Peeta's Games / Игры Пита

Ничего удивительного в том что все мои сны были про огонь вообще нет. На утро я вспоминаю самый яркий сон из всех – на фоне яркого, пылающего заката темный силуэт охотницы с заряженным стрелой луком готовой к выстрелу. В те немногие минуты, что у меня есть наедине с собой, сонно моргая в кровати, я пытаюсь понять, был ли это кошмар или, наоборот, хороший сон. Несмотря на странное самочувствие – меня подташнивает и голова идет кругом, я спокоен. Но я уверен что я прав в своем выборе, даже если у меня сейчас нет чёткого плана, как этого добиться, то цель у меня есть. Когда я выхожу из душа, дня меня уже подготовлена спортивная одежда. Сегодня начинаются тренировки и она мне понадобиться. Я встречаю Хеймитча – он выходит из своей комнаты, и мы вместе идём в столовую. Китнисс уже там; Она она почти ничего не ест, только булочку, которую рассеянно макает в кружку. — Доброе утро! — говорю я. Она поворачивается ко мне и слегка хмурится. Это ощущается физически, будто появляется стена, которую она возводит между нами. Я понимаю её, правда понимаю, но это так противоречит каждому моему инстинкту. Зачем так спешить вступать в соревнование? Оно и так придёт достаточно скоро. Я ковыряюсь в яйцах, блинчиках и пью кофе. Хеймитч с жадностью уплетает рагу. Китнисс берёт ещё одну булочку и вертит её в руках, всё так же хмуро размышляя. Наконец, доев, Хеймитч достаёт фляжку и пьёт прямо из неё. — Итак, приступим к делу, — говорит он, вытирая рот. — во-первых, как мне вас готовить? Вместе или порознь? Решайте сейчас. Хм. Возможно, это неплохая идея. Мне нужно придумать, как достичь своей цели, и, возможно, Хеймитч сможет помочь. — А зачем порознь? — спрашивает Китнисс. — Ну, скажем, у тебя есть секретный прием или оружие, и ты не хочешь, чтобы об этом узнали другие. Мы с Китнисс переглядываемся, и я смеюсь. Все мои навыки довольно безобидны. — У меня секретного оружия нет. А твое мне известно, верно? Я съел немало подстреленных тобой белок. Она удивленно приподнимает бровь. — Готовь нас вместе, — говорит она Хеймитчу. — Договорились. Теперь мне нужно получить представление о том, что вы умеете. — Я – ничего, — прямо говорю я. — Разве что хлеб испечь придется. — К сожалению, не придется. А ты, Китнисс? Я уже видел, с ножом ты управляться умеешь. Она пожимает плечами. — Не так чтобы очень. Я могу охотиться с луком и стрелами. — Хорошо? Серьёзно? Неужели Хеймитч единственный человек в Дистрикте 12, который этого не знает? Хотя, возможно, он мог позволить себе покупать настоящее мясо. Забавно, что Китнисс никогда не пыталась сделать его своим клиентом. Слишком близко к Капитолию, наверное, да, скорее всего, так. Китнисс колеблется с ответом. — Довольно хорошо. — скромно говорит она. — Великолепно, — вмешиваюсь я, сам удивляясь, как меня раздражает её самоуничижение. — Мой отец покупает у нее белок и удивляется, что стрелы всегда попадают точно в глаз. То же самое и с зайцами для мясника. Китнисс даже оленя убить может. У Китнисс удивленно открывает рот, и она сужает глаза, глядя на меня. — Что это ты так разошелся? — А что такого? — огрызаюсь я. — Хеймитчу, чтобы тебе помочь, надо знать твои реальные возможности. Не стоит себя недооценивать. Она кривит губы. — А ты сам? Я видела тебя на рынке. Как ты таскал стофунтовые мешки с мукой. Что ж ты ему не расскажешь? Или это, по-твоему, ничего? Секунду… что? Откуда она вообще это взяла? — Да, на арене наверняка будет полно мешков с мукой, и я забросаю ими противников, — говорю я. — Ты это знаешь. Мешки – не оружие. Сама понимаешь — Он умеет бороться, — говорит она, обращаясь к Хеймитчу. — На школьных соревнованиях в прошлом году занял второе место, уступив только брату. —И что толку? — я возражаю. — Ты часто видела, чтобы один борец задавливал другого насмерть? — Зато всегда бывают рукопашные схватки. Если ты раздобудешь нож, у тебя по крайней мере будет шанс. А если кто навалится на меня, я – труп! Почему она так злится на меня из-за этого? И ещё… — Никто на тебя не навалится! — В моём голосе прорывается собственная обида. — Будешь жить на дереве, питаясь сырыми белками, и отстреливать соперников из лука. Знаешь, когда мама пришла прощаться, она сказала, что в этот раз Дистрикт-12, возможно, победит. Я думал, она хочет меня подбодрить, а оказалось, она имела в виду тебя! Китнисс тут же отмахивается. — Конечно, она говорила о тебе! — Нет, она сказала "победительница". Победительница, то есть ты! — отвечаю я, сдерживая слёзы. Шок отражается на лице Китнисс, и вся злость, висевшая между нами, вдруг рассеивается, и остается только пустая, тягостная тишина. Она смотрит мне в глаза, и впервые не закрывается от меня. Стена безразличия, которую она возвигает вторые сутки пропала и на её лице только остались только самые настоящие эмоции. И она очень тихо говорит: — Только потому, что кое-кто мне помог. Я морщусь. “Чёртово отродье из Шлака!” Это голос моей матери из прошлого, из того дня, который я прокручивал в голове десятки раз: “Кто я такая, что вы, отродья из Шлака, постоянно роетесь в моём мусоре?” На этот раз я не отвожу взгляд. За эти годы мы задолжали друг другу пару слов, но теперь уже поздно их говорить. Но меня удивляет стыд в её голосе. То, что я сделал тогда, казалось мне почти ничем, единственное что я мог, и того меньше. Да, меня за это наказали, но это было в прошлом. Не важно. А для неё, оказывается, это оставило глубокий след. Я смотрю на булочку, которую она всё ещё держит в руке. Хлеб. Жизнь и смерть… вот уж действительно. Разве она не понимает, что дело было не только во мне? Впрочем, откуда ей знать. Мне нравится о себе думать, что рискнул бы наказанием ради любого нуждающегося, но, если честно, я не уверен, что это правда. И всё же странно осознавать, что для неё тот дождливый день открыл во мне что-то исключительное, необычное. Я всегда считал совершенно очевидным, даже неловко очевидным, насколько сильно я о ней заботился. — На арене тебе тоже помогут, — уверяю я её. — От спонсоров отбоя не будет. — Не больше, чем у тебя. Хватит. Я закатываю глаза и смотрю на Хеймитча. Он уже видит это: разницу между мной и огненной Девушкой. — Она совсем не понимает, — говорю я. — какое впечатление производит на всех. Это самое меньшее из всего что я могу сказать, чтобы хоть как-то объяснить: она особенная, другая. И это подтвердили и реакция толпы прошлой ночью, и, тем более, отклик внутри меня. Но в то же время это всё что я могу из себя выдавить. Слова застревают в горле. Всё что во мне есть – чувства к ней, свежая рана от слов моей матери и принятие своей скорой и неизбежной смерти гудит у меня в голове и я не могу заставить себя говорить дальше. Я выбрал её, а не себя, разве этого не должно быть достаточно? Я опускаю взгляд и начинаю царапать стол, ненавидя всю эту дурацкую ситуацию каждой клеткой своего тела. — Так, — наконец подаёт голос Хеймитч. Должно быть, мы, по крайней мере, кажемся ему более занятными, чем большинство его прежних трибутов. — Так, так, Китнисс, гарантировать, что на арене будут луки и стрелы, я не могу, но перед распорядителями Игр покажи все, на что способна. До тех пор о стрельбе забудем. Как у тебя дела с установкой ловушек? Она что-то бормочет в знак согласия. — Это может пригодиться в плане добычи пропитания. Да, Пит, она права, физическая сила на арене не последнее дело. Не поднимая глаз ни на него, ни на неё, я пожимаю плечами. Хеймитч продолжает объяснять, чем нам стоит заниматься на тренировках, а что лучше приберечь, но я почти не слушаю. Какая разница? — И последнее. На людях держаться вместе и во всем помогать друг другу! Это было сказано совсем не кстати. Я как раз решил провести следующие три дня, в каком-нибудь углу тренировочного зала, жалея себя. — Но… — начинает Китнисс. Хеймитч с грохотом бьёт ладонью по столу. —Во всем! Это не обсуждается! Вы согласились делать, что я скажу! Вы будете вместе и будете вести себя как друзья. Теперь убирайтесь. В десять подходите к лифту. Эффи отведет вас на тренировку. Китнисс тут же выходит, громко хлопнув дверью. А я остаюсь. Стратегия Хеймитча по-прежнему как-то связана с тем, чтобы связать нас вместе, и я этого не понимаю. — Не думай что дело в тебе, парень, — неожиданно говорит он. — Любому было бы трудно находиться рядом с теми, кого им, возможно, придётся убить. — Да… я понимаю. — А что, кстати, она вообще имела в виду? Про помощь? Она ведь говорила о тебе, верно? Я кривлю рот. — Какая разница? Это всё равно было давно. — Я знаю, ты не хочешь это слышать, но если я что-то спрашиваю, значит, считаю, что это полезная информация, которую можно использовать. Мне не интересна твоя личная жизнь, парень. Но Игры – про личную жизнь. А ты персонаж на телевидении. Мне нужна твоя предыстория. Я беру булочку и некоторое время смотрю на неё. Я почти слышу тот ливень. Я фактически вижу ту маленькую девочку, сжавшуюся под яблоней, беспомощную, промокшую, с потерянным взглядом. — Просто… это было около четырёх лет назад. Не знаю, помнишь ли ты ту зиму, когда дожди лили бесперебойно. Это было где-то в конце марта или начале апреля. В общем, мне было двенадцать. В начале года произошёл несчастный случай в шахтах. Тогда погибло двенадцать шахтеров, больше обычного. Тогда и отец Китнисс… Я поднимаю взгляд, чтобы понять, узнаёт ли Хеймитч эту историю, но его лицо остаётся бесстрастным. — Сперва её не было в школе. А потом она вернулась, и была очень худой и выглядела заболевшей. Она голодала. Однажды она пришла к пекарне, на задний двор и рылась в наших мусорных баках. Она еле-еле держалась на ногах. Я… — Я пожимаю плечами, вспоминая ледяной дождь, гнев на лице матери, отчаянную необходимость сделать хоть что-то... — Я дал ей хлеб. Вот и всё. Его выражение лица слегка меняется. — Она гордая девочка, — говорит он, сам заполняя недосказанное. — А хлеб вещь недешёвая. — Да… обычно мы так не делаем. — А после тебя наказали и она… и она об этом знает? Я снова пожимаю плечами. — Наверно. Это было довольно очевидно. Но мы никогда не говорили про это, или вообще про что-нибудь. И к тому же, какое значение это имеет сейчас? — Ты меня не понял? Всё личное имеет значение. И чем правдивее, чем более личная история, тем сильнее публика реагирует. — Я не понимаю. Я должен рассказать это по телевизору? Он закатывает глаза. — Если я скажу что должен, значит расскажешь. Но сейчас я просто пытаюсь разобраться в тебе, и в ней тоже. В том как вы реагируете на вещи или что вами движет. Когда ты окажешься на арене, я не буду рядом и я не смогу говорить тебе что делать или говорить. Мне нужно знать достаточно, чтобы понимать или предугадывать твои поступки. Это всё часть Игр. Мне хочется заметить, что особых успехов в Играх, в частности как ментор, он не достиг. Я даже не могу припомнить чтобы кто-то из трибутов добирался хотя бы до финальной восьмерки. Но это кажется не очень умно, так что я держу рот на замке. К тому моменту, когда мы с Китнисс встречаемся у лифта, у меня разболелась голова. Мы молча спускаемся на цокольный этаж. Двери лифта открываются, и перед нами огромное пространство: стойки с оружием, полосы препятствий, гири и огромное множество тренировочных секций. По периметру зала тянется балкон, и там, наверху, несколько мужчин наблюдают за нами. Остальные трибуты уже здесь, и мы присоединяемся к общей группе. Деловитая женщина по имени Атала обращается к нам и объясняет расписание и правила. Мы можем свободно выбирать любые станции. Нам запрещено вступать в схватки с другими трибутами. Завтракать и ужинать мы будем у себя в комнатах, а обед тут. Во второй половине третьего дня, каждый из нас по очереди встретится с Распорядителями Игр, один на один (это они на балконе, будут наблюдать за нами все тренировки), чтобы продемонстрировать свои умения. Быстро становится понятно, что если судить чисто по физическим данным, без наших роскошных костюмов, мы с Китнисс.. в середине. Я выше и больше её но, разумеется, без её навыков. Профи выглядят спортивными, крепкими. Достаточно быстро мы убеждаемся, что они действительно умеют обращаться с оружием. Как только Атала заканчивает свою речь, они все направляются к стойкам и начинают играться с мечами и ножами. Я смотрю на Китнисс и вижу, что она тоже следила за ними взглядом. Я слегка толкаю её локтем, и она вздрагивает. — С чего хочешь начать? Она осматривает зал. — Может, займемся узлами, — говорит она, указывая на пустующую секцию. Инструктор на секции явно приятно удивлён нашим появлением. Китнисс уже хорошо знает базовые узлы и силки, так что в течение часа я догоняю её, пока она осваивает более сложные техники. Потом Китнисс предлагает выбрать мне, и мы идём к секции маскировки. Помимо красок всех возможных цветов там так же есть "натуральные" материалы: грязь, сок ягод. Я использую свои новые навыки плетения, сплетаю лозы и сажусь работать с грязью и красками. Китнисс получает урок о том, какие цвета подходят для разных сред, а я размазываю краску по своей руке. Я не часто работал с цветными красками дома, но я неплохо изучил как свет и тень играют на высокой траве, так что я смешиваю грязь, ягодный сок и немного краски на левой руке, пока не получаю сочетание, которое похоже на моё воспоминание. Когда я подхожу к Китнисс посмотреть, как у неё дела, инструктор по маскировке говорит, что моя работа лучшая из всех, что он когда-либо видел. — Значит, у тебя всё-таки есть скрытый талант, — говорит Китнисс. Я качаю головой. — Я ведь имел дело с пирогами. — С пирогами? — переспрашивает она, глядя на меня. — Какими пирогами? — Глазированными, для праздников.. Она хватает меня за запястье и внимательно рассматривает руку, словно пытаясь связать мои умения работать с кремом и навыки маскировки. —Очень мило. Жаль, у тебя не будет возможности заглазировать кого-нибудь до смерти, — холодно говорит она. Я вспоминаю слова Хеймитча. — Не задавайся, — говорю я, слегка смеясь. — Никто не знает, что там будет на арене. Вдруг – огромный пи… — Ты не собираешься идти дальше? После того как я умываюсь, мы находим свободную стойку с ножами. Китнисс заставляет меня посмотреть обучающее видео на панели управления поблизости, затем попробовать потренироваться с инструктором, пока она тренируется в метании ножей. К моему удивлению, ножи средней длины оказываются для меня удобными, особенно в сочетании с защитными стойками, которые я знаю с борьбы. Я на минуту останавливаюсь, чтобы посмотреть, как Китнисс метает ножи: точность у неё отличная, но ей не хватает скорости Мирты, девчонки из Дистрикта-2, которая хвастается своими умениями всё утро. Я поднимаю взгляд и вижу, что некоторые из Распорядителей Игр с балкончика наблюдают за нами. После этого обед в маленькой столовой, очень похожей на нашу школьную столовую. Ещё больше это напоминает мне школу, когда Профи шумной компанией усаживаются за один стол, а остальные едят поодиночке или парами по углам. За первым совместным обедом мы почти не разговариваем. Китнисс выглядит несчастной, а моя головная боль возвращается. Хотел бы я точно знать, почему так много её страданий зависит от меня. Я правда не понимаю, зачем ей утруждать себя и держать меня на расстоянии только из-за того, что через пару дней мы будем "соперниками". Она же должна понимать, что Игры не сведутся к выбору между ей и мной. После обеда мы пробуем бой на мечах и мы оба плохи в этом, но у меня получается немного лучше. Она привыкла сталкиваться с добычей на расстоянии; бросаться прямо на противника – против её природы, в то время как для меня это привычнее. За ужином Хеймитч устраивает нам допрос: что мы делали, в каких секциях и сколько времени там провели. Потом он допрашивает про обед в деталях: что мы ели, о чём говорили. — О чём мы вообще должны говорить, Хеймитч? — устало спрашиваю я. — О доме? Об арене? Это всё немного удручает. — Да хоть о погоде говорите, мне плевать! Вы должны вести себя как друзья. Так что придётся найти о чем говорить, и делать вид что вам нравиться общаться! — Ну и зачем нам это? — спрашивает Китнисс. — Потому что я так сказал! — рычит он. На следующий день мы пробуем разводить огонь, и у меня это получается довольно быстро, к тому же я не боюсь огня и давно с ним знаком. Потом мы учимся строить укрытия в неглубоких ямах и каменных завалах. За обедом я пытаюсь найти тему для разговора и вдруг замечаю то что почему-то не видел раньше — корзину с хлебом на нашем столе. Я высыпаю всё содержимое и перебираю разные булочки. — Кажется, здесь есть по одной из каждого дистрикта, — говорю я. — Вот это наша. Обычная быстрая лепешка: некрасивая, но простая. Я, наверное, испёк их миллион за эти годы. А это… Дистрикт-11. Булочка в форме полумесяца, присыпанная семенами. Дистрикт-10. Пышная подкова с луком и перцем. И так далее. Вот так вот, — подытоживаю я, складывая хлеб обратно в корзину. — Ты много знаешь. — Только о хлебе, — отвечаю я. — Ладно, теперь засмейся, будто я сказал что-то смешное. Она убедительно хихикает, и я присоединяюсь. — Отлично, а сейчас я продолжаю мило улыбаться, а ты что-нибудь говори. — Я не рассказывала, как однажды за мной гнался медведь? — бодро говорит она. — Нет, хотя звучит интригующе. И она делится история как однажды была одна в лесу, нашла пчелиный улей и решила добыть себе мёда. Но чёрный медведь тоже хотел мёд. — Разве они не опасны? — В определённое время года. Это было в конце лета, так что он был жирный и ленивый. Я смеюсь. — Ты когда-нибудь на такого охотилась? Она улыбается, постепенно расслабляясь в разговоре, словно он и правда настоящий. — Пока нет. Отец говорил, что это рискованно. У них слишком толстая кожа для самодельных стрел, и можно только разозлить их сильнее, чем хотелось бы. После обеда мы пробуем метать копья. Целиться у неё получается хорошо, хоть и не на большую дистанцию, и я думаю, что один из побочных плюсов этих совместных тренировок я начинаю понимать, каким оружием ей было бы проще меня убить. Потом я оглядываюсь и замечаю кое-что. Я беру более длинное копьё, подхожу туда, где Китнисс целится в мишень, и шепчу: — Кажется, мы обзавелись еще одной тенью. Китнисс оборачивается и смотрит на маленькую девочку из Дистрикта-11. Это уже третий раз за день, когда она крутится возле нашей секции. Девочка словно маленькая птичка; она напоминает мне коричневых пересмешников, которые вьют гнёзда на нашей яблоне. Волосы собраны в два коротких хвостика, и в целом она выглядит хрупкой и крошечной. Как и младшая сестра Китнисс, она кажется моложе своего настоящего возраста,и ей, должно быть, лет двенадцать. Если сравнить её с восемнадцатилетними Профи, вдвое выше и более чем вдвое тяжелее её, можно подумать, что Игры вообще несправедливы. Я бросаю копьё. Броски у меня сильные, но не такие точные, как у Китнисс. — Кажется, ее зовут Рута, — добавляю я, когда Китнисс берёт новое копьё. —Ну и что ты предлагаешь? — спрашивает она довольно резко. Но в её глазах грусть, и выражение лица не соответствует тону. Я начинаю понимать, что именно делает её такой холодной. Ужин этим вечером самая настоящая эмоциональная пытка, даже хуже, чем весь тренировочный день. Хеймитч начинает болтать еще до того как на стол ставят хлеб. — Сегодня о чем разговаривали? — Хлеб, пчелы, медведи, — отвечаю я. — И мы смеялись над историями друг друга, — добавляет Китнисс. — Так дальше и продолжайте, смейтесь, разговаривайте. Какие секции изучали сегодня? — Огонь и укрытия… — Хорошо, нормально. — Пит хорошо разводит огонь. А ещё мы метали копья. — Копья? Ну… ладно, может быть, это неплохо. — Что не так? — спрашиваю я. — Не так то, что вы должны быть незаметными, а не демонстрировать свои умения. Мы с Китнисс переглядываемся. Теперь Хеймитч придирается просто чтобы придраться. Более того, я почти уверен, что ещё вчера это было в его списке одобренных навыков для тренировок. — Ты сам не знаешь, о чём говоришь, — говорит она. — Мы оба в этом никуда не годимся всё равно. — Эй! — возражаю я. — Только из-за того что тебе нужно подходить примерно на три метра чтобы попасть в цель копьём… — А ты даже так не попадаешь, — смеётся она. — Для вас это всё шутки, вы считаете это смешным? — злится Хеймитч. — Учитывая ситуацию в которой мы, что мы вообще можем считать смешным, — отвечаю я. — Абсолютно ничего! Это всё вопрос жизни и смерти! — Только для одного из нас, — горько говорит Китнисс. После ужина мы разбегаемся по комнатам, и я пытаюсь разрядить обстановку. — Уж лучше бы Хеймитч опять запил. Почти срабатывает. Китнисс давится смехом, и на секунду её глаза светлеют, глядя на меня. Потом лицо снова темнеет. — Не надо. Зачем притворяться наедине. — Ладно, Китнисс, — тяжело отвечаю я. Заперевшись в одиночестве в своей комнате, я пытаюсь сдержать слёзы. Ничего не могу с собой поделать. Всё это так сильно меня вымотало и придавило своей тяжестью. Мне одиноко, все разговоры здесь либо об арене, либо наш вынужденный светский трёп, и прямо сейчас я отдал бы всё на свете, лишь бы по-настоящему поговорить с кем-нибудь, просто с кем угодно, да хоть о погоде. Я устал постоянно сталкиваться с мыслью о собственной смерти, больше всего на свете, подавлен необходимостью планировать свою смерть ради человека, который даже не догадывается об этом. В последний день тренировок я просыпаюсь раздражённым. После обеда у нас будут личные сессии с Распорядителями Игр. На завтра в планах подготовка к интервью. На следующий день снова камеры. И потом арена. Конец. Мы с Китнисс в последний раз спускаемся в тренировочный зал под удушающее молчание. Меня уже тошнит от Хеймитча и его нелепых инструкций. Я бросаю взгляд на стойку с гирями и думаю, что хотя бы раз, перед личной сессией, стоит попробовать их в деле. Китнисс тоже бы потренироваться… я почти говорю ей, что нам бы стоит начать со стрельбы из лука. Но мы не разговариваем, и я позволяю ей повести меня к секции съедобных растений. Это похоже на школьный тест: изображения трав, ягод, фруктов, цветов и нужно нажать кнопку с правильным ответом из четырёх-пяти вариантов. В этом она хороша. Я же, как и ожидалось, ужасен и в основном просто угадываю. Снова изъяны версии, где я потенциально выживший на арене, становятся для нас обоих слишком очевидными. За обедом Китнисс, к моему удивлению, начинает говорить со мной о растениях, тихо давая советы: — Если ты голодаешь, много питательных веществ находится в корнях. А если есть пихта или другие хвойные, можно получить немного питания из мягкой коры. Я пожимаю плечами. — Я всё ещё надеюсь на арену в виде пирога. Она успевает лишь коротко рассмеяться, как по громкой связи объявляют Марвела, трибута из Дистрикта-1, на его личную сессию. — Первый пошел, — напряжённо говорит она. Мы ждём, пока трибутов вызывают одного за другим, а между вызовами наш разговор распадается на обрывки и случайные темы. — В этом году у меня по английскому должна была быть миссис Лоунтри, — замечаю я в какой-то момент. — Она всем нравится. Я киваю. — Всё так, она уже вела у меня в шестом классе. Жаль только, что она не знала больше о съедобных растениях. Китнисс слегка улыбается. По мере того как трибуты вокруг нас исчезают, мы начинаем просто бродить по столовой, разминая ноги. В какой-то момент я нахожу забытый кем-то карандаш и начинаю рисовать на салфетках. Трудно не скатиться в мрачные мысли, и у меня выходят мечи и топоры. При этом я украдкой всё время поглядываю на неё. Её нервы на виду: она никак не может собраться, выглядит напряжённой и взвинченной. Я очень надеюсь, что она успеет успокоиться до того, как её вызовут. Проходит больше двух часов, прежде чем вызывают Руту, и мы остаёмся одни. К этому времени Китнисс сидит одна за столиком в глубине зала. Это так странно, словно мы снова в школе; именно там она обычно и сидела в столовой, чаще всего одна. Я проклинаю себя за то, что был таким идиотом. Я мог бы попытаться подружиться с ней много лет назад. Было бы сейчас так же больно? Может, наоборот, было бы ещё хуже. — Дистрикт-12. Пит Мелларк. Она поднимает глаза и видит, что я на неё смотрю. Я со вздохом встаю и направляюсь обратно к тренировочному залу, оставляя свои рисунки. Проходя мимо неё, я слышу: — Помни, что Хеймитч советовал выложиться по полной, — обязательно бросай гири. Я останавливаюсь, это уже второй совет, который она дала мне сегодня. — Спасибо. Так и сделаю. Ни пуха тебе. Мы оба звучим так, будто хватаемся за соломинку. Я возвращаюсь в зал, где мы провели последние два с половиной дня. Все Распорядители собрались с одной стороны, и я направляюсь туда. Они всё ещё обедают: на балконе накрыт стол, слышен звон приборов и бокалов. Они болтают между собой, выглядят такими расслабленными, словно это вечеринка какая-то. Я прочищаю горло. — Давай, парень. Можешь начинать как готов, — говорит кто-то. Хорошо. Я оглядываюсь и нахожу стойку с гирями и медболами. Я уже работал с ними раньше, в школе, в этом году, когда вступил в команду по борьбе. Раз у меня есть пятнадцать минут и, по сути, нечего делать, я начинаю с медбола весом в 70 фунтов, несу его обратно, становлюсь прямо под Распорядителями, делаю несколько вдохов и бросаю его сверху. Он падает примерно в тридцати футах от меня, в целом, нормально. Потом беру 75 фунтов, 80, 90, 100. Последний мяч весом 120 фунтов. Мне трудно тащить его, поднять уже невероятно сложно, моя рука буквально горит. Но я всё-таки поднимаю его вверх, и швыряю от себя, пусть и совсем недалеко. Я поднимаю глаза на Распорядителей и вижу, что они едва на меня смотрят. Они всё ещё едят, разговаривают и пьют вино. Надеюсь, у них хотя бы есть запись, которую они потом посмотрят. Кто-то даже начинает фальшиво петь, пока я жду. — Ладно, время вышло. Можешь возвращаться в свою комнату. Я бросаю взгляд на дверь в столовую, надеясь, что у Китнисс припасено что-нибудь по-настоящему впечатляющее для Распорядителей.