Peeta's Games / Игры Пита

Сегодня на кухне невозможно устроиться с комфортом. Печи работают на полную мощность, наполняя помещение невыносимым жаром. Задняя дверь распахнута навстречу ледяному ливню, потоки воды обрушиваются вниз, словно кто-то выливает ведра одно за другим. Я работаю один в пекаре, в бешеном темпе мечусь между печами и столами, между огненным жаром и ледяным холодом открытой двери. Это сплошное мучение. И я не успеваю сделать домашку по математике. И мне нужно закончить рисунок ко дню рождения Делли. И мы уже не успеваем выполнить нормы, зима выдалась ужасной: отвратительная погода и та крупная авария. Пришлось закрыть целый участок шахты, и бедность с отчаянием расползаются по всему дистрикту. Начиная от непосредственно пострадавших — шахтёрских семей, где мужья погибли или остались без работы, заканчивая семьями торговцев. Редко мы чувствуем такую глубокую связь, друг с другом, как тогда, когда нас объединяет общее горе. Для тех из нас, чьи семьи ещё целы, мы это переживём. Всё наладится. Но сейчас есть только я, отчаянно работающий в одиночку на кухне. Пока Райан обслуживает покупателей в магазине, а отец и Уилл пытаются распродать хоть что-нибудь из ещё более-менее свежей вчерашней выпечки под протекающим тентом на рынке. Пока мама вздыхает и бормочет себе под нос в конторке. — Чёртово отродье из Шлака! — громом раздается её голос. Я знаю этот голос, злость в нём нарастает, приближаясь к точке, где уже нет контроля. В следующий миг она врывается на кухню и выскакивает через заднюю дверь, крича: — Вон из моих мусорных баков, девчонка! Хочешь, чтобы за тобой пришли миротворцы? Кто я такая, что вы, отродья из Шлака, постоянно роетесь в моём мусоре? Я что, похожа на человека, который может содержать всякое выродившееся отребье помимо своей семьи?! Я крадусь следом и выглядываю у неё из-за спины, сквозь ливень, спадающий вниз по наводненным сточным каналам на крыше. Там, обессиленно прислонившись к нашей яблоне, девочка из Шлака. Будто это борьба против дождя для неё окончена поражением и её вот-вот прибьет к земле. В любом случае она выглядит такой хрупкой и потерянной… и отчаянной. И голодной. Я возвращаюсь за матерью на кухню, и она тут же орёт на меня за то, что я оставил рабочее место. Сегодняшние буханки не могут иметь ни малейшего изъяна. У нас остались последние ингредиенты, и ты просто знаешь, ты просто чувствуешь, что отец недостаточно хорошо торгуется чтобы заработать на следующую квартальную поставку, так что уже к весне мы будем в полной жопе… Она умирает? Этот вопрос взрывается у меня в голове, заглушая голос матери. Прямо здесь, прямо сейчас, и последние слова, которые она слышит, это свирепая материнская ругань? Я никогда не видел, как это происходит. Я видел только последствия… исхудавшее тело, облокотившаяся на кирпичную стену на городской площади. Я был на похоронах. На двух, на трёх, на пяти, на десяти… дети, с которыми я учился в школе, их тела больше похожи на пятна, чем на людей, в деревянных гробах. Я знал, что ей тяжело, мне было страшно что всё к этому идёт, корил себя за то, что не мог придумать, как ей помочь. А она пришла сюда, просто чтобы выслушать крики. А я просто отворачиваюсь от неё, пока в моём распоряжении дом полный хлеба. Я украдкой смотрю на мать, она всё ещё стоит на кухне, держась за голову. Она молчит, но она мешает мне сейчас. Все эти годы мне удавалось не думать о ней так как о враге, противнике. Она моя мать, да, суровая, но… многие такие. Но сейчас мне нужно, чтобы она ушла с дороги. Либо… Случайность? То что надо! Я подхожу к печи, до готовности хлеба на таймере осталось совсем немного. Времени менять настройки нет. Но это и не нужно. Я надеваю прихватки как раз в тот момент, когда таймер вот-вот должен сработать. И хлеб отличный, с орехами и сухофруктами, почти полноценная еда. В такие голодные времена его смогут позволить себе только богатые, так что он ценен для пекарни как никогда. Но дороже ли он жизни? Я выдвигаю решётку, она перекошена, с ней всегда надо быть осторожным. Мне нужно всего лишь чуть-чуть накоренить её… и решётка соскальзывает с направляющих, а хлеб летит прямо в угли. Я вскрикиваю, будто от неожиданности, и чувствую, как мать резко оборачивается, пока я в панике вытаскиваю формы из огня. Корочка каждой буханки подгорает мгновенно. Несильно, это уже ничем нельзя скрыть. Я ещё даже не успеваю полностью вынуть их из печи, как она уже оказывается рядом и, развернув меня, с силой несколько раз бьёт ладонью по лицу. Это больно и ошеломляет. В ушах звенит, буханки падают на пол. — Ты тупое создание! Никто теперь это не купит! Когда ты уже научишься следить за тем, что делаешь, идиот?! Я изо всех сил сдерживаю желание разрыдаться, как маленький. — Они же всего лишь… — Свинье скорми! И теперь мне приходится сдерживать ликование. Это именно тот результат, на который я рассчитывал. В другой месяц, если бы она была в лучшем настроении, или хотя бы более разумном, этого бы не случилось. В худшем случае мы бы съели этот хлеб сами. Я вынимаю буханки из форм и прижимаю их к груди. Она всё ещё там, смотрит на дом. Естественно она должна была всё это слышать или хотя бы шум и крики. Она чуть приподнимает голову, когда я выхожу под дождь. В одной рубашке с коротким рукавом и фартуке поверх неё мне здесь жутко холодно. Но спешить нельзя. Я отламываю небольшой кусок от одной буханки и медленно иду через двор к свинарнику. — Дейзи, — громко зову я. — Дейзи, свинка, иди сюда! Но я бросаю буханки в сторону девочки под дождём и не осмеливаясь встретиться с ней взглядом, медленно возвращаюсь в дом. Мне холодно и я промок. Ломит всё тело… болит не только лицо. Болят ноги, болит всё тело. И так холодно… …И я просыпаюсь, холодный, мокрый, с ужасной болью во всем теле, и я всё еще на полу пещеры. Снаружи слышится гулкий шум, а в темноте перекатывается гром. Сейчас идёт дождь, и ледяные капли просачиваются сквозь какие-то незаметные трещины в потолке пещеры, собираясь вокруг меня лужицами. Всё тело болит Во рту странный, сладковатый и неприятный привкус. Китнисс! Всё разом возвращается в память. Я оглядываюсь и вижу её. Она лежит рядом, прямо справа от меня, бледная и неподвижная, а вокруг её головы растеклась целая лужа крови. Сердце бешено колотится, я вскакиваю. Что-то падает на землю, я с любопытством смотрю, как по неровной земле катится прозрачная игла. Потом с этим разберусь. Я подбегаю к ней и переворачиваю. У неё довольно глубокая рассечённая рана на лбу, из неё сочится кровь. На носках, натянутых на её руки, пугающе много засохшей крови. Но она тёплая, значит живая. Я нахожу её рюкзак и открываю его, торопливо роясь внутри в поисках аптечки, которую за последние дни видел уже столько раз. Нахожу бинт, поливаю водой и очищаю ей лоб. Она тихо стонет, но не просыпается. Я отрываю полоску от бинта и несколько раз обматываю её голову. Она не горячая. Наверное, просто потеряла много крови и потеряла сознание. Я снимаю с её рук окровавленные носки, а с ног мокрые носки и ботинки. Плотно укутываю её в спальный мешок и сгребаю сосновые иголки в нечто вроде подушки под её голову. Потом осматриваюсь. Сначала поднимаю иглу, которая упала с моей руки. Затем замечаю крошечный рюкзачок с номером 12. Пир. Мне прислали антибиотик, и Китнисс добыла его для меня. Я снова поражён ею. И я жив. Я смотрю на свою ногу и вижу, что красные полосы бледнеют, а кожа больше не блестит. Вокруг краёв раны есть небольшая припухлость, но не болезненная. И болит она куда меньше. Я могу идти, почти не испытывая дискомфорта. Звучит гимн, и Китнисс что-то бормочет во сне под него. Я выглядываю наружу, в темноту, и вижу лицо Мирты в небе. Чувства смешанные. Она была такой умной, с такими навыками, она была так хорошо подготовлена к этим Играм. В другом мире, где её ум мог бы найти настоящее применение, она, вероятно, стала бы великим и важным человеком. И всё же я испытываю облегчение. Да, огромное облегчение. Вернувшись в пещеру, я использую сосновые иголки, чтобы стереть кровь с пола. Нахожу свои джинсы и куртку, надеваю их. Нахожу нож Китнисс и сжимаю его в руке. Желудок урчит, и я нахожу в её рюкзаке грусенка и съедаю три кусочка, даже не подумав. Может, этой еды должно было хватить на дольше. Я подавляю голод и вместо этого жадно пью воду. Загибаю пальцы, считая, сколько дней прошло с тех пор, как Катон порезал меня мечом, но не могу. Всё слилось в размытое пятно крови, грязи и тошноты. Спрошу Китнисс, когда она проснётся. Когда мне становится слишком холодно, я забираюсь в спальный мешок и осторожно устраиваюсь рядом с Китнисс, но я не сплю, наблюдаю за входом в пещеру и сжимаю нож. Я хорошо отдохнул и спать не хочу, но ночь тянется медленно. Я думаю, чем закончатся эти Игры. Пойдёт ли Катон наконец за Цепом и кто победит? И ещё есть пятый, Лиса, как зовёт её Китнисс. Где она? Что она делает? Как выживает? Как она собирается победить, избегая прямых стычек? Теперь, когда пир окончен, пройдёт какое-то время, прежде чем зрителям станет скучно. Потом нас снова как-то столкнут друг с другом. Надеюсь, у нас достаточно времени чтобы я могу восстановиться и помочь Китнисс довести всё это до конца. Когда я думаю об этом, молния освещает пещеру. На арене не бывает случайной погоды, так что я начинаю гадать, что бы это могло означать. За ночь я дважды перевязываю рану Китнисс. Когда дождь начинает протекать сквозь камни, я беру пластиковую пленку из её припасов и закрепляю её на низком каменном потолке над спальным мешком. К раннему утру её сны становятся беспокойными, и она начинает слегка метаться в спальнике. Я касаюсь её руки. — Китнисс? Китнисс, ты меня слышишь? Наконец, наконец её глаза медленно открываются. Они такие тёмно-серые, как грозовое небо. Мгновение растерянности сменяется выдохом и улыбкой. — Пит, — слабо говорит она. — Привет. Рад снова видеть твои глаза. —Я долго была без сознания? Я качаю головой. — Точно не знаю. Я проснулся вчера вечером, а ты лежишь рядом в жуткой луже крови. Сейчас кровотечение, кажется, прекратилось, но я бы на твоем месте не пытался вставать. Она поднимает руку и нащупывает повязку. Я протягиваю ей бутылку с водой, и она опустошает её несколькими длинными глотками. Потом внимательно смотрит на меня. — Ты идешь на поправку. — Еще как. Штука, которую ты мне вколола, делает свое дело. Сегодня к утру опухоль почти прошла. — Ты ел? Я виновато улыбаюсь. —Угу. Слопал три куска грусятины и только потом понял, что надо экономить. Не волнуйся, теперь я на диете. — Все в порядке. Тебе надо есть. Я скоро пойду охотиться. — Только не слишком скоро, ладно? Теперь моя очередь заботиться о тебе. Я приношу ей кусочки грусятины, изюм и ещё воды, а когда она начинает дрожать, расстёгиваю спальный мешок, растираю ей ступни, согревая их, а потом обматываю их своей курткой. — Твои ботинки и носки еще сырые. При такой погоде не скоро высохнут, — извиняющеся говорю я. — Интересно, зачем это все устроили? Грозу, дождь. Точнее, для кого? — Для Катона и Цепа, — отвечает она сразу. — У Лисы наверняка есть где спрятаться. А Мирта… она собиралась меня мучить, но тут… — Я знаю, что Мирта погибла. Видел ее вчера в небе. — Я колеблюсь. — Ты ее убила? — Нет. Цеп проломил ей голову камнем. Я невольно морщусь. — Хорошо, что ты ему не попалась. Она выглядит встревоженной. — Я попалась. Он меня отпустил. — Что? Это не имеет смысла. Она качает головой. — Я объединилась с Рутой, — объясняет она. — После ос-убийц. Она хорошо выслеживала еду, а я умела её добывать, еще до того, как получила лук, и мы решили лишить Профи их запасов. — Она задумчиво касается лука. — Она приманила их кострами, а я добралась до их склада еды и припасов, и взорвала его. — Ты догадалась про мины. — Лиса догадалась про мины, — с лёгким раздражением говорит она. — Я видела, как она прыгает и пробирает через них. Я просто придумала, как использовать мины, чтобы взорвать всю кучу. Вышло куда мощнее, чем я ожидала. Я на какое-то время полностью оглохла и, кажется, навсегда потеряла слух на левое ухо. — Да ты шутишь! Она поджимает губы. — Так вот, а когда они вернулись, Катон убил того парня из Третьего. Я киваю. — Да… Он был в союзе только ради мин, как и я был только чтобы выйти на тебя. И когда их уничтожили, ему стоило просто схватить еды и смыться. Не знаю… может, он думал, что всё ещё сможет перехитрить Катона. — Тем временем Рута попала в одну из их ловушек, по крайней мере, я думаю, что это была их ловушка. Пока я пыталась её освободить, парень из Первого убил её. А я убила его. Я.. положила цветы вокруг Руты, прежде чем её унесли. А Одиннадцатый дистрикт прислал мне хлеб. Меня пробирает холод. Прощальный обряд для другого трибута? И подарок от чужого дистрикта? Не думаю, что такое когда-либо случалось раньше. Или, если и случалось… — Готов поспорить это не показали в эфире, — тихо говорю я. — Нет, наверное, — шепчет она. — Но я сказала об этом Цепу. После того как он убил Мирту. И он отпустил меня, потому что был у меня в долгу. За Руту. Это всё ещё не укладывается в голове. — Он отпустил тебя, потому что не хотел оставаться в долгу? — Да. — На мгновение её лицо каменеет от обиды. — Ты, возможно, не поймешь. У тебя всегда было всего вдоволь. Если бы ты жил в Шлаке, мне не пришлось бы тебе объяснять. — Да и не пытайся, чего уж там. Куда мне понять своим умишком. Она хмурится. — Это как с тем хлебом. Наверное, я всегда буду тебе должна. —Хлебом? Каким хлебом? Ты что, про тот случай из детства? — Я улыбаюсь, внезапно вспоминая Хеймитча и его убеждение, что на арене звучали наши истории — наша предыстория. — Думаю, теперь-то уж о нем можно забыть. После того как ты воскресила меня из мертвых. — Ты ведь даже не знал меня. Мы никогда не разговаривали… И вообще, первый долг всегда самый трудный. Я бы ничего не смогла сделать, меня бы вообще не было, если бы ты мне тогда не помог. Масштаб сказанного накрывает меня. Наверное, она права и, наверное, я всегда это знал. Но совсем другое услышать подтверждение от неё вслух. — И с чего вдруг? — добавляет она. Сердце начинает биться быстрее. — Сама знаешь с чего, — тихо отвечаю я. Она и правда знает. С одной стороны это всё игра, но её основой являются все мои чувства и эмоции. Здесь всё сливается в одну картину, становясь неотличимыми друг от друга. Но она качает головой, и я понимаю, что она говорит не для зрителей. Она спрашивает меня, почти незнакомца, который однажды дал ей хлеб по причине, которую она так и не смогла понять. Сейчас она не спрашивает мальчика, который притворяется влюблённым, просто чтобы она больше нравилась людям. Это будет долгий разговор, устало думаю я. Поэтому я просто уклончиво улыбаюсь. — Хеймитч говорил, что тебя непросто убедить. — Хеймитч? А он тут причем? — Ни при чём… Так значит, Катон и Цеп, да? Я увожу разговор подальше от этой темы. Пока я не пойму, что и как я могу говорить. Я же должен быть влюблён в неё, и об этом, буквально, знают все. На мгновение я об этом забыл, и она тоже. Так легко забыться что на нас все смотрят. — Наверное, будет нескромно надеяться, что они одновременно прикончат друг друга? Но это расстраивает её. — Мне кажется, Цеп славный парень. В Дистрикте-12 он мог бы быть нашим другом. — Если так, то пусть его лучше убьет Катон, — мрачно говорю я. К моему удивлению, у неё на глазах появляются слёзы. Но мы и так на грани государственной измены, так что я спрашиваю о её состоянии, не болит ли чего. — Я хочу домой, Пит, — говорит она тихим голосом. — Ты поедешь домой. Обещаю, — и я наклоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб. — Я хочу прямо сейчас.. Такая ранимая Китнисс не та, кто сможет справиться с оставшимися трибутами, но я всё равно обезоружен. — Знаешь что, ты сейчас заснешь, и тебе приснится дом. А потом оглянуться не успеешь, как будешь там на самом деле. Идет? — Идет, — шепчет она. — Разбуди меня, если надо будет покараулить. — Не беспокойся. Я хорошо отдохнул и здоров благодаря тебе и Хеймитчу. И потом, кто знает, сколько ещё это продлится? — Добавляю я, глянув на ливень. “Для Катона и Цепа” И мы. И мы застряли здесь вместе в пещере. Публика, наверное, надеется на какой-то драматичный момент между нами? Из-за усилий меча Катона и ножа Мирты мы едва ли оба может оставаться без сна одновременно. Может это измениться, когда она поправиться. Наверно, совсем неплохо что все эти дни я приучился обходиться без еды, потому что я провожу часы, стараясь не думать о голоде, и в основном мне это удаётся. Воды хватает. Дождь не прекращается, наоборот, становится сильнее, и мне приходится перевесить пластиковую пленку использовать банку из под бульона, чтобы собирать воду, стекающую внутрь. Но, наконец, когда свет на небе начинает меняться с серого на тёмно-серый, и я начинаю зевать, я бужу её. — Я бы поела, — говорит она. — Да, я тоже. Но у нас почти нет еды. Два кусочка грусенка, немного сырых кореньев и горсть сухофруктов. — Оставим что-нибудь на завтра? — спрашиваю я, с ноткой сомнения. — Нет, давай доедим все. Мясо и так уже давно лежит, не хватало нам еще отравиться. Завтра идем на охоту, — заключает она оптимистично. Она делит еду на две маленькие кучки, и через несколько минут всё исчезает. — От меня толку мало, — говорю я. — Я никогда раньше не охотился. — Я буду убивать, а ты готовить. Еще ты можешь нарвать зелени и ягод. Она явно забыла о моей провальной оценке на станции распознавания растений. Я снова злюсь на свой скудный набор навыков выживания, мне бы хотелось не быть настолько бесполезным. — Хорошо бы тут рос какой-нибудь хлебный кустарник. — Тот хлеб, что мне прислали из Дистрикта-11, был еще теплым, — вздыхает она. — На, пожуй. Она протягивает мне пару листиков мяты, и я следую её примеру, засовывая их в рот. Вскоре после этого звучит гимн, и мы спешим к выходу пещеры проверить небо. Лиц нет. — А куда ушел Цеп? — спрашивает она. Звучит так, будто она снова вернулась в режим трибута. — Что там, на той стороне арены? — Поле. Трава мне по плечи, и нигде ни тропинки. Целое разноцветное море. Может, там и съедобные злаки есть. — Уверена, что есть. И Цеп знает, как их отличить. Вы туда ходили? — Нет. В траву никто не хотел соваться. Жутко. Мало ли что… Вдруг там змеи, или бешеные звери, или трясина. Она наклоняет голову ко мне. — Вот на том поле, должно быть, и хлебные кусты растут. Что-что, а на голодающего Цеп совсем не похож. Наоборот, отъелся. Отъелся? Это пугает. — Или у него очень щедрые спонсоры. Я уж и не знаю, чем заслужить, чтобы Хеймитч нам хоть хлеба прислал. Она поднимает брови, и тон резко меняется. — Наверное, он сильно поиздержался, помогая мне усыпить тебя, — говорит она с хитрой улыбкой. Я беру её руку и смотрю на её пальцы; мои бледнее обычного, белые, без крови, но мне так нравится контраст нашей кожи, который образуют наши пальцы, переплетённые вместе. — Кстати. Не вздумай устроить что-нибудь подобное еще раз. — А то что будет? Её кокетливый ответ сбивает меня с толку. — А то… а то… Вот подожди только, придумаю. — В чем проблема? — улыбается она. — В том, что мы оба живы. Поэтому тебе кажется, что ты поступила правильно. — Я действительно поступила правильно. Я думаю о другом исходе — о том, что могло легко случиться: она, убитая ножами Мирты; я, просыпающийся здесь один, всё ещё умирающий, и ради чего? Я сжимаю её руку. — Нет! Не делай так, Китнисс! Не умирай ради меня. Я этого не хочу. Ясно? Она разворачивается ко мне лицом, всё ещё держа мою руку. Поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. — А может, я сделала это ради себя. Тебе не приходило в голову? Может, не ты один… кто беспокоится… кто боится… — её голос обрывается, и я чуть не задыхаюсь в ожидании конца фразы. Я смотрю ей в глаза, пытаясь разгадать её. Наверное, в моей голове должен был зазвучать тревожный звоночек, но сейчас мои внутренние защитные барьеры опущены. Её лицо ничего не выдаёт — оно не выглядит ни расчётливым, ни совершенно невинным. — Боится чего, Китнисс? Её рот приотрывается, как будто она готова что-то сказать. Но она слегка качает головой и наконец бормочет: — Хеймитч просил меня не касаться этой темы. Я не понимаю, но смутно связываю это с моим уходом от ответа раньше. Может, Хеймитч чего-то не рассказал мне о её чувствах? В любом случае, пора отвечать на её поцелуи, верно? Я столько ей должен, то есть, зрителям. — Тогда мне придется догадываться самому, — говорю я и наклоняюсь, чтобы её поцеловать. Этот поцелуй совсем другой. И только отчасти потому, что теперь я более осознанно понимаю, что происходит. Это делает всё лишь немного менее запутанным. Этот поцелуй кажется взаимным, таким естественным и невинным, и в то же время нет. С первым касанием моих губ её, я понимаю.. что всё, что я раньше представлял о девушках, поцелуях, прикосновениях.. это всё меркнет в сравнении с реальностью. Честно говоря, это касается всего, что связано с ней. Восхищение и желание встречаются и переплетаются, и переплетаются так так, что их будет невероятно трудно разделить. Я делаю пару вдохов, ожидая, что она отстраняется. Но она не отстраняется. Её губы полные и тёплые, приносят жар, и через мгновение они прижимаются к моим ещё сильнее. Она хочет большего. Я не совсем понимаю, что делаю, и скорее, по наитию, приоткрываю рот так, чтобы кончик языка коснулся её нижней губы. Она не отталкивает меня, а даже немного движется навстречу. Что-то опасное и разрушительное накрывает меня. Снова оно, и на этот раз не на шутку, и я заставляю себя остановиться. Я заставляю себя отстраниться, выпрямиться, сделать долгий успокаивающий вдох. Потом моё внимание привлекает красное пятно на её бинте. Её рот еще слегка приоткрыт, в ожидании, когда я быстро целую её в нос. — Кажется, у тебя опять кровь. Иди ложись. И вообще уже пора спать. Сначала она наклоняется и берёт свои носки, но ей не удаётся полностью скрыть румянец, расползающийся по щекам. — Они достаточно высохли, я могу их надеть. Тебе нужно надеть куртку. Она тянется к своему рюкзаку и достаёт очки ночного видения. — Я буду первая на посту, — говорит спокойно. — Не то, что в такую погоду что-то могло бы случиться. Но кто знает. Затем мы раздумываем над спальным мешком. Сегодня была пересечена какая-то граница, из-за чего спать вместе, хоть это и необходимо, кажется крайне неловким. Особенно если учесть что за нами наблюдают сотни тысяч человек. Я спешу занять своё место в мешке, четко понимая, что весь Панем увидел то, на что у них не было ни малейшего права смотреть. Но как только она устраивается рядом со мной, мешок быстро наполняется нашим теплом, и после промозглого дождя это так приятно; я просто ценю это, как есть. Мы союзники в этой Игре; наша задача сохранить друг друга в безопасности и живыми. Со всем остальным мы разберемся потом. Я притягиваю её голову к своей руке и шепчу: — Разбуди меня, когда я тебе понадоблюсь. Прежде чем я успеваю расслабиться в приятных снах, она снова будит меня, извиняясь. — Прости, у меня глаза сами закрываются, — шепчет она. — Всё хорошо. — Если завтра дождь перестанет, я найду нам место высоко на дереве, и мы сможем спать оба. Я беру очки и не спорю с ней, хотя даже представить не могу, что я бы смог вскарабкаться на дерево. Я отвлекаю себя, наблюдая блестящие струйки дождя у входа в пещеру. Жаль, что так холодно; иначе я бы встал и немного пошевелился. Кажется, я лежу здесь целую вечность. С другой стороны, Китнисс, прижавшаяся ко мне, свернувшись калачиком у моего плеча. Я рассматриваю плетение её косички. За последние пару дней волосы начали распускаться, отдельные пряди выбиваются. Это выглядит мило и слегка небрежно. Мне нужно думать о чем-то другом. Через несколько часов она просыпается, как раз когда появляется дневной свет, хотя вряд-ли это можно назвать светом. Она расстроена когда видит что дождь не стал меньше. — Мне надо выйти и поискать что-нибудь поесть, — говорю я, недовольно глядя на вход в пещеру. — Ты сейчас ничего дальше своего носа не увидишь, — качает головой она. — Я тоже. Это не может длиться вечно. Публика, должно быть, уже скучает. — Может, проверим ручей? — говорю я, размышляя, не собираются ли распорядители устроить потоп. — Не сейчас, — отвечает она. — Нам просто нужно забыть о голоде, вот и всё. Расскажи мне про Катона. Он кажется неуравновешенным. — Иногда он поддаётся эмоциям, — отвечаю я. — Он боится тебя. Тебя и Цепа. Но он ещё очень самоуверенный и не всегда принимает правильные решения. Мирта была умнее и лучше управлялась с оружием. — Как ты к ним присоединился? И когда? — В самый последний момент, — говорю я. — В день интервью. Хеймитч договорился через Дистрикт-4. Я останавливаюсь на мгновенье, вспоминая Бет. Кажется она умерла давным-давно. Но так устроено время здесь оно растягивается до размеров бесконечности. — Что будем делать когда закончится дождь? — Нам нужно поесть. Но, надеюсь, Катон голодный. И Лиса. Но думаю, Катон сначала столкнётся с Цепом, и кто из них выживет, всё равно будет сильно ранен. К тому же, Цеп забрал его рюкзак на пиру. — А Лиса? Китнисс качает головой. — Я без понятия. Она может прятаться в соседней от нас пещере, а мы и не заметим. Но нападать.. это не её стиль. Может, если она сможет придумать какую-то ловушку? — Если дождь не прекратится скоро… — говорю я. Она кивает. — Я знаю. В последовавшей задумчивой паузе я нахожу небольшой белый камушек и, немного поцарапав им землю, замечаю, что он оставляет бледную белую линию, словно очень тонкий кусочек мела. Я рассеянно рисую на полу, выводя головы животных из кругов и овалов. В конце концов Китнисс спрашивает, чем я занимаюсь. — Да так, рисую… всякое, — говорю я. — Смотри. И беру камешек, нацарапывая на одной из сухой стен пещеры под пластиковым навесом надпись: "Тут были КЭ и ПМ". — Жаль, не знаю дату, — пожимаю плечами. — Туристам, когда они сюда явятся, точно будет на что поглазеть, — язвительно замечает она. Я смеюсь, но без веселья. Эта арена когда‑нибудь и правда станет туристической достопримечательностью. Иногда по телевизору крутят рекламу, после окончания Игр арены открывают для всех желающих, поставят кучу палаток с едой и добавят актеров для инсценировок. В том числя для моего первого поцелуя. Делать особо нечего, и начинается удручающая череда грома и молний, я продолжаю рисовать просто затем, чтобы не обращать на это внимания. Пытаюсь изобразить на стене карту арены, как я её помню. Рог изобилия, озеро, поле и окружающий лес. Я не уверен, где мы находимся относительно всего этого, потому что не помню, в каком направлении шёл и сколько прошёл после укусов ос-убийц. Но Китнисс в конце концов помогает мне, показывая, где ручей ответвляется от озера, а также расположение нескольких прудов. — Ты всегда был лучшим на уроках рисования, — с легкостью произносит она. Я краснею, обдумывая было ли это её настоящее воспоминание или что-то для зрителей. — Спасибо, — бормочу я. Потом, после долгой паузы: —Слушай, Пит. На интервью ты сказал, что любил меня всегда. А когда началось это "всегда"? Я отворачиваюсь от стены и хмурюсь. Это личное. Но в моей жизни больше не осталось ничего личного. Потом я смотрю ей в глаза и думаю: ну почему бы и нет? Разве я не ждал достаточно долго? Я сажусь напротив неё и собираюсь с мыслями. — Э-э, дай подумать, — говорю я непринуждённо. — Кажется, с первого дня в школе. Нам было пять лет. На тебе было красное в клетку платье, и на голове две косички, а не одна, как сейчас. Отец показал мне тебя, когда мы стояли во дворе. — Показал отец? — удивляется она. — Почему? Я закусил губу. Я жалею что не воспользовался возможностью и не рассказала ей об этом раньше. Например на крыше. Жалею, что не хватило смелости признаться её давным-давно, за все те годы, что я упустил.Но я почти слышу Хеймитча с его лекциями о предыстории: чем искреннее, тем лучше. — Он сказал: "Видишь ту девочку? Я хотел жениться на ее маме, но она сбежала с шахтером". — Да ну, ты все выдумываешь! Я качаю головой, мысленно извиняясь перед родителями. — Вовсе нет. Так и было. Я еще спросил отца, зачем она убежала с шахтером, если могла выйти за тебя? А отец ответил: "Потому что когда он поет, даже птицы замолкают и слушают". На её лице медленно появляется выражение изумления. — Это правда, — почти шепчет она. — Про птиц. Точнее, было правдой. Образы того дня, которые я так бережно храню внутри всплывают на поверхность памяти. Воздух наполняется запахом того дня, я слышу те голоса и я чувствую этот момент. Этот скачок сердца, первую детскую влюблённость, куда более сильную, чем принято считать. — А потом, в тот же день, на уроке музыки учительница спросила, кто знает "Песнь долины", и ты сразу подняла руку. Учительница поставила тебя на стульчик и попросила спеть. И я готов поклясться, что все птицы за окном умолкли, пока ты пела. — Да ладно, перестань, — смеётся она. Я сглатываю, вспоминая этот момент с поразительной чёткость, я никогда не смог бы этого забыть. — Нет, это так. И когда ты закончила, я уже знал, что буду любить тебя до конца жизни… Я моргаю, потом немного улыбаюсь. — А следующие одиннадцать лет я собирался с духом, чтобы заговорить с тобой. — Так и не собрался, — говорит она, подхватывая мой тон. — Не собрался. Можно сказать, мне крупно повезло, что на Жатве вытащили мое имя. Мне кажется, мой румянец сейчас прожигает все экраны Панема. Она смотрит на меня с тем же выражением изумления, будто пытается в голове опровергнуть всё, что я сказал. Наконец она произносит: — У тебя… очень хорошая память. Я тянусь вперёд, убираю прядь волос с её глаз и заправляю за ухо; мои пальцы задерживаются на её щеке. — Я помню все, что связано с тобой. Это ты никогда не обращала на меня внимания. — Зато теперь обращаю. Я думаю, чувствует ли она, как учащается мой пульс на кончиках пальцев. Что‑то вот‑вот произойдёт, что‑то, к чему я сам не уверен, что готов, и я даю ей возможность отступить, если она захочет. — Ну, здесь-то у меня мало конкурентов, — говорю я. Но если Гейл и приходит ей в голову, она этого не показывает. Её губы снова приоткрываются, она сглатывает и говорит: — У тебя везде мало конкурентов. Потом она наклоняется и накрывает мои губы своими. Я закрываю глаза, напоминаю себе о камерах, о зрителях, чтобы не зайти слишком далеко… и тут раздаётся шум прямо у входа в пещеру. Китнисс вздрагивает и тянется к луку, а я хватаю нож с пояса и бросаюсь к выходу. Я сразу вижу как серебряный парашют опускает на землю корзину. Наверное, мне стоило бы быть осторожнее, но голод и счастье временно лишают меня рассудка, и я выскакиваю прямо под дождь, хватаю корзину и передаю её Китнисс. Я не могу сдержать улыбку, глядя на её ошеломлённое лицо. — Наверное, Хеймитчу надоело смотреть, как мы умираем с голоду.