Peeta's Games / Игры Пита

Это было странно. И на время это остановило слёзы, хотя я уверен, что глаза у меня всё равно такие красные и опухшие после всего произошедшего, что каждая камера покажет: я плакал. Что это значит? Что она имела в виду? Между ней и мной ничего нет. О Китнисс и обо мне нечего сказать. Я всё ещё ломаю над этим голову, когда в комнату входят Миротворцы и выводят меня за дверь. Мы выходим к заднему входу Дома Правосудия, где я снова оказываюсь рядом с Китнисс и Эффи — они ждут возле машины. И вдруг до меня доходит: я вот-вот навсегда покину Дистрикт-12, а я к этому не готов. Когда мы едем вдоль путей и приближаемся к вокзалу, я пару раз украдкой смотрю на Китнисс и вижу на её лице всё то же сурово-решительное выражение, которое держится с самого полудня. Её серые глаза блестят. Но светом, а не слезами. Перед посадкой в поезд нас снова собирают перед камерами, и она не выдаёт ничего. Когда мы наконец оказываемся в поезде, я на время забываю и о ней, и о её выражении лица. Внутреннее убранство этого поезда роскошнее всего, что я когда-либо видел вживую: мягкие кресла, вычурные настенные лампы, перегородки из матового стекла. В первом вагоне вдоль всей длины стоит стол, и на нём разложена еда на подносах, похожих на золотые и серебряные. Я даже не знаю, что это за еда — только то, что она кажется маленькой, изящной и разноцветной. Кубики мяса и сыра на зубочистках. Крошечные пирожные, едва больше детских кубиков. Маленькие бокалы с дрожащим ярким желе — красным, синим, зелёным. Эффи проводит нас дальше, в следующий вагон, почти полностью закрытый, кроме узкого коридора и двери. — Это твоя комната, Пит, — говорит она. — Я зайду за тобой к ужину, а пока можешь переодеться и принять душ. Я вхожу, и она огромная. С одной стороны — большая кровать с толстым красным покрывалом. Ещё лампы, комод с большим зеркалом. Ящики заполнены одеждой. Я выбираю джинсы и футболку, кажется, они новые; по крайней мере, они одновременно мягче и плотнее поношенных вещей, из которых состоит мой гардероб. Я с опаской открываю дверь в ванную комнату. Там действительно есть большая ванна и душ. Меня охватывает острое желание смыть с себя этот день. И только после душа я понимаю, что смыл с себя пыль Дистрикта-12 в последний раз, и почти задыхаюсь от сожаления… Потом стряхиваю это это чувство с себя. Хватит, напоминаю я себе резко. Полагаю, от меня ожидают, что я буду тихо сидеть здесь, но я слишком взвинчен, чтобы оставаться в этой странной комнате. Я на цыпочках выхожу обратно в узкий коридор и иду дальше, через шесть или семь похожих вагонов, пока не попадаю в открытый вагон с несколькими рядами столов. Самый большой накрыт на четверых: фарфоровые тарелки, столовые приборы, салфетки, изящные бокалы. Я подхожу к окну и отдёргиваю шторы. Поезд мчится так быстро — нам сказали, 250 миль в час, что снаружи всё превращается в размытую полосу. Я уже отворачиваюсь, когда рядом появляется Хеймитч. На лбу у него повязка, но в остальном он выглядит как обычно. Он щурится, хмуро глядя на меня, словно пытаясь понять, кто я такой. Я понимаю: он не видел, как вытянули моё имя, да и вряд ли запомнил бы его, всё равно он слишком пьян. — Вздремну, — бормочет он и уходит в предыдущий вагон, в отдельную комнату. Я сажусь за стол и минут двадцать разглядываю лак на деревянных панелях, пока в уставшей голове мелькают случайные мысли — про учебники, комендантский час, стрекоз, кунжут, самогон. Я слишком перегружен, чтобы даже жалеть себя. Сейчас всё слилось в сплошное непонимание и путаницу. Входят Эффи и Китнисс. Китнисс переоделась в тёмно-зелёный наряд, который ей очень идёт, и на груди у неё золотая брошь. Я украдкой смотрю на неё, не желая, чтобы Китнисс решила, будто я пялюсь: это птица в тонком кольце. На сцене я её не видел, значит, это прощальный подарок. Я где-то уже видел этот знак, не могу вспомнить где, но он выглядит поразтельно дорогим для дочери шахтёра. Эффи сияюще улыбается. — Где Хеймитч? — В последний раз, когда я его видел, он как раз собирался пойти вздремнуть. — Да, сегодня был утомительный день, — отвечает она, садясь. Бровь Китнисс приподнимается буквально на миллиметр, прежде чем она садится, и я прекрасно понимаю её мысли. Изматывающий… для Хеймитча? Ну конечно… Ужин подают по очереди, блюдо за блюдом. Это необычная еда, ничего подобного я никогда не ел. Ни один праздничный стол, даже Праздник Урожая с мясом из щедрости Капитолия, не может с этим сравниться. Для Эффи всё это кажется нормой, а я сначала просто ослеплен цветами: оранжевый суп, розовые фрукты, жёлтые овощи, ослепительно-белый картофель. Это так вкусно и так насыщенно, что я не могу остановиться даже когда уже сыт, даже когда меня начинает подташнивать. Когда дело доходит до шоколадного торта, каждый кусок грозит вызвать рвотный рефлекс, и всё равно я ем. Один кусок, второй. В какой-то момент я замечаю, что Китнисс тоже снова и снова наполняет свою тарелку. Ближе к концу ужина Эффи замечает, какие у нас хорошие манеры. Это меня удивляет, ведь я чувствую себя прожорливым чудовищем, не способным себя контролировать. Особенно, поясняет она, по сравнению с прошлогодними трибутами, которые ели руками, как дикари. Наступает пауза. Мы с Китнисс одновременно перестаём есть и смотрим на неё. Лицо Китнисс почти сворачивается в презрительную гримасу. В прошлом году… это были дети из Шлака как обычно, наверняка люди, которых она знала. И тут я едва не смеюсь вслух – она очень демонстративно откуладывает вилку и доедает ужин руками. Даже пюре. Даже шоколадный торт. Когда мы наконец заканчиваем есть и Эффи, уже не в таком приподнятом настроении, ведёт нас в другой вагон оформленный как гостиная, с телевизором в стене. Начался обзор Голодных игр, и они вот-вот начнут повтор Жатв. Здесь, думаю я тревожно, должен бы появиться Хеймитч и смотреть с нами. Как ментор, он обязан помочь нам оценить противников. Но он не появляется, и мы с Китнисс смотрим повтор в молчании. В основном я сосредотачиваюсь на Жатвах из первых четырёх дистриктов. Дистрикты 1, 2 и 4 известны как "Профи". Именно там, разумеется неофициально, детей годами обучают боевым навыкам, прежде чем они начинают бороться за честь участвовать в Играх. Дистрикты 1 и 2 особенно успешны в подготовке победителей, поочерёдно выигрывая почти каждый год, с небольшим, как мне кажется, преимуществом у второго. Они также обычно заключают союзы в первые дни Игр, захватывая ресурсы и вместе охотясь на более слабых соперников. Основная интрига Игр — наблюдать и гадать, когда и где этот союз распадётся в конце. Все немного радуются, когда до финала добирается не "Профи", потому что остальные, по крайней мере мы, в Дистрикте-12, ненавидим Профи. По сути, они почти как жители Капитолия: лучше накормлены, любимы, окружены заботой даже на арене. Я вспоминаю недавние победы не из первых дистриктов и могу припомнить лишь один случай. Так что да, человек, который с наибольшей вероятностью убьёт меня, находится в первой трети трибутов. Когда я перестаю думать о Профи и снова обращаю внимание на экран, вижу странную пару — огромного мальчика и крошечную девочку выбранных из Дистрикта-11, а затем показывают повтор нашей Жатвы. Комментаторы, как всегда, снисходительны, и моё раздражение только растёт. Они сюсюкают по поводу желания Китнисс участвовать в играх, будто это милый жест, а не ошеломляюще трагичный поступок. Наше прощание они принижают, называя его "забавным". Потом слово берёт Хеймитч, он шатается и падает со сцены. Мы выглядим полностью посмешищем, Дистрикт-12. — Вашему ментору следовало бы научиться вести себя на официальных церемониях. Особенно когда их показывают по телевизору. — фыркает Эффи, когда камера приближает её, поправляющую причёску после выходки Хеймитча. По углу обзора кажется, что это парик. Всё накопившееся напряжение вырывается у меня смехом. — Да он пьяный был. Каждый год напивается. — Каждый день, — внезапно говорит Китнисс. До этого она была очень тихой. В её голосе сдержанный смешок. — Вот как! — шипит Эффи. —Странно, что вы находите это забавным. Ментор, как вам должно быть известно – единственная ниточка, связывающая игроков с внешним миром. Тот, кто дает советы, находит спонсоров и организует вручение подарков. От Хеймитча может зависеть, выживете вы или умрете! Хеймитч, у которого, кажется, талант появляться точно вовремя возникает в этот момент. Его слегка качает, он бормочет что-то про ужин, а потом его выворачивает прямо на пол. На секунду выражение недоумения на его лице почти комично, затем он делает шаг вперёд, поскальзывается в собственной рвоте и падает лицом вниз. — Что ж, смейтесь дальше! — щебечет Эффи и вылетает из комнаты. Мы с Китнисс переглядываемся на мгновение после её ухода, затем оба встаём и поднимаем Хеймитча за руки. Он весь в собственной рвоте, и запах заставляет мой полный желудок опасно вздрагивать. Мы тащим его между собой в ближайший спальный вагон, тот самый, куда он заходил раньше, и на секунду останавливаемся. — Наверное… положим его в ванну, — говорю я, глядя на чистую кровать. Мы опускаем его в ванну, тщательно стараясь держать его испачканную сторону подальше от себя, и я размышляю о странности происходящего — не самих Игр, а этой ситуации. За все годы, что я учился в школе с этой девушкой, я ни разу с ней по-настоящему не разговаривал, и вот мы здесь, за много миль от дома, собираемся вместе раздевать и мыть взрослого мужчину. Я слегка поворачиваю голову — мы стоим слишком близко. — Спасибо. Дальше я сам. Облегчение на её лице ощутимо. — Ладно… Могу позвать тебе на помощь кого-нибудь из капитолийцев. Я качаю головой. Мне надоело давать жителям Капитолия поводы смеяться над Дистриктом-12. — Обойдусь. — говорю я. После её ухода я аккуратно раздеваю Хеймитча и включаю на него душ, пока рвота не смывается с его лица и груди. Он почти не издаёт звуков и не возражает.. Потом я кое-как вытираю его полотенцем, перетаскиваю на кровать и укладываю. Поезд замедляется, затем ненадолго останавливается, и я стою в дверях, гадая, что происходит. Но через несколько минут движение возобновляется. Я возвращаюсь в свою комнату. Моя старая одежда аккуратно сложена и лежит у подножья кровати, и я некоторое время смотрю на неё, испытывая соблазн снова надеть её и мысленно вернуться в Дистрикт-12. Я трясу головой, пытаясь избавиться от мрачных мыслей. У меня нет на них времени. Нет для них места в голове. Я отказываюсь и от одежды Капитолия, и от своей домашней, ложусь голым на огромную кровать. Объективно это самая удобная вещь, на которую я когда-либо клал голову. Но в этих обстоятельствах, её размеры и новизна мешают мне расслабиться и уснуть. Мне нужно спать. Мне хочется плакать. Я не могу ни того ни другого. Я тревожен, напуган, всё ещё немного подташнивает. Я не знаю, с чего начать думать о том, что мне делать, как себя вести, на что вообще надеяться. В конце концов усталость подкрадывается и смыкает мне веки, и, что странно, этой ночью нет кошмаров, только хорошие сны: о моих братьях и родителях. Когда я просыпаюсь следующим утром, от них становится грустно. Я одеваюсь и снова выхожу, прохожу мимо всех спальных вагонов и иду в вагон-ресторан, где уже подан завтрак, а Хеймитч сидит перед огромной тарелкой яиц, ветчины и картофеля. Он машет мне, и я сажусь напротив. Я разглядываю его лицо — сероватый оттенок загорелой кожи, лёгкие морщины вокруг глаз. Я никогда по-настоящему с ним не общался. Поскольку он платит, и платит хорошо, ему доставляют хлеб на дом; особая услуга. Чаще всего этим занимался не я, а когда всё-таки я, то просто оставлял хлеб на крыльце. Он редко открывает дверь, он обычно слишком пьян. Служащий молча ставит передо мной кружку, и я думаю, что это может быть кофе, я пробовал его всего пару раз, но, попробовав, понимаю: это чистая, сливочная, тёплая сладость. — Охренеть, — говорю я, сам себя пугая. Мама дала бы мне по губам, услышь она это. — охренеть… — повторяю я. — Ради этого почти стоит умереть. В глазах Хеймитча мелькает одобрение — чёрный юмор ему явно по душе. — Горячий шоколад, — любезно поясняет он. Я не успеваю сделать второй глоток, как из гостиного вагона врывается Эффи. Она наливает себе кофе, а Хеймитч хохочет во весь голос. — Ты уверена, что тебе не понравилось увиденное, милая? — спрашивает он с ехидной ухмылкой. — Псих! — бурчит она. Я вопросительно смотрю на Хеймитча, и он пожимает плечами. — Обычно я не сплю в чём мать родила, но, с другой стороны, ты обычно не приходишь меня будить! — кричит он ей вслед, когда она уходит, покраснев. Я краснею и хватаю булочку, чтобы скрыть смущение. В этот момент входит Китнисс в том же зелёном наряде, что и накануне вечером. Аппетит у меня сегодня утром уже не тот, что был вчера, и я начинаю ковырять булочку, не уверенный, хочу ли вообще есть. Я смотрю, как Китнисс подают чашку и как она колеблется. — Это горячий шоколад, он вкусный, — говорю я ей. Она осторожно пробует, затем её глаза расширяются, и она залпом допивает всё, сдувая пар от нетерпения. Она принимается за завтрак и, как и прошлой ночью, пробует всё по два раза, а многое по три: яйца, ломтики ветчины, картофель, фрукты. Она пьёт апельсиновый сок, клюквенный сок и заканчивает второй чашкой горячего шоколада. Я стараюсь не смотреть на неё, это было бы невежливо. Просто в этом есть что-то странно притягательное – её искренняя радость от еды. Я не уверен почему. Может, потому что это вызывает приятное воспоминание о том, каково было вчера действительно чувствовать вкус еды, действительно, впервые за долгое время быть сытым. Более чем сытым. И тут я вспоминаю: одна и та же мысль, мое желание, моя потребность убедиться, что она накормлена. Ради чего я всё это делал, если в итоге всё привело к этому? Из всех тяжёлых, невероятных вещей, с которыми мне сейчас приходится бороться, эта самая большая и самая мучительная. Не то что мне придётся участвовать в Играх и встретить короткий, резкий, жестокий конец. Нет. А то, что не только я скоро умру, но и она тоже, несмотря на всё, что я сделал, чтобы этого не допустить. Я опускаю взгляд на стол, скрывая свои мысли, на случай если ужас начнёт отражаться на лице. Беру ещё одну булочку и макаю кусочки в горячий шоколад. Во рту это на вкус как мел. Хеймитч берёт стакан томатного сока и завершает завтрак, выливая туда содержимое фляжки. Впечатляет, как рано он начинает. Я поднимаю на него взгляд — раздражённый, даже злой. До Капитолия остаются часы, если не меньше, а всё, что я успел сделать, это подготовиться к тому, чтобы сдерживать рвоту. Возможно, только это и пригодится, но разве мы не заслуживаем большего? Двадцать три года дети из Дистрикта-12 умирали под присмотром этого человека, а он относится к поездке как к более интересному способу напиться. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы сказать ему это, но Китнисс опережает меня. — Вы, значит, будете давать нам советы? — говорит она настороженно. — Даю прямо сейчас: останься живой, — говорит он и смеётся, словно сказал что-то остроумное. Это болезненно напоминает мне мой последний разговор с отцом. Я смотрю на Китнисс, и она секунду смотрит на меня, прежде чем её взгляд становится жёстким. Этого достаточно, чтобы я сорвался. — Очень смешно, — говорю я, выхватывая стакан из руки Хеймитча. Он падает на пол и разбивается с неожиданно приятным звуком, и я выпаливаю: — Только не для нас. Ответом мне служит быстрый и очень эффективный удар в челюсть. Он сбивает меня со стула, и я какое-то мгновение лежу на полу, видя звёзды. Китнисс вскрикивает, я слышу глухой удар о стол — и затем наступает напряжённая тишина. — Надо же! — говорит Хеймитч. — Неужели в этот раз мне досталась пара бойцов! Я поднимаюсь, потирая челюсть. На столе есть лёд, и я тянусь к нему, но Хеймитч хватает меня за руку. — Нет, — шипит он. — пусть останется синяк. Все будут думать, что ты сцепился с кем-то из конкурентов еще до арены. Не утерпел. — Это ведь не по правилам. — возражаю я. — Тем лучше. Значит, ты не только подрался, но и сумел сделать так, что тебя не поймали. Я бы поспорил с разумностью этого, но Хеймитч вдруг кажется очень вовлечённым, так что я откидываюсь на спинку стула и позволяю ему делать по-своему. Он переключает внимание на Китнисс. — А ну-ка покажи еще, как ты ножом орудуешь! — спрашивает он, и я замечаю, что её столовый нож торчит в скатерти, воткнутый остриём. Она вытаскивает его, бросает в стену и попадает точно между двумя панелями. Никогда ещё я не был так впечатлён ею, а это о многом говорит. Хеймитч встаёт и выходит в центр комнаты. — Станьте вон там, вы оба! Мы подчиняемся и встаём рядом, пока он ходит вокруг нас, тыкая пальцем, щипая за плечи, беря за подбородок и поворачивая лица туда-сюда. — Ну… вроде не безнадежно. Не дохляки. А стилисты поработают, так даже симпатичными будете. Это удручающее напоминание о том, что Голодные игры это не только соревнование навыков, но и своего рода конкурс популярности. Богатые жители Капитолия спонсируют определённых трибутов — тех, кто им приглянулся, а также тех, на кого они ставят, посылая им подарки на арену: еду, оружие. Хеймитч вздыхает. — Ладно. Предлагаю сделку: вы мне не мешаете пить, — он тычет мне пальцем в нос. — а я остаюсь достаточно трезвым, чтобы вам помогать. Только, чур, слушаться меня беспрекословно. Это такая сделка, которая ещё может нам аукнуться, но это лучше, чем ничего. Я смотрю на Китнисс и говорю: — Идёт. — Вот и помогите, — говорит Китнисс и начинает спрашивать о стратегии, но Хеймитч поднимает руку. — Не все сразу. Через пару минут мы прибываем на станцию, и вас отдадут стилистам. Уверен, вам понравится далеко не все из того, что они будут делать. Что бы это ни было, не возражайте. Китнисс пытается возразить, но он обрывает её, а я уже почти не слушаю. Через минуты? Сердце начинает колотиться. Хеймитч трясёт головой, словно прочищая её, и выходит из вагона-ресторана. В этот момент окна за занавесками темнеют, и в комнате заметно становится меньше света. Если до станции Капитолия действительно считанные минуты, значит, это длинный туннель под горами к востоку от города. Затем свет внезапно возвращается, и поезд замедляется. Словно наши мысли совпадают, мы с Китнисс подбегаем к окну и отдёргиваем занавеску чтобы увидеть его. Капитолий. Он заполняет северный горизонт за окном: высокие здания, построенные рядами, уходят вдаль в дымку. Те, что ближе всего к нам и нависают над длинной низкой станцией, относительно невысокие — пять, шесть, семь этажей. Некоторые кажутся полностью стеклянными, отражающими ярко-голубое небо. Другие из окрашенного камня кричащих цветов: розового, жёлтого, зелёного. Здесь, думаю я, Эффи чувствовала бы себя как дома. Между путями и станцией собралась огромная толпа. Они так плотно друг к другу прижаты, что, кажется, их ненамного меньше, чем всё население Дистрикта-12, способное уместиться на площади в День Жатвы. Когда мы очень медленно доползаем к станции, люди вдоль путей начинают указывать на нас и радостно махать. Я вижу лица, похожие на маски: толстый слой макияжа, безмерно накладные ресницы, кожа, окрашенная в фиолетовый, зелёный, розовый. Китнисс отступает назад, словно зрелище её отталкивает, а я сглатываю и улыбаюсь, отвечая на приветствия. У меня нет боевых навыков, так что расположение толпы моя единственная возможная надежда. Толпа исчезает из виду, когда мы въезжаем на станцию, и я вздыхаю и снова смотрю на Китнисс, которая глядит на меня с любопытством. — Кто знает? — говорю я. — Среди них могут быть спонсоры.