Контракт с дьяволом

      Полина открыла глаза. Сначала сознание зафиксировало лишь ослепительную, режущую сетчатку белизну, затем — пронизывающий холод, медленно пробиравшийся сквозь одежду и въедающийся в кожу, и только потом, с запозданием, пришла всеобъемлющая, пульсирующая боль. Она не могла определить, сколько времени пролежала здесь без движения — минуты, растянувшиеся в вечность, или часы, промелькнувшие как одно мгновение. Ночь уже отступила, уступив место хмурому, безликому утру. Тело ныло зверски, будто его методично, со смаком разрывали на части изнутри. Каждое, малейшее поползновение пошевелиться отзывалось в мышцах и костях резкой вспышкой, точным уколом раскалённых игл.       Её одежда была исполосована многочисленными разрывами — словно по ткани прошлись не спеша, экспериментируя, длинными острыми когтями. Куртка висела клочьями, рукава болтались лоскутами. На лице застыла и подсохла кровь, стягивая кожу стянутой, негнущейся маской, а волосы спутались в жёсткие, колючие колтуны, от которых тянуло едким запахом гари и чем-то другим, плотным, диким, звериным.       Память упрямо выдавала лишь одну, кристально ясную картинку: она засыпает в собственной комнате. Тёплый, уютный свет настольной лампы, знакомый потолок с причудливой трещиной в углу, тихое скрипучее окно. И всё. Далее — густая, непроницаемая пустота. События, последовавшие за тем моментом, будто аккуратно, по швам, вырезали из её сознания вместе с обрывками сновидений.       Собрав волю, Полина попыталась подняться, оперевшись ладонью о ближайший ствол. Кора была ледяной и шершавой, мелкие занозы впились в кожу, но даже эта опора не помогла — ноги, предательски подкосившись, не удержали вес, и она тяжело, неловко рухнула обратно в снег. Из сдавленной груди вырвался короткий, хриплый стон, звук такой беспомощности и боли, что она сама его не узнала.       Она стала дышать часто, поверхностно, жадно хватая холодный воздух, борясь с накатывающей тёмной пеленой в глазах, и лишь тогда, успокоив дыхание, огляделась. Кругом — сплошная стена деревьев, теряющихся в серой мгле леса, и снег, ровный, почти девственный. Почти. Потому что позади, начинаясь прямо от того места, где она лежала, тянулась цепочка следов. Неровных, прерывистых, местами смазанных, будто кто-то тащил ношу или спотыкался на ходу.       Это были её следы? Или того, кто принёс её сюда и бросил?       От этой догадки по спине, не зависимо от мороза, пробежал липкий, тошнотворный холод. Стиснув зубы до болезненного скрежета, игнорируя протестующую боль в каждом суставе, Полина начала ползти, ориентируясь на эти углубления в снегу. Локти проваливались в рыхлую массу, пальцы быстро теряли остатки чувствительности, но она упрямо двигалась вперёд, метр за метром. Эти следы стали единственной нитью, связывающей её с непонятной реальностью, единственным намёком на логику происходящего. Она цеплялась за них мысленно, с отчаянной надеждой, что они приведут её назад — к теплу, к людям, к жизни, которая была до этого пробуждения.

***

      Спустя время, которое потеряло всякое измерение, деревья неожиданно расступились. Полина почти не заметила этого перехода, лишь упёршись взглядом в знакомый, но чуждый пейзаж, замерла. Кладбище. Старое, заброшенное, с покосившимися ржавыми оградками и почерневшими от времени крестами. Рядом, как насмешка над цивилизацией, стояла пустая, унылая автобусная остановка.       На этот раз ей удалось встать. Ноги дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, тело протестовало против вертикального положения резкой болью, но она удержалась. И в этот момент её взгляд поймал движение — чёрную машину, медленно, почти бесшумно подъезжающую и останавливающуюся неподалёку. Дверь распахнулась, и сквозь навязчивый звон в ушах Полина различила знакомый, переполненный тревогой голос:       — Полина!       Антон.       Её слегка качнуло в сторону, а по щекам, размывая засохшую кровь, потекли горячие, живительные слёзы — не от физической боли, а от внезапного, ошеломляющего осознания, что она не одна, что её нашли. Антон стремительно подбежал и осторожно, с невероятной бережностью обнял её, будто она была хрупкой фарфоровой статуэткой. Полина не смогла ответить на объятие — руки бессильно повисли плетьми, мышцы не слушались. Но в прояснившемся на миг сознании с болезненной резкостью всплыл вопрос:       — Где Рома?       Антон замер. Его пальцы непроизвольно впились в ткань её разорванной куртки, дыхание на мгновение остановилось, затем стало сбивчивым.       — Мне жаль…       Больше ничего не требовалось. Полина мрачно, почти машинально кивнула, будто это подтверждение давно известной, но оттого не менее страшной истины. В посёлке произошло нечто, лежащее за гранью человеческого понимания. Нечто, к чему люди не имели прямого отношения. И это «нечто» витало в морозном воздухе, читалось в гнетущей тишине, ощущалось каждой порой кожи.       В памяти, как вспышки, мелькнули обрывки: ночное окно, тени под домом, неестественно вытягивающиеся, переливающиеся, словно наделённые собственной волей. Тогда, в ту ночь, ей показалось, что они повернулись к ней. Заметили. Узнали.       Больше она не желала оставаться здесь ни секунды.       — Я хочу уехать… Куда угодно.       Её голос дрожал, в нём звучала усталость, сконцентрированная до предела, и надлом, возникший за непостижимо короткий срок. Антон, не отпуская, взял её под локоть, помогая удержать равновесие, а выбежавший из машины отец быстро распахнул пассажирскую дверь и усадил её внутрь. На заднем сиденье, укутанная в плед, крепко спала его младшая сестра. Полина даже не взглянула в ту сторону. Она просто уронила голову на колени, уставившись в никуда пустым, отрешённым взглядом, будто окончательно выпала из реальности.       — Всё кончено, — тихо прошептал Антон, больше для себя, чем для неё.       Машина тронулась, плавно развернулась на заснеженной площадке. Мельком глянув в окно, Полина увидела, как вдали, ярко полыхал чей-то дом — кажется, Петровых. Огонь жадно облизывал почерневшие стены, расползаясь языками всё шире, выбрасывая в бледное небо клубы чёрного дыма. Алый отсвет плясал на стекле автомобиля, словно последнее, прощальное напутствие. Деревне. Им всем.       Рассвет должен был вот-вот наступить, но мир за тонированным стеклом оставался монотонным: бесконечная полоса темных стволов, мелькающих и сливающихся в сплошную стену. И вдруг, в момент полного, окончательного осознания, что они действительно покинули это проклятое место, Полина почувствовала, как её губы сами собой, без её воли, растянулись в широкой, неестественной ухмылке. Неуместной. Чужой. Лисьей. Такой, какой на её лице никогда не было.       И это была правда.       Её внезапно захлестнула волна эйфории — острой, опьяняющей, всесокрушающей. Ей, глубоко внутри, нравилось то, что произошло. В сознании, как осколки калейдоскопа, замелькали вырванные из контекста сцены: Антон, размахивающий топором, маска зайца, разлетающаяся на куски, массивная фигура хозяина леса, рушащаяся следом… и она сама, издающая нечеловеческое, истошное рычание, в котором сплелись ярость и восторг, бросающаяся вперёд одним мощным прыжком. А потом — абсолютная, беспросветная темнота. И это пробуждение здесь, в снегу.       Это было… восхитительно.       Полина резко, с усилием очнулась от этого внутреннего видения. Улыбка сползла с её лица так же мгновенно, как и появилась. Антон смотрел на неё — в его взгляде читалась уже не просто тревога, а глубокая настороженность, граничащая с отторжением. Их глаза встретились всего на долю секунды, после чего он резко, почти грубо отвернулся к своему окну и больше не оборачивался до конца пути. Но Полина кожей чувствовала — его внимание, тяжёлое и недоброе, по-прежнему приковано к ней краем зрения.       Она всегда была одержима чем-то, что он не до конца понимал. И теперь Антон, кажется, наконец это осознал. Осознал, что не хочет иметь дела с такой же одержимой, как он сам. С таким же, в глубине, зверем.

***

      С той леденящей душу ночи их пути разошлись окончательно и бесповоротно. Иногда, блуждая по просторам интернета, Полина натыкалась на новости о нём — рецензии на новые выставки, интервью в глянцевых журналах, аналитические статьи. Он стал признанным, известным художником. Полина мысленно желала ему успеха… хотя, если быть честной, её собственная жизнь волновала её неизмеримо больше.       Ей удалось воплотить свою давнюю мечту — она стала знаменитой, востребованной скрипачкой. Престижные концертные залы по всему миру были полны, билеты раскупались за месяцы, тысячи людей замирали, затаив дыхание, под звуки её инструмента. Особой, сладкой победой стало покорение Вены, цитадели классической музыки. Но, как это часто бывает в подобных историях, идеальной картинка не была. Её бывший муж, а затем и следующий, нынешний, бесследно исчезли. Не оставив ни зацепок, ни объяснений. Полина публично выражала недоумение и тревогу, заявляя, что понятия не имеет, что с ними случилось. Хотя внутренние, тёмные догадки у неё, конечно, были.       Десять лет назад.       Несколько лет подряд её титанические усилия оставались практически незамеченными. Видеозаписи с её игрой редко преодолевали рубеж в несколько тысяч просмотров, а то и вовсе останавливались на жалких сотнях. Комментарии были редкими, равнодушными, а порой и откровенно язвительными. Она всё чаще ловила себя на предательской, разъедающей мысли: а стоит ли продолжать? Зачем истощать себя ежедневными многочасовыми занятиями, если результат — тишина и безразличие.       Под гнётом этих мыслей она и провалилась в тот вечер в тяжёлый, беспокойный сон.       Очнулась она в давно забытом, но узнаваемом до дрожи месте. На кладбище. Том самом, что находилось на окраине её родного посёлка. Сердце сжалось от щемящей, ностальгической боли. Сколько лет её здесь не было… последний раз она стояла здесь на похоронах дедушки. И с тех пор всячески избегала возвращения. Слишком болезненно.       И тут до неё дошло — она не одна.       К ней, не спеша, мерно, словно отбивая незримый такт, шла девочка в рыжей шубе и с маской лисы, скрывающей лицо. Паразит.       — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — прозвучал голос. Он был похож на её собственный, но искажённый, словно отражение в воде, колеблющейся от брошенного камня. В интонациях чувствовалась хитрая, затягивающая сладость.       — И о чём же? — её собственный голос прозвучал отчуждённо.       Лиса приблизилась, сократив дистанцию до интимной.       — О том, чтобы бросить всё к чёрту. Отправить свой талант, свои пот и слёзы, в небытие.       Она произнесла это с лёгкой усмешкой, хотя в тоне сквозила абсолютная серьёзность.       — Я могу тебе помочь.       — И как? Мы же, по сути, одно целое.       Лиса проигнорировала это замечание, как несущественное.       — Тебе нужно лишь дать согласие. Иногда, очень редко, я буду просыпаться. В твоём теле. Для достижения… определённых целей. А ты взамен получишь то, о чём грезишь. Признание. Славу. Восторг толпы.       О своих «целях» она умолчала. Полина колебалась всего несколько секунд, ощущая ледяную тяжесть на сердце. Затем холодный, безэмоциональный расчёт взял верх: терять, по сути, уже нечего. Дно достигнуто. Любой выход из тупика казался спасением.       — Я согласна.

***

      С той самой, переломной ночи, Полину будто подменили. Что, в сущности, так и было.       Тогда она подписала молчаливый, но оттого не менее действенный контракт, скрепив его не чернилами, а частицей собственной души. Она дала согласие не просто на сделку, а на медленную, но неотвратимую смерть своей прежней, хрупкой человеческой личности. И с тех пор ту, прежнюю Полю, ту девочку с бесконечными репетициями и несбыточными мечтами, больше никто и никогда не видел.