Peeta's Games / Игры Пита

Гимн проносится по арене, пока Катон, сгорбившись у костра, первый заступает на карул. Один. Словно прочитав мои мысли, он поставил Диадему последней. Сейчас мой план, последний на данный момент, убить Диадему, а потом убить Катона. Желательно во сне. Затем бежать, надеясь, что Мирта и Марвел в силу момента, погонятся за мной. Лук им не пригодится, он останется ждать Китнисс. В этом плане слишком много неприятных и спорных моментов, но вариантов у меня почти не осталось. К утру Катон обязательно придумает способ согнать Китнисс с дерева, так что всё должно произойти на рассвете. Сегодня ночью в небе нет лиц. Но завтра вечером там будет моё. Сегодня мне нужно проститься со своей жизнью, закалить себя, чтобы сделать то, чего я никогда не думал, что смогу сделать. Хладнокровно убить. В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где мертвец своей милой кричал: "Беги!" Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Мелодия вьётся и заедает у меня голове, повторяясь снова и снова. Ночь становится холоднее, кровь стынет, и мне кажется, будто с ветвей деревьев что-то свисает. Смерть подходит всё ближе ко мне. Словно я вдыхаю её пепельное дыхание. Блеск оружия в свете костра. Мои окровавленные руки. Мёртвец, поющий снова и снова. Девушка, умирающая от голода. Любопытство, странно отстранённое, о том, как и когда это настигнет меня. Меч Катона? Ножи Мирты? Даже Бет вполне может, когда придёт время, обернуться против меня. Больно ли умирать? Надолго ли затянется моя смерть? Или всё случится мгновенно – в один миг свет, в следующий… ничего. Да, я хочу защитить эту девушку, чья жизнь каким-то образом стала значить для меня больше, чем мой собственный страх боли, а теперь и смерти. Но сама мысль – нападать, вонзить нож в грудь ничего не подозревающей девушки, перерезать горло спящему парню, — настолько ужасна, что мой разум всё время пытается отступить. Вся моя нахлынувшая злость на эту ситуацию: я жертвую собой ради девушки, которая об этом даже не догадывается, ради парня, который ждёт её дома. Эти мысли крутятся и не отпускают меня. Но я не могу позволить себе поддаться этому. Всё это — полный пиздец. И самое страшное? Я не осознавал, насколько всё плохо. Не по-настоящему до этого момента. Я смотрел Игры каждый год, смотрел и ненавидел их. Смотрел и ненавидел Профи, как нас научили, будто это вина Дистрикта-2, что нас стравливают на арене. Это даже не вина Дистрикта-13, как утверждает Капитолий, умывая руки. Мы просто следуем договору, подчиняемся закону. Чушь собачья. Я смотрел, как умирают дети из Дистрикта-12, год за годом. Они не возвращается в школу на следующий год. Мы к этому привыкли. Так же, как привыкли к пустым партам детей, умерших от голода. Это просто наша жизнь. Вся наша жизнь. Вся наша жизнь это арена. Она также огорожена, и я начинаю понимать… чудовища за забором, те, кто бродит по лесам, переродки и дикие тварей, и люди которые их туда поместили. Они правда были хуже, чем то, чем стали мы? Народ, который отправляет своих детей убивать друг друга таким особенно жестоким способом? Я закрываю глаза, притворяясь спящим. Делаю дыхание тяжёлым. Я уже притворялся спящим раньше. Однажды, в отвратительные времена, Райан попал в беду, и мама пришла в нашу комнату с ремнём. Я притворился, что сплю. Оглядываясь назад, понимаю, вряд ли кто-то в это поверил, но так было лучше для меня, для неё, для моего брата, если мы все соглашались делать вид, что я ничего не видел. После таких вспышек она ненавидела себя; по крайней мере, мне всегда нужно было в это верить. Её отец был пьяницей, хуже, чем Хеймитч, наверное, и, по её словам, бил её почти каждую ночь. Её брат, мой дядя, тоже пьяница, и моих двоюродных братьев постоянно избивают, причем настолько часто, что учителя спрашивали меня об этом. Со временем, у мамы такие срывы случались реже, но в моей памяти они остаются яркими и навязчивыми. Последний раз она ударила меня в день с хлебом. Но я был послушным ребёнком. Мой брат был проблемным. Передразнивал Миротворцев, дрался в школе, как-то раз украл конфеты. Думаю, она боялась, что однажды его казнят, и пыталась остановить его как могла, но её методы не помогали. Хуже всего был её сарказм; пусть синяки уже и зажили, но слова что ты глупый, ленивый или просто не стоишь потраченного времени звучат в голове годами. Я дошёл до того, что чаще всего просто не воспринимаю эти слова. Это просто она такая, говорил я себе, во власти зла, с которым она не могла справиться. В каком-то роде.. это тоже прощение. Единственное возможное, когда нет извинений. Или, может, и нет. Если я смогу простить её сейчас, полностью, в самом сердце, может, это сделает всё происходящее для меня немного легче. Она научила меня быть достаточно смелым, чтобы сопротивляться, даже если за этим последует наказание. Так что за это я скажу ей спасибо. И прощу её. Потом я думаю об отце. Его брак далек от счастливого, никогда и не был таким. И дело совсем не в маме. Он не женился на девушке, которую любил, и, если задуматься, возможно, из этого не стоило делать такую трагедию, как сделали они. Мне остается надеяться, что между ними было хоть что-то. В конце концов, я их третий ребёнок, хотелось бы верить что я родился не просто из удобства или из желания отца иметь дочь. А может, достаточно того верить что моё рождение в целом было запланировано. Это странно… это чувство фатализма, которое пронизывает моё участие в Играх. Оно заставляет меня чувствовать себя важнее, чем я есть, и одновременно намного, намного меньше. Незначительным. Пешкой в чьей-то игре. Её желание спасти сестру и моё имя, прозвучавшее на жатве. Вот и всё. Единственное из двух, наверно, имен на жатве, для кого её жизнь значит больше, чем собственная. Я вспоминаю, как был захвачен ей тогда, много лет назад. Она и не задумывала это, ничего для этого не сделала, просто моё слишком чувствительное сердце. Но с тех пор, хотя я жил, дышал и выглядел как обычный мальчишка, я был привязан к ней этим странным, неизменным образом. Из-за чего ситуация, безумная ситуация в которой мы оказались, она была почти неизбежна. Всё могло закончиться не так драматично, с горькими сожалениями и разбитым сердцем, но я никуда не смог от этого уйти. Оно всегда было внутри, в спящем состоянии, ожидая моего пробуждения, чтобы я наконец принял его и понял, что же это такое. У этого даже не было имени, пока я не вышел на сцену и не назвал это вслух. Я никогда не называл это влюблённостью или увлечением. Она меня завораживала, но она вообще завораживающий человек. Она была просто Китнисс. Были девочки, и была Китнисс. Совсем отдельная категория. Всегда в уголке моего глаза. Она была первым, о чем я думал, как первые ноты песни, первый запах хлеба, когда он почти готов, первые капли дождя, первое пятно цвета весной: она была во всём этом. Так что это всегда было лишь вопросом времени. У меня была эта туманная мысль, что школа закончится, и всё само встанет на свои места. А потом она вызвалась добровольцем, и следующим назвали моё имя. Как будто… Я отгоняю эти меланхоличные размышления, и с чувством вины вспоминаю о Бет, девушке, которая сейчас действительно состоит со мной в союзе. О Бет, которую я не убью, если только она первой не нападёт на меня или Китнисс. Я хотел бы избавиться от чувства неизбежности её будущей смерти. Я ощущаю свою вину за её смерть, хотя это еще не случилось. Это отвратительное место. После Катона на дежурство заступает Мирта, и весь свой караул проводит, тихонько насвистывая и отрабатывая метание ножей. Два часа я наблюдаю за ней сквозь прищуренные веки, переполненный тревогой. Она умнее Катона, она должна была сообразить, что я солгал насчёт знаний Китнисс о лесах. И кто знает, о чём ещё она догадалась? Надеюсь, она просто не считает меня достаточно опасным, чтобы как-то озаботиться мной. После Мирты заступает Марвел, и я немного расслабляюсь. Теперь я просто слушаю ночные звуки, шорохи мелких существ, может, лис или опоссумов? Уханье сов. Сквозь сетку ветвей я вижу звёзды и стараюсь просто расслабиться и насладиться ими. Время от времени по небу проносится вспышка света и исчезает. Это странным образом напоминает мне Капитолий. Капитолий — вихрь цвета и еды. В нём нет ничего утончённого. Кроме Порции, это так странно, и даже сбивает с толку. Невозможно примириться с мыслью, что по-настоящему порядочный человек может добровольно быть причастен к Играм. Как ни старайся, пазл в голове не сходится. И всё же… она мне нравится. Возможно, по эгоистичным причинам. Она первая, кто когда-либо говорил со мной об искусстве и моих рисунках так, будто они действительно имеют значение.Становлюсь ли я из-за этого поверхностным, или, увлеченным, как она выразилась, "благородному делу", но в конечном итоге столь же падким на лесть, как и все остальные? Они оба – она и Хеймитч, твердили мне беречь собственную жизнь, но оба помогали мне с моей необходимостью защитить Китнисс. Странно преданные до самого конца этой безумной идее, что связать нас двоих, меня и Китнисс, будто это какая-то жизнеспособная стратегия победы. Эта мысль тревожит меня до тех пор, пока Марвел не будит Диадему, чтобы та заступила на караул. И тут мой разум в панике возвращается к моему плану, к моей основной задаче. Диадема ворошит костёр, затем садится, прислонившись к дереву напротив, прямо лицом ко мне. Я расстроенно отмечаю, что это усложнит внезапную атаку. И всё же на рассвете я должен встать и убить её. Всё, что я буду делать до того момента, это представлять её и Катона, взбирающихся на дерево, целенаправленно идущих за Китнисс. Переродки в человеческом обличье. И надеяться, что это облегчит мне то, что я должен сделать. Но когда в небе начинает разливаться серебристый свет, я одновременно замечаю две вещи. Первая – голова Диадемы опустилась; она спит. Вторая – от высокого дерева доносится странный звук, похожий на мерзкое карканье какой-то чуждой птицы, скрежещущий, пилящий шум. Я поднимаю взгляд, сжимая нож. Я едва различаю Китнисс высоко над нами. За ночь она сменила положение и сейчас она двигается. Но не лезет вверх или вниз, а трясёт что-то. Потом я понимаю. Она пилит ветку. Я задерживаю дыхание, пытаясь осмыслить происходящее. Она так высоко, что любая ветка, упавшая на нас, не представляет нам угрозы. Неужели она собирается использовать её как оружие? В этом логики ещё меньше. Может, отвлекающий манёвр? Я знаю только одно: она в лесу, а значит она понимает что делает. Мне нужно только подождать и позволить ей… Ветка с огромным ульем. У меня есть доля секунды, чтобы осознать это, прежде чем она с грохотом обрушивается на нас ,искры летят когда он разбивается о костер, выпуская наружу ос. Я вскакиваю первым, моё бодрствование даёт явное преимущество. Нож соскальзывает на землю, но времени подобрать его нет. Единственное что я знаю – мне нужно бежать, как можно быстрее и как можно дальше. К тому моменту, когда все вскакивают и начинают кричать, я уже мчусь прочь от странной массы огня, дыма и роя насекомых. Марвел кричит: "К озеру, к озеру!" Но я не вижу, есть ли кто-то за мной. Я чувствую один укус, второй, третий — и продолжаю нестись прочь. Потом, мир вокруг начинает рассыпаться сверкающими осколками, я чувствую, что замедляюсь, я всё медленнее, медленнее. Один, два, три человека проносятся мимо меня — неясные, как тени. В ухе стоит низкий гул, жужжание. Не обычные осы, думаю я. Переродки. Осы-убийцы, чьи укусы ядовиты: галлюцинации, страх, смерть. В груди ощущается жжение, и я смотрю вниз — я в огне. Реально это или нет? Я лихорадочно хлопаю себя и пытаюсь сориентироваться. Я вижу, как осы-убийцы следуют за остальными, пока те продолжают бежать. Это завораживающе красиво, словно мерцающий дымный след. Я смотрю на себя и вижу такие же дымные шлейфы. В остальном я вроде бы цел, хотя чувствую себя легче, чем должен. В руках нет ножа, вот почему. Беда. У меня было задание, напоминаю я себе. Какое? Что? Лук! Неужели я упустил шанс передать его Китнисс? Где Диадема? Она с парнями? Она бежит за мной? Я разворачиваюсь, и даже это движение заставляет землю подо мной покачнуться. Я направляюсь обратно к лесу, к лесу, который выглядит как размытые на листе акварельные краски. Он такой плоский и расплывчатый. Сюрреалистичный. Я слышу сдавленные хрипы сбоку и иду на звук. В конце концов нахожу её, она в судорогах на земле, лицо и руки распухли, а медово-золотые волосы раскинулись вокруг неё, как золотистая сеть. — Бет? Едва я произношу это, раздаётся выстрел пушки. Бум! Сегодня он звучит иначе, странно отдаваясь эхом. Бет продолжает дёргаться, я подхожу к ней, но она так обезображена, что зрелище пугает меня. Потом она замирает — и бум! Кто-то ещё тоже умер, тупо думаю я. Я поднимаю трезубец Бет, он лёгкий; три зубца острые и немного подрагивают. Я бы не смог хорошо справиться с таким оружием, но если подойти достаточно близко… Когда я отхожу от неё, появляется планолет, подхватывает её и уносит с арены. Я смотрю ей вслед, почти с завистью: она сбежала из этого кошмара. Потом я прохожу глубже к деревьям, следуя по вытоптанной траве туда, где мы ночевали. Я слышу шаги за спиной и бегу от них, решив добраться туда первым. В этом нет особого смысла, сейчас для меня нет разницы между деревом и Китнисс. И, что поразительно, она там. Она склонилась над телом Диадемы, и наконец у неё есть лук. Но с ней что-то не в порядке, в её взгляде есть что-то затуманенное, а в том, как она держит оружие, есть что-то вялое и беспомощное. Если бы она успела вооружиться, я бы уже был мёртв. Я вижу распухший фиолетовый укус на её шее и понимаю, что она, по меньшей мере, так же дезориентирована как и я сам. Но шаги за спиной всё ближе. — Что ты делаешь здесь до сих пор? — шиплю я. Подхожу к ней, толкаю тупым концом трезубца. — Ты с ума сошла? Вставай! Живо! Шаги уже рядом. — Беги! Ну беги же! Я оборачиваюсь и вижу за своей спиной Катона. Из-за яда его лицо фиолетовое и распухло. Его красные глаза устремляются на меня. Он уронил свой большой меч, но у него всё ещё есть один за поясом, и теперь он с рывком бросается вперёд. Его цель не я, он бежит к убегающей девушке. Отчаяние приводит меня в действие и я бросаюсь вперёд, чтобы преградить ему путь; трезубец дёргается в неловком движении моей руки. Он выглядит таким нереальным, таким не похожим на себя, что мне легче представить вместо него тренировочные манекены в Центре трибутов. — Нет! Я вонзаю трезубец вперёд, вкладывая в удар все силы, какие во мне остались, и попадаю ему в бок, когда он пытается увернуться. Он кричит от ярости и одним быстрым, отвратительным движением направляет на меня меч. Он уходит глубоко, глубоко в верхнюю часть моего бедра, и я падаю на землю.