Ледяная лестница

                   Пьер Любич шёл по московской ледяной дороге в январские праздники. Пьер Любич ненавидел январские праздники, а ещё он ненавидел Москву.       — Ебучая деревня, — злился господин Любич. Да так сильно злился, что чуть было не грохнулся на ледяных ступеньках.        — Поймала! — послышался приглушённый женский голос.       — Я не принимаю помощь от каких-то женщин! — высокомерно-холодно произнёс Пьер Любич, уже откидывая руку новоявленной спасительницы и снова чуть было не падая.       — А ты представь, что я не какая-то женщина, а рептилоид. Всяко будет проще, — произнёс голос, крепко держа неустойчивого Пьера Любича.       Пьер застыл. Никогда раньше ему помощь женщины не предлагали, а ещё никогда раньше ему не предлагали представить рептилоида вместо женщины.       — Руки убрала! — процедил Пьер Любич и, в конце концов, смачно ёбнулся о ледяные ступеньки.       Пьер лежал на холодной земле. Его лёгкое чёрное пальто, стоящее целое состояние и вытканное из нежнейшего кашемира, ни хера не грело его в эту январскую предночную вечерню. Чёрные, тонкие и мягкие брюки, предназначенные для томных вечеров где-то, где температура не -15, а +10, также ни хрена не грели великолепно-накачанные ноги Пьера, и самое главное — руки. Божественная длань пианиста Любича почиталась в мировых музыкальных кругах, но, увы, на улице Нижние Нежданчики, в подворотне, где была дурацкая ледяная лестница, там из местной морозной архитектуры и трёх одиноких берёз, никто не мог оценить божественные лапки господина пианиста.       Зато женский голос рептилоида издал то ли смешок, то ли карканье. В результате чего настроение господина Любича из -15 резко упало за минус 40.       — Смешно тебе, идиотка?! — резко сказал Пьер Любич, пытаясь встать, но, увы, неприятное покалывание в области крестца как-то не по-джентльменски намекало, что Пьер Любич в скором времени станет обладателем межпозвоночной грыжи и носителем пухового платка из барсука.       — Очень, — сказала женщина-рептилоид и присела рядом с горе-пианистом на корточки. — Долго будешь валяться? — поинтересовалась она, снимая с себя разноцветный шарф и натягивая его на шею строптивому пианисту.       — Фу! — с отвращением произнёс любитель кашемировых брендов и попытался отбиться от женщины-рептилоида, но дама оказалась куда более проворнее, чем джентльмен, и теперь розово-зелёно-оранжево-салатовый шарф был перемещён на шейно-головной отдел в теле Пьера Любича.       — С ним будет теплее умирать, — произнесла весело женщина и поднялась на ноги. — Пока, — и женщина-рептилоид ловким движением в два прыжка очутилась почти в самом низу.       А пианист понял, что встать он не может, телефон его скончался, когда он смачно звезданулся, а грёбаный уличный фонарь подозрительно стал мигать, нагло намекая, что вот-вот окончательно погаснет.       — Стой! — заорал Пьер Любич, уже не видя внизу никакой женской фигуры. — Да стой ты! — ещё громче завопил пианист, из-за чего его нежное горло, не привыкшее к таким драматическим пассажам, заскрипело и также решило, что высокие ноты, что сопровождали на протяжении двух лет позорного взросления великого пианиста Пьера Любича, из горла лежуна должны именно сейчас проявиться и явить себя в эту январскую почти что ночь.       — Ого, ты и так можешь! — услышал Пьер Любич голос этой женщины-рептилоида, и она, опять же, ловко оказалась снова рядом с ним, смотря на него насмешливо.       — Помоги встать, нечего издеваться! — прокряхтел наполовину возмущённо, наполовину смущённо Пьер Любич.       Не говоря ни слова, женщина-рептилоид потянула за руку пианиста. На удивление Пьер Любич легко поднялся, так, словно и не было никакого падения. Да и крестец перестал ныть.       — Не-а, будет болеть, — произнесла женщина так, будто прочитала мысли Пьера Любича.       — Сколько времени? — спросил пианист, держа в руках свой разбитый телефон.       — Какая разница, Петро, — произнесла она, по-прежнему смотря на него с усмешкой.       — Откуда ты знаешь, как меня зовут? — неприятные мысли коснулись испуганного мозга великого пианиста.       — Ты вроде знаменитый пианист – Пьер Любич, если я не ошибаюсь, — растягивая гласные, произнесла женщина.       — Да…       “И правда, чего это я так испугался. Я же знаменит. И это всё-таки Москва, а не какой-то Урюпинск”, — успокоился тут же великий пианист.       — А тебя как зовут? — решил всё же Пьер уточнить имя своего спасителя, хотя…       Таких женщин Пьер Любич презирал: носящие такие вот дурацкие шарфы, чёрные штаны, безразмерные куртки, да ещё и без косметики.       “Хорошо, что она нежирная, — подумал неприлично-обидную мысль совершенно испорченный в женском вкусе пианист Пьер Любич, оглядывая эту женщину-рептилию с ног до головы. — Стрёмная”, — вынес вердикт любитель красоты Пьер Любич.       — Тебе знать про это не надо, — бросила женщина и снова оказалась в самом низу лестницы.       — Эй, стой! У меня завтра концерт будет, ты афиши смотришь? Приходи! Скажешь на охране: “13 роз”, и тебя проведут в отдельную ложу.       Крикнул Пьер Любич, сам не понимая, нахрена он это вообще орёт куда-то в темноту, кому-то, кого уже не было.       Вдалеке послышался бой часов. Был час ночи.       7 января, в большом зале Консерватории, Пьер Любич в два часа дня прогонял второй концерт Рахманинова. Второй концерт Рахманинова ему порядком остоебенил, но что не сделаешь ради славы, денег и просто любимого дирижёра Самуила Вольфрамовича Игрек.       — Петенька, давай ещё разок, — густой бас Самуила Вольфрамовича разлился приятным горько-сладким напитком в тонко-слышащие уши великого пианиста.       И Петенька в очередной раз начинал нажимать на нужные чёрно-белые клавиши, нежно нажимая педаль и танцуя всем своим накачанным не по-пианистски телом.       Да, Пьеро Любич обожал качалку. Любил он любоваться своими налитыми силой и лоском бицепсами, трицепсами, квадрицепсами и ягодичными мышцами в стройно-гармоничном теле великого пианиста.       И, конечно, великий пианист также любил, чтобы дама, которая в одном из эпизодов великой пианистской жизни сопровождала его, должна была быть такой же налитой силой и лоском. Ещё он любил длинные волосы, пухлые губы, четвёртый размер груди и тонкие щиколотки.       Никаких татуировок! Никакого пирсинга! А ещё, судя по этому списку, там должна где-то проскользнуть и чистая девичья честь, то бишь девственность, но в этом плане всё же великий пианист был не столь категоричен.       И в эту московскую поездку Пьеро Любича сопровождала его нынешняя дама сердца — Изольда Бергман. Немка с русскими корнями. Великолепно лялякающая на русском и также великолепно делающая минет своими пухлыми губами великому пианисту Пьеро Любичу.       А что ещё нужно было молодому, талантливому и накачанному пианисту от прекрасного пола? И ничего боле…       В семь часов по обыкновению начало не началось, и в семь пятнадцать, наконец, погас свет, и зал заполнили грустные ноты второго концерта до минор.       Женщина-рептилоид сидела на балконе.       Держала бинокль.       Смотрела на лицо великого пианиста.       И нежная улыбка озарила её лицо.

      ***

      Прошёл год. Снова наступила зима. Снова было холодно. Снова на улице Нижние Нежданчики женщина-рептилоид шла в сторону старого сгоревшего дома, как услышала прекрасную русскую речь.       — Сука, блядь! Ебучий лёд! И снова то же самое!       Да, это был великий пианист.       — Привет, — поприветствовала его женщина-рептилоид.       — Я не здороваюсь с какими-то женщинами в тёмных подворотнях! — произнёс голос великого пианиста.       — А ты представь, что я не какая-то женщина, а рептилоид. Всяко будет проще, — произнесла женщина, смотря насмешливо на Пьеро Любича.       Пьер Любич замер.       У Пьеро Любича заболела голова.       Пьер Любич резко потерял равновесие и готов был присесть на ледяные ступеньки, как рука подхватила его и прислонила к себе.       — Что-то мне нехорошо, — тихо проговорил он, стараясь не смотреть на женщину-рептилоида.       Прошли секунды, наступили минуты, и время куда-то решило свалить. Звук далёких часов отбивал своё. Наступило 8 января. Больше не было на улице Нижние Нежданчики рядом с великим пианистом женщины-рептилоида.       Только шарф лежал на ледяных ступеньках.       Только слёзы текли из глаз великого пианиста.

      ***

      — Петька, мы правда уедем в Вену? — говорил Денис, смотря на свою любимую и ненаглядную скрипачку Петру Любич.       — Ейс офкоз, — протянула скрипачка, убирая скрипку в футляр.       Два юных дарования вышли из стен любимой Консерватории.       Денис Ларин — класс фоно и Петра Любич — класс скрипка.       Денис и Петра вместе были с семи лет. Вместе учились в одной школе, вместе поступили во вторую музыкалку, вместе же её окончили, а в семнадцать лет оба поступили в Московскую Консерваторию. Переехали из Лабытнанги теперь были на четвёртом курсе.       Их обоих позвали в Венскую консерваторию.       Петра в эту честь набила себе седьмую татуировку. Первая была с именем её любимой актрисы “Изольда Бергман”, вторая — с именем её любимого писателя “Самуил Вольфрамович”, третья — знак “игрек”, четвёртая — надпись “13 роз”, пятая — название их любимого мясного блюда — “Нижние Нежданчики”, шестая — имя “Пьеро Любич”.       — Петра, нафига тебе твоё же имя, но мужское? — спросил у неё тогда Денис, когда Петра радостно сняла с себя трусы, показывая на заднице надпись с именем Пьеро Любич.       — Ха! Дениска, хер знает, но мне кажется, что тебя будут так звать! И твоё место — чётко на моей жопе! — смеялась Петра, запрыгивая на счастливого Дениса.       Денис любил Петру. Её невозможно было не любить: всегда смеялась, всегда дарила улыбки. Она была невероятно ловкой любительницей татушек, пирсинга и Рахманинова.       Вечный “веник” на голове, ноль косметики и живые глаза.       Да, Денис любил свою Петру.       — Петра, а если я тебя забуду? — как-то спросил у неё Денис после того, как посмотрел фильм, где герои забыли друг друга.       — Тогда я скажу, что я рептилоид, и ты меня сразу же вспомнишь, договорились? — ласково смотря на Дениса, придумала узнавалку для потерявших память влюблённых.       — Обещаю, я сразу вспомню! — сказал уверенно пианист Денис и обнял свою скрипачку.       Теперь на теле Петры была седьмая татуировка — “7 января”.       — Зачем? — удивлялся Денис, разглядывая дату на ладони своей скрипачки.       — Ты прикинь, что было, Ден! Я пока шла к тебе, встретила какую-то девушку, которая раздавала листовки. Вот держи! Читай давай, — приказала Петра, садясь напротив Дениса.       Денис взял листовку в розово-зелёно-оранжево-салатовую полоску и начал читать:       “7 января — волшебный день. Магический день. В этот день вы можете загадать всё. Даже любовь. Даже смерть. Даже жизнь. Цена?       Узнаете, когда загадаете!”       — Что за чушь? — скривившись, сказал Денис. — Петра, снова ты веришь во все эти дурацкие сказки? — кисло смотря на Петру, Денис стал сминать цветную листовку.       — Ага, верю, — серьёзно сказала Петра, насмешливо смотря на Дениса.

***

      В новогоднюю ночь старый дом загорелся. Жильцов удалось спасти, только вот жилец из квартиры 7 на седьмом этаже по имени Денис Ларин не смог открыть дверь.       7 января скрипачка Петра Любич играла второй концерт Рахманинова, стоя в тёмной подворотне на ледяной лестнице, и загадала, чтобы Денис Ларин жил.       Она готова заплатить.       Готова к любой цене.       — Отлично! — послышался сухой голос из уличного фонаря.       — Кто здесь? — бесцветным голосом поинтересовалась Петра.       — Я принимаю заказы. Так, что тут у нас? Ага-ага. Значит, ты Петра Любич, хочешь вернуть к жизни Дениса Ларина? Что готова отдать? — поинтересовался голос из фонаря.       — Да всё, — равнодушно отвечала скрипачка.       — Отлично! Вот условия, прочитайте, и ваша подпись! — сказал голос-фонарь.       “Я, Женщина-Рептилоид, 7 января отдаю свою жизнь по 7 раз.       Пьеро Любич сможет спасти свою любовь.       7 встреч. 7 января. 7 лет подряд.       Время — до полуночи.       Здесь. На Ледяной лестнице, на улице Нижние Нежданчики пианист Пьеро Любич будет встречать свою скрипачку.       Каждый раз будет падать.       Каждый раз время будет останавливаться       Каждый раз ты будешь говорить, не говоря ничего.       У него будет 7 возможностей узнать тебя”.       — Он узнает меня, — сказала Петра Любич, отдавая себя и становясь женщиной-рептилоидом.       — Если не узнает…       — Он узнает! — перебила Петра Любич, окончательно становясь женщиной-рептилоидом.

      ***

      Пьеро Любич держал в руках шарф. 8 января Денис Ларин вспомнил всё: его скрипачка смотрела на него, превращаясь в зимние снежинки.