Тёмные воды

Руки дёрнуло вверх и Могидин, не сдержавшись, вскрикнула. Верёвка впилась в нежную кожу, оставляя алые пятна, мышцы напряглись, пытаясь уйти от источника боли, но куда от него уйдёшь, когда больное место - всё, целиком. Словно не удовлетворившись результатом, Моридин снова потянул за верёвки, заставляя тело выгнуться под немыслимым углом. У Могидин перед глазами засверкали вспышки. — Сжалься, миа’кова, молю! Над ухом раздался вкрадчивый стылый, словно из могилы, голос. Хотя, почему словно? — Ты смеешь открывать свой дырявый рот и о чём-то молить, Могидин? Ты моя послушная собачонка, а собачонка должна радостно вилять хвостиком и молчать, ты слышишь, Могидин? О, она слышала: этот голос проникал под кожу, струился по венам вместе с кровью и достигал израненного сердца. Но её душа, её жалкая душонка хотела валяться у него в ногах и молить о прощении. За то что не узнала сразу, — по одному взгляду, за то, что оказалась пойманной глупыми девчонками, этими выскочками из Тар Валона, за то, что раскрыла перед ними жалкую крупицу знаний Второй Эпохи. За то, что не искупила кровью свои ошибки. От боли мысли превратились в стеклянный лабиринт, от прикосновения к стенкам которого внутренности наполнялись звоном, а глупое сознание металось по тропке, каждый раз натыкаясь на тупик. Хотелось, наконец, найти выход, но стекло преломляло свет, обманывало, заманивало в ловушки. Могидин потерялась. Могидин ослепла, но не оглохла. И холодный голос вёл её вперёд, перечисляя ошибки и промахи, которые она допустила. А верёвки продолжали впиваться в кожу, тянуть в разные стороны, в спину вгрызались занозы из плохо оструганной доски, изнутри накатывало тёмное, косматое: виновна, виновна, виновна. Стыдно, как же стыдно было за себя, она заслужила его холод, его ярость. Заслужила эту боль. Внезапно в оттенках боли вспыхнула искра чего-то нового, обжигающего. Могидин сморгнула слёзы и посмотрела на человека, причиняющего боль. Моридин стоял рядом, держа в руках свечу. Держал под наклоном, так, чтобы та плавилась и роняла тяжёлые капли вниз, на распростёртое на дереве тело. Вот воск капнул на плоский, подтянутый живот, и рука, держащая свечу, двинулась к изголовью, прослеживая свой путь дорожкой из белёсых капель. Могидин вздрогнула, когда оплавившийся воск попал на вмиг затвердевший сосок — настолько разительны были ощущения от этого и предшествовавшей дыбы. Моридин выглядел отстранённым, словно не понимал, что делал. В его глазах не отражался свет бесчисленных свечей, из них тянуло кладбищенским холодом. “ — А осознаёт ли он, что здесь и сейчас происходит?” — с ужасом подумала Могидин. Всю жизнь она пыталась быть незаметной, тенью из теней, но не тогда, когда от внимания визави зависело её здоровье, жизнь. А от Моридина её жизнь зависела. Ещё в бытность свою Ишамаэлем он был безумнее кролика по весне (если забыть, что секс его вообще не интересовал), мог по невнимательности убить своих же союзников. Могидин боялась. Не только смерти, но и боли. Да, Ишамаэлю было далеко до Семираг, королевы боли, но мало кто выживал и у него. А дыба… дыба это так, разминка. Словно подслушав её мысли, Моридин поморщился и ослабил верёвки, прибегнув к Истинной Силе. В белках глаз мелькнули чёрные пятнышки саа. Напряжённые мускулы Могидин мгновенно заныли, стоило телу расслабиться. Сотрясаясь в рыданиях, женщина подтянула ноги к груди, стараясь прикрыть обнажённое тело. В её-то возрасте и стыдиться? Но было немыслимо жарко и стыдно, что она предстала перед НИМ обнажённая, потная, слабая. Ишамаэль не уважал слабых, он их убивал и забывал. Забвение страшило Могидин больше боли. Она хотела, чтобы её помнили, чтобы её боялись. Будучи Лиллен она была никем, серым клерком, одной из тысяч. Став Могидин, она внезапно обрела яркость, стала единственной в своём роде. Её именем пугали, её имени боялись. “ — Соберись, покажи ему, что не сломлена, докажи, что достойна его внимания!”, — подстегнула себя Могидин. Но растреклятый стыд никуда не девался, хотелось спрятаться в тёмном углу и натянуть на себя одежду. Поэтому, сцепив зубы, Могидин встала и выпрямила спину. Потом, столь же медленно опустилась на колени, распростёрла руки и коснулась лбом холодного каменного пола. — Миа’кова! Эта ничтожная готова принять любое наказание, которым миа’кова сочтёт нужным наградить эту ничтожную, — и сжала пальцы в кулаки, страшась приговора. Которого не последовало. Могидин подняла лицо и встретила удивлённый взгляд. Видимо, Моридин ждал продолжения просьб о пощаде, оправданий, слёз. Он не ждал, что трусливая Паучиха сама попросит о наказании. В его глазах мелькнула заинтересованность. Мыском обуви он ткнул её под горло, приподнимая подбородок. Склонил голову на бок, рассматривая. Капля пота (или слёз) скатилась по щеке на шею, оттуда на грудь, — и Моридин проследил её путь носком сапога. Могидин затрепетала: ведь не думал же он… что она… что она предлагает себя? Или она придумала разгорающийся огонёк в глубине его взора? Все разумные мысли вихрем унесло из её головы. Она никогда не слышала, чтобы Ишамаэль интересовался близостью, хотя слухи про него и Латру Посаэ ходили одно время, до того, как та вышла замуж за Тооса Марджина. С другой стороны, мало кто выжил после встреч с Ишамаэлем, если не был Избранным. Тем временем Моридин развалился на единственном кресле, широко раздвинув ноги, и стал лениво расшнуровывать штаны, подтверждая догадку Могидин. Заметив, что она не движется, он похлопал себя по правой ноге. — Тебе нужно официальное приглашение? — и, когда Могидин подтянула под себя колени, поднял руку: — Не вставай, ползи. Ты же хочешь… хм, вымолить прощение у своего владельца, а, Могидин? Она медленно разжала пальцы и склонила голову: — Да, миа’кова. И поползла на четвереньках к креслу. Медленно, стараясь, чтобы свет свечей падал на её лицо. Моридин тем временем, не вставая с кресла, снял рубаху и откинул куда-то за дыбу, позволяя Могидин увидеть широкий разворот плеч, мышцы крепкого пресса, узкую талию. И кор’сорву, куда уж без неё. Две кор’сорвы. Мысль о том, что кого-то ещё он так же заставлял вымаливать прощение неприятно кольнула задворки разума. “ — Ещё ничего не случилось, а ты уже ревнуешь?” — Могидин прикусила себя за язык, надеясь, что боль вернёт ей хотя бы крупицу разума, который, истерически хохоча, убежал куда-то вдаль. Ей казалось дикой вся эта ситуация, — чтобы Моридин её захотел. Он Ни’Блис, ближайший к Великому Повелителю, практически… полубог — Могидин с трудом вспомнила название того статуса, который мог быть равнозначен месту Моридина, — и он захотел её? Или это ещё одна из форм пытки? Добравшись до кресла, Могидин положила руки на пах своего господина, оценивая и лаская одновременно. И подавила вскрик, потому что поняла — да, это одна из форм пытки, потому что размеры были впечатляющими. А у Могидин так давно никого не было, что она вновь почувствовала себя невинной. Моридин легко прочитал ужас в её глазах и усмехнулся. — Ты же хотела загладить свою вину? Так заглаживай. Сдвинув ткань штанов ниже, она извлекла член Моридина — большой, перевитый жгутами вен. Твёрдый, как скала. Могидин обхватила его руками, на пробу двинула от конца к основанию. Подняла глаза и столкнулась с потемневшим взглядом. И так, не разрывая зрительного контакта, облизала головку. Раз, другой, третий. Потом взяла в рот, ощущая на языке горечь. И тут же почувствовала руку в своих волосах. Вопреки ожиданиям, она была не жёсткой, — мягкая настойчивость, — так бы Могидин описала это ощущение. Она водила языком от щели к уздечке, потом заглатывала глубже, впуская естество так глубоко, как могла. Но Моридину этого было мало, он натягивал её глубже, ещё глубже, пока Могидин не начинала давиться и задыхаться. И, видимо, в какой-то момент ему это надоело. Он потянул её голову наверх, к себе, заставляя сесть к нему на колени, спина к груди. Потом переместил руки ей на соски, помассировал, потом сжал, заставляя их затвердеть. После горячих рук Моридина холодный воздух помещения обострил все чувства, Могидин выгнулась, застонала. Прижалась бёдрами к крепкому члену, чувствуя влагу предсемени на своей коже. Моридин оглаживал её бока, невесомо касался пальцами паха и тут же убирал их, поддразнивая, приглашая проявить инициативу. Могидин вывернулась и мгновенно оседлала его, прижалась грудь к груди, кожа к коже. Склонила голову, прижалась губами к венке на шее, проследила её путь языком и, решившись, слегка прикусила, ожидая, что её скинут с колен за такое своеволие. Но ничего не последовало, поэтому она проследила цепью укусов-поцелуев дорогу от шеи к подбородку, вылизала дёрнувшийся кадык. Прикусила нежную кожицу за ухом. И была вознаграждена то ли стоном, то ли рыком. Моридин подхватил её под бёдра так быстро, что она и охнуть не успела, приподнял, качнулся навстречу её паху. Могидин опустила руку и направила в себя могучий член. И мир на мгновения померк, оставив её наедине с болью, лишь где-то в вышине сияла светлая точка. Первые движения была лишь боль, пронизывающая и пронзающая, пока её тело привыкало к размерам, к медленному, подобно движениям лодки, покачиванию, чудовищному растяжению. Где-то на краю сознания она слышала бой обтянутых оленьей кожей барабанов, чей ритм задавал движение. Цепляясь ногтями за плечи Моридина, цепляясь за ускользающее сознание, Могидин уступила этому ритму, принимая его в себя, чувствуя как постепенно из маленькой искры начинает разгораться пламя. И вот уже она сама двигается в такт барабанам, впивается зубами в плечо Моридина, ловит своими губами его стон, просовывает язык ему в рот, сплетая в танце. Вот она заглядывает ему в глаза, а в них плещется целый мир, захлёстываемый гигантскими тёмными водами. Где-то там, на изнанке этого мира, обитают немыслимые чудовища, но здесь и сейчас они — лишь часть шторма, а не что-то самостное. Могидин откидывает со лба мужчины, столь страстно берущего её, прядь волос — с самой себя испугавшей нежностью. Потную спину обжигает стылый воздух подземелья, а они двигаются в едином ритме, стонут песню наслаждения. Моридин вцепляется в её бёдра, вбивается в неё с жаром и силой, и вот где-то в паху разгорается пожар и что-то ещё, тянущее, тяжёлое, пьянящее. Ногти Могидин впиваются в его плечи, процарапывая на коже мелодию страсти. Нутро сжимает в своих тисках член всё сильнее. — Миа’кова, — стонет Могидин, чувствуя выплёскивающуюся в неё влагу. И кончает сама, уткнувшись в изгиб шеи Моридина, вдыхая его древесно-морской запах, чувствуя солоноватый пот на своих губах. И на несколько мгновений выпадает из реальности, чувствуя послеоргазменную негу. Приходит в себя от пальцев в волосах и сытого голоса Моридина: — Хорошая Могидин, смогла угодить своему господину. И чувствует, что вязнет, что тонет в этом океане чудовищ.