом.       Кодоку, честно говоря, не хотел часто вспоминать прадеда, однако не получалось: всё-таки самый лучший человек во всей семье. Он рассказывал истории о том, как его знакомые делали всякие героические вещи, замолвил пару слов за друга-идиота, часто упоминал своего брата, обычно в виде напоминания малышам не ссориться и не сваливать всё на старшего. Про себя он в основном ничего не говорил, объясняя это тем, что нечего сказать хорошего, однако Кодоку не слишком верил. Впрочем, историям его Кодоку тоже не слишком верил: какие-то рассказы о волшебных глазах, масштабные битвы, чуть ли не апокалипсис, проклятия клана, да кто верит в такую чушь?!

***

      Инструктор куда-то исчез, а значит, учебный день закончился и можно расходиться. В принципе, для Кодоку это ничего не меняло, ведь не так уж и важно, где сидеть и что делать, если всё равно уйдёшь в свои мысли.       Он на пару минут задержался, подождав, пока все уйдут, а затем начал собираться. К его великому удивлению, идиот Ичиго тоже ушёл, хотя обычно долго копался и укладывал свои вещи. Странно. Кодоку уже думал, что этот товарищ точно в сталкеры подался.       Кодоку вышел за дверь, закрыл её, а потом по лестнице спустился во двор. Кто бы что ни говорил, а свежий воздух — пусть и удушающий из-за количества людей вокруг, дыма и душных, привитых с детства мнений окружающих — немного поднял настроение. Кодоку даже хотел пошутить, однако слушать его было некому даже как фоновую реплику, потому он не стал себя утруждать и просто пошёл в общежитие.

***

      Дверь захлопнулась. Кодоку вяло прошёл мимо стола, чуть не задела одновременно его и кровать. В его комнатушке не было места даже для одного, немудрено, что у него нет соседа — да если бы место и было, вряд ли кто согласился бы с ним соседствовать.       Его излюбленное место было у окна: отсюда видно дорогу, соседний дом, чуть подальше — учебный корпус, а если чуть-чуть приглядеться, то где-то там, за серой полосой домов и дыма, видно было нечто зелёное, очевидно, лес, и светло-бирюзовую полосу незамутнённого неба. Кодоку очень любил этот лес и это небо, поэтому зачастую терял счёт времени, уставившись туда, вдаль.       Окно было распахнутого настежь, и холодный ветер, развевая чернильные нерасчёсанные волосы, пробирал до дрожи. Светлая джинсовка никак не защищала. Кодоку даже не поёжился. Он привык к тому, что из окна дует вне зависимости от того, закрыто оно или нет.       Мысли клубятся, как дым; он действительно уже не помнит, как к этому пришёл, но он вновь вспоминает прадеда. Единственного действительно близкого человека среди взрослых, которого все считали либо старым чудаком, либо просто отстранённым «ЧСВшником», причём не было особо понятно, сложилось ли это исторически или он действительно натворил делов.       От прадеда мысли плавно переходят к облакам, затем к тому, что, вероятно, облакам жить проще, потому что они вообще не живые, затем обратно к прадеду, к младшей сестре, к младшему брату и наконец вновь к прадеду, потому что именно о нём Кодоку старался не думать. Он всё пытался не то забыть, не то отрицать, что такой человек мог просто... по неосторожности загреметь в скандал с государством. Не может же всё быть так просто?       Кодоку начал вспоминать, что десяток назад думал, мол, прадеда нельзя перехитрить, потому что ещё никому в семье не удалось обыграть его в джанкенпон, хотя у всех было на одну руку больше, чем у него. Теперь, конечно, никакой логики в своих тогдашних убеждениях он не искал, потому как был маленьким и глупым, однако непоколебимая и в чём-то глуповатая вера в то, что прадед не мог просто так взять и умереть (а он, скорее всего, умер, раз его увезли на машине зачисток, или умрёт где-нибудь в психушке) у Кодоку осталась.       Импульсивные подсознательные действия заставили Кодоку свесить ноги с наружной стороны подоконника, то есть практически вылезть на улицу через окно и сесть на карниз.       Да не упадёшь, не переживай.       А если упадёшь, тут не очень высоко, не помрёшь — максимум что-то поломаешь, например, позвоночник.       А если и помрёшь, то ничего страшного тоже не случится. Тебе здесь делать нечего, а вот если помрёшь...       Хочешь увидеть прадеда, Кодоку? Познакомиться с его братом и легендарным другом?       Что значит, они хотели, чтобы мы жили? Какого чёрта мы должны жить в этой дыре?       Кодоку смотрел на небо, неожиданно ставшее ярче и шире, и чувствовал, что тонул.

***

      А потом он понял, что он действительно тонул — вернее, падал — и не было ни единого шанса ухватить опору.       Перед глазами всё закружилось, и он невольно вспомнил, что жил на шестнадцатом этаже, а значит, ему конец. Как ни странно, никаких особых чувств у него это поначалу не вызвало. Ну, конец и конец. Какая к чёрту разница. Пользы миру он всё равно не принесёт, а потому не стоит и стараться.       Но потом перед глазами вспыхнул какой-то отдалённый образ.       Он был немного похож на самого Кодоку — те же неряшливые чернильные волосы, схожее сложение, может быть, схожая манера держать себя. Он был немного похож на прадеда — то же лицо, та же манера завязывать волосы, даже морщинки чуть схожи. Вот только кто это такой, Кодоку не имел ни малейшего понятия.       А затем он резко открыл глаза, неведомым образом перевернулся в воздухе и в полном недоумении повис, держась за кусок трубы аки герой ранее популярных, но теперь запрещённых фильмов про героические подвиги и спасения миров.       Всё случилось так быстро, что он даже не успел толком опомниться и ещё пару минут тупо висел, соображая, что же только что произошло. Сообразить не вышло, и он мысленно обругал свои умственные способности шестнадцатью, как в его общежитии, этажами нецензурных эпитетов.       А затем он решил, что раз уж получилось зацепиться, то получиться и залезть обратно, поэтому он упёрся ногами в стену и, держась за трубу, пополз на свой последний этаж.       Это оказалось в разы сложнее, чем он предполагал изначально.       Во-первых, предпочтительно во всём обвинить ужасное качество трубы, ведь от каждого движения она неимоверно сильно шаталась и скрипела, словно вот-вот оторвётся. Нервы Кодоку, на самом деле, почти сдали, и он надумывал прыгнуть обратно, однако пока что нельзя было, раз уже взялся за дело, да и мыслей особо не приходило, пока он лез.       Во-вторых, лезть в носках по гладкому покрытию стены было тем ещё удовольствием. Ноги скользили неумолимо, и практически каждый большой и резкий шаг вперёд означал два или три маленьких шажка назад. В принципе, это всё-таки означало, что двигается он вперёд, однако скорость оставляла желать лучшего. Кодоку уже даже думал, что он не дотерпит до верха и решит, что упасть чисто стратегически выгоднее до того, как все руки в кровь ободрал об эту дебильную ржавую трубу.       Единственным минусом такой смерти было то, что младших не на кого будет оставить. Нет, был отец, были даже дядя и тётя со стороны отца. Однако Кодоку не стал бы доверять людям, чьи мозги уже промыли окончательно, потому что воспитать самостоятельные личности они не смогут.       Поэтому Кодоку должен быть через силу дожить до двадцати пяти — тогда младшему брату будет восемнадцать, он заберёт сестру, как они и планировали вместе, а там уж можно и оставить их жить самостоятельно.       Опять этот странный силуэт в глазах.

***

      Кодоку добрался до своего подоконника и уцепился за его внутреннюю сторону. Как же это, наверное, забавно выглядело — взрослый человек лезет вверх по ржавой трубе, потому что выпал из окна в результате навязчивых мыслей и непреднамеренной попытки помереть раньше, чем нужно. Он хмыкнул и перекинул верхнюю половину тела в комнату.       Голова неожиданно перевесила, что вызвало саркастичную мысль о грузе бесчисленных знаний настоящего устройства мира в ней. Конечно же, Кодоку об этом быстро забыл, потому как столкнулся головой с полом и распластался, аки ковёр, между кроватью и письменным столом, прикусывая щеку с приглушённым «ай».       — Эй, у тебя всё в порядке?       Кодоку не ожидал услышать человеческий голос над собой. Он открыл зажмуренные во время падения на пол глаза, поморщился от резкого света лампы, а затем распознал беспокойное лицо над ним как Ичиго Ичиэ.       Обыкновенно спокойно-придурковатое выражение его слегка смуглого лица сгладилось, приобрело ровные, правильные черты и казалось даже одухотворённым. Если бы не ситуация, Кодоку мог бы назвать это слегка эстетически приятным, как художник, но сейчас его голова раскалывалась — хорошо, что не в прямом смысле — и было не до эстетики.       — В полном. — Он почти проскрипел эту фразу, голос его был напряжённым и хриплым. — Я же наверняка каждый день падаю из окон и взбираюсь наверх.       — Почём мне знать.       — Как будто бы ты не следишь за мной уже вот как полгода. — Как только Ичиго попытался покачать головой, Кодоку презрительно шикнул и попытался встать, только чтобы прилечь обратно. — Не пытайся отрицать это, будучи тем, кто запёрся в мою, на минуточку, комнату. Которую надо было открыть ключом.       — Ты оставил ключ в замке с той стороны. Я услышал шум и подумал, что ты умираешь. — Чуть подумав, Ичиго невнятно добавил: — Я был близок к правде.       Кодоку закатил глаза, с третьей попытки ухитрившись встать, держась за подоконник одной рукой и за стол — другой.       — А тебя колышет, что я собирался делать?       Ичиго посмотрел на него возмущённо, словно сама возможность равнодушия к чьему-то состоянию его до невозможности оскорбляла.       — Мне всё равно, кто собрался делать и почему! Я в любом случае должен хотя бы попытаться...       — Как тебе не лень всем помогать?       — Как тебе не лень всех ненавидеть?       В очередной раз Кодоку понял, что им не по пути.       — Я ненавижу не всех, а конкретный типаж. Просто вышло так, что под него подходят многие.       — Как знаешь.       Кодоку поймал себя на мысли, что не хотел разговаривать об этом вообще, а особенно с этим конкретным человеком. Видимо, удар головой об пол не прошёл бесследно.       — Тебя до медпункта довести или соизволишь сам?       — Я не пойду в медпункт. Голова не кружится, сотрясения нет, ну и хер с ним.       — Ладно. Я тогда тоже пошёл.       Несмотря на сказанное, Ичиго почему-то остался.       — Ты же сказал, что пошёл.       — А, да... ну так я это...       Кодоку вопросительно поднял бровь.       — ... я вообще-то за конспектом пришёл.       — Тогда тебе не сюда. Мой последний конспект был в позапрошлом году.       — Сильно.       Больше Ичиго ничего не сказал, зато наконец-то тихо развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

***

      Кодоку долго размышлял на тему того, что случилось. Его прыжок без какого-либо смысла или даже желания, по крайней мере, сознательного. Неожиданные акробатические способности. Силуэт, похожий на него и прадеда. Появление Ичиго... нет, это уже слишком.       День определённо был какой-то странный до одури.       Он подошёл к шкафу и открыл зеркало. Надобности в него смотреть у Кодоку почти никогда не было, потому оно висело пыльным на внутренней стороне дверцы шкафа.       Сначала он думал, что ничего не изменилось — разве что круги под глазами стали чуть темнее. Он подметил, что и волосы пора бы остричь хотя бы чуть-чуть, да и причесаться в принципе не помешало бы. Он пусть и изгой, однако же не совсем отшельник, чтобы даже не причёсываться.       А потом что-то очень сильно привлекло его внимание. Сначала эта деталь действительно могла остаться незамеченной — за густыми ресницами и не слишком широко раскрытыми веками трудно рассмотреть цвет глаз и уж тем более зрачок.       Однако перемены были именно в этом. Вместо привычной глубочайшей черноты, сливающейся со зрачком, был ярко-красный оттенок. Более того, сам зрачок словно изменил форму, однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что он сравнительно уменьшился. По радиусу теперь уже красной радужки виднелись две чёрные каплевидные фигурки, которые Кодоку поначалу и принял за зрачок.       Первым вопросом в его голове было конечно же, что это, чёрт возьми, такое. Затем он невольно снова вспомнил прадеда и, немного успокоившись, выкопал из самых дальних уголков памяти фотографию прадеда, на которой у него был подобный глаз. В какой-то момент эта фотография пропала без объяснений, а потому забылась. Теперь Кодоку очень заинтересовался в этой фотографии, однако было уже поздно: исходя из того, что фотографию уничтожили, а потом скрыли так, словно её никогда не было, это нарушало что-то правительственное.       Вторым вопросом в его голове стало «почему изменение цвета глаз понадобилось скрывать от правительства». Этого он уже не знал, однако мог предположить — когда кого-то из друзей семьи возраста прадеда или старше на семейных попойках слишком сильно заносило, они начинали рассказывать про «великое прошлое кланов» и истории, связанные с особым зрением товарища прадеда и всей его ранее перебитой родни. Раньше Кодоку считал, что они все сговорились и по пьяни наградили его сверхъестественным прошлым, но теперь он сомневался, правда ли это было по пьяни. Он, конечно, понимал, что сюжет с волшебным дальним родственником, от которого ему передались способности, несколько клишированно сказочный, однако он не мог отрицать, что всякое возможно.       Третьим всплывший в голове вопросом было резкое «идиот Ичиго наверняка мог видеть, не правда ли». На этот вопрос у него вряд ли был ответ, потому что если даже он спросит у него лично, это выйдет боком. Если Ичиго заметил, то будет хуже дать ему понять, что Кодоку об этом знает. Если сейчас случай можно будет замять, обвинив Кодоку в наговоре, и не попасть в изолятор для экстраординарных, то после вопроса будет понятно, что он тоже знает. Если же Ичиго не заметил, то лучше и не давать ему замечать, иначе выйдет только хуже.       По реакции этого идиота вряд ли можно будет понять, догадался он или нет, однако скорее всего он просто не успел рассмотреть чёртов цвет глаз. Хотя... если подумать, он ведь старательно задержался в комнате и даже сказал какой-то бред про конспекты, как только его попытались выгнать взашей. Видимо, он понял.       Даже если Ичиго понял, это не значит, что он будет действовать, решил Кодоку. Поэтому преждевременная паника только навредит. (Конечно же, он паниковал и без этого, но решил просто не придавать значения.) А сейчас самое главное — попытаться как-то скрыть данный факт от окружающих, потому что ещё больше кандидатов на роль человека, который сдаст его властям, ему в любом случае не нужно.       Ещё было бы неплохо беспалевно изучить новые способности, но это уже потом, потому что ключевое слово здесь «беспалевно». А пока есть подозрения в сторону Ичиго и никакого понятия о степени ужаса случившегося.

***

      Но это всё потом. На данный момент задача заключается в том, чтобы спрятать глаза.       Кодоку попробовал скинуть чёлку на глаза, однако эта идея сразу провалилась: во-первых, даже он был против того, чтобы окончательно стать эмо, во-вторых, пряди были слишком неравномерными и немногочисленными, потому не закрывали даже брови целиком, что уж говорить о глазах. Он снова зачесал пряди обратно, отмечая, что первый раз в жизни проводит перед зеркалом больше пяти минут.       Следующим экспериментом была попытка надеть солнечные очки, но это было слишком не в образе, чтобы не вызвать вопросов у любого, кто видел его больше раза в месяц, а потом пришла идея купить линзы, которая тоже вызвала бы много подозрений. Осталось только ждать, пока пройдёт само — раз у прадеда они менялись обратно, значит, и он так сможет.       Он решил попытаться сесть и расслабиться, скидывая странные глаза на реакцию «бей или беги». Как ни странно, но именно этот максимально странный способ помог, и вскоре красный цвет рассеялся, оставляя привычную черноту.       Кодоку решил не садиться больше к окну (мало ли, ещё какие способности резко появятся не к месту) и распластался по всей площади своей кровати прямо в уличной одежде. Он прекрасно знал, что так, вроде, не принято, но лень взяла верх над приличиями. Кодоку прокрутил события сегодняшнего сумасшедшего дня в голове и сам не заметил, как уснул.