Лихорадочный метод

Тишина в спальне была не просто отсутствием звука. Она была материальной, густой и влажной, как вата, пропитанная ментолом и какой-то внутренней, скрытой печалью. Воздух стоял неподвижно, тяжёлый от спёртого тепла, которое источал радиатор, и от другого, человеческого жара — лихорадочного, неровного. Эту тишину разрывал один-единственный звук. Негромкий, влажный, мучительный. Сначала шорох простыни, затем короткий, судорожный вздох, который где-то в глубине горла захлёбывался, превращаясь в глухое булькающее клокотание. Пауза. И снова попытка вдохнуть, уже с присвистом, заканчивающаяся серией коротких, лающих выдохов. Кашель. Сухой, дерущий, беспомощный. Хенджин стоял в темноте коридора, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. Его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Каждый вдох за этой дверью отзывался в нем физической болью, острой и точечной, будто кто-то раскалённой спицей ковырял в груди под самым сердцем. Он слышал, как Феликс пытается подавить приступ, зарываясь лицом в подушку, и этот сдавленный, удушливый звук был в тысячу раз хуже откровенных рыданий. Это был звук слабости. Его слабости. Потому что альфа, чья единственная святая обязанность — заботиться, беречь, лечить своего омегу, вот уже неделю был изгнан. Изгнан самим объектом своей заботы под предлогом, логичным и неопровержимым: «Не подходи, Джинни, заразишься». Логика. Она превратила их дом в поле боя, где по одну сторону баррикады из скомканных салфеток и пузырьков с микстурой томился его ангел, а по другую, на диване, чьи пружины с каждую ночь ощущались всё враждебнее, маячил он — могущественный, бесполезный, бешеный от беспомощности альфа. Его инстинкты, острые и первобытные, кричали на языке, не знающем слов «вирус» и «иммунитет». Они знали только одно: твой омега страдает. Его запах — тот чистый, солнечный, с оттенком диких яблок и морозного воздуха аромат, который сводил Хенджина с ума, — искажён, перебит болезнью, слабостью и одиночеством. И ты ничего не делаешь. Вчера он принёс ему суп. Феликс, с лицом, бледным, как бумага, и ярко-алыми от температуры пятнами на скулах, лишь покачал головой, его голубые глаза, обычно сиявшие, как небо в ясный день, были туманными, бездонными. «Не надо, любимый. Не заходи. Пахнешь так хорошо… а я… я пахну болезнью. Не хочу, чтобы это прилипло к тебе». И он отвернулся к стене, в комок одеял, оставив Хенджина стоять на пороге с остывающей тарелкой в руках и с таким комом ярости в горле, что он едва не раздавил фарфор в пыль. Сегодня комок прорвался. Он не постучал. Просто нажал на ручку и толкнул дверь. Она бесшумно подалась, впустив его в царство боли. Свет от ночника, приглушённый абажуром, отбрасывал на стены мягкие, дрожащие тени. В центре большой кровати, тонувшей в подушках, лежало беспомощное существо. Не Феликс — живое, сияющее, вечно находящееся в движении — а его бледная, измождённая тень. Одеяло было скомкано, простыни спутаны, свидетельствуя о долгой, беспокойной борьбе со сном. Из этого хаоса тканей торчала лишь голова, уткнувшаяся в подушку. Бледно-золотые, чуть вьющиеся волосы, обычно такие шелковистые и ухоженные, слиплись на висках от пота, беспорядочными прядями раскинувшись вокруг. Лицо было скрыто, но Хенджин видел оголённую шею, хрупкую, как стебель, и покрасневшую от жара мочку уха. И запах. Боже, этот запах. Он ударил в нёбо, как удар хлыста. Да, тут был ментол, и горьковатый след микстуры от кашля, и кисловатая нота пропотевшего белья. Но под этим, сквозь это, пробивался он — истинный запах Феликса. Ослабленный, приглушённый, но неубиваемый. Сладковатый, как мёд, но с той самой яблочной, свежей кислинкой. И он был пропитан тоской. Явной, почти осязаемой. Тоской по альфе. По нему. Всё внутри Хенджина сжалось, а затем разорвалось на части. Разум, державший оборону целую неделю, сдался без боя. — Солнышко, — вырвалось у него, и это слово прозвучало не ласково, а хрипло, почти как угроза. Голос был низким, налитым тягучим, тёмным шоколадом ярости и боли. Комок на кровати вздрогнул. Послышался слабый стон, больше похожий на всхлип. Феликс попытался приподняться на локте, но сил не хватило, и он грузно опустился обратно, отвернувшись. — Хен… уйди, — прошептал он, голос был сорванным, сиплым, будто горло ему натёрли рашпилем. — Пожалуйста… не сейчас… Я… я ужасно выгляжу и пахну… Хенджин сделал шаг вперёд. Пол скрипнул под его тяжестью. Он не просто вошёл в комнату — он вторгся. Вторгся в это пространство страдания, которое его омега так тщательно для него огородил. — Ты пахнешь нуждой, — поправил он, и каждый слог падал, как камень. — А я эту нужду игнорировал. Долго. Слишком долго. Он опустился на край кровати. Пружины жалобно пискнули под его весом. Феликс инстинктивно отпрянул к стене, закутываясь в одеяло с головой, как улитка в раковину. — Не подходи… заразно… — его слова потонули в ткани, превратившись в несвязное бормотание. — Заражусь, — отрезал Хенджин, не оставляя пространства для спора. Его рука, большая, с длинными пальцами и проступающими венами на тыльной стороне, протянулась к комку одеял. Он не стал его стаскивать. Он просто положил ладонь сверху, туда, где, как он знал, была спина Феликса. Через толстый слой ткани он почувствовал, как то худенькое тело вздрогнуло и замерло. — Заражусь твоей тоской. Твоим одиночеством. Мне уже всё равно. Это хуже любой простуды. Он наклонился, и его тень накрыла кровать целиком. Его собственный запах, обычно сдержанный, подобный дыму дорогого виски, тёплому кожаному креслу у камина и чему-то дикому, лесному, теперь хлынул из него мощной, неконтролируемой волной. Это был не просто аромат. Это был вызов. Утверждение. Зов. Одеяло пошевелилось. Из-под его края медленно, нерешительно показалось лицо. Хенджин задержал дыхание. Боже, он был… разрушен. Густые ресницы, слипшиеся от слёз или пота, лежали на щеках синеватыми полумесяцами. Кожа, обычно фарфорово-прозрачная и усыпанная россыпью золотистых веснушек, была неестественно алебастровой, лишь на скулах пылали два ярких, лихорадочных пятна. Губы, всегда такие мягкие и розовые, были сухими, потрескавшимися, приоткрытыми в тщетной попытке дышать. Но глаза… Его ледяные, ясные голубые глаза были теперь мутными озёрами, в которых плавала боль, усталость и такая глубокая, детская беспомощность, что у Хенджина сердце перевернулось в груди. — Мне так плохо, Джинни, — выдохнул Феликс, и голос его задрожал, на глазах выступили слёзы. — Всё болит… голова раскалывается… дышать нечем… И я так по тебе скучал… Последняя фраза, произнесённая шёпотом, сломала последние преграды. Хенджин издал низкий, горловой звук, нечто среднее между стоном и рычанием. — Знаю, малыш, — прошептал он, и его пальцы вцепились в край одеяла. — Знаю, что болит. И я сейчас всё исправлю. Он стащил одеяло одним резким движением. Феликс слабо вскрикнул от неожиданности и холода. Он лежал в одной из старых, растянутых маек Хенджина, которая на нём болталась, как на вешалке, обнажая ключицы, острые, как крылья. Тонкие ноги были голыми, бледными, с синеватыми прожилками вен на внутренней стороне бедер. — Ка… как? — попытался спросить Феликс, но Хенджин уже накрыл его собой. Не поцелуем. Не лаской. А всей своей массой, всем своим жаром. Он прижал его к матрасу, чувствуя, как то хрупкое тело пытается выгнуться, но сил хватает только на слабую дрожь. Он вобрал в себя его крик удивления, вливая в его рот свой собственный воздух, свой вкус — кофе, мяты и дикой, необузданной мужской силы. Это был не поцелуй. Это было заявлением прав. Возвращением территории. — Моим методом, — прохрипел Хенджин, отрываясь на миллиметр, чтобы провести губами по влажному лбу Феликса, по горячим векам, по вискам, где пульсировала тонкая, как нить, вена. — Я выжгу эту хворь из тебя. Выжгу своим запахом, своим прикосновением. Я заполню каждую твою пору собой. Пока ты не забудешь, как это — болеть без меня. Его слова тонули в коже Феликса, как раскалённые иглы. Он спускался ниже, оставляя мокрый, горячий след по щеке, по линии челюсти, к шее. К тому самому месту, где даже сквозь запах болезни, сквозь лекарства, бился сладкий, сокровенный пульс омеги. Хенджин приник к нему губами, потом языком, ощущая под кожей дрожащий кровоток. Он втянул в себя воздух, насыщенный его ароматом, и зарычал — от ярости, от желания, от боли. — Ты пахнешь чужим. Пахнешь слабостью. Я это ненавижу. Его руки, грубые и требовательные, скользнули под растянутую майку. Кожа Феликса была обжигающе горячей, влажной от пота, тонкой, как лепесток, под которой чётко проступали каждое ребро, каждая впадина. Хенджин касался её, как слепой, читающий шрифт Брайля, запоминая каждую новую косточку, каждую тень, которую отбросила болезнь. — Хен… подожди… а-а-ах… — Феликс закинул голову назад, когда большая ладонь охватила его бок, а большой палец провёл по чувствительной дуге нижнего ребра. Его стон был тонким, переломленным, в нём смешались боль и пробуждающееся, давно забытое за неделю недомогания чувство. — Нет, — просто сказал альфа. — Я ждал. Целую вечность. Он снял с него майку, не церемонясь, одним движением стащив через голову. Феликс беспомощно заморгал, пытаясь прикрыться руками, но Хенджин отвёл их в стороны, прижал к простыне над головой, зафиксировав одной своей рукой. В таком положении он казался ещё более хрупким, беззащитным. Грудь, плоская и тонкая, вздымалась частыми, прерывистыми толчками. Соски, нежно-розовые, уже затвердели от внезапного холода и… чего-то ещё. — Посмотри на себя, — приказал Хенджин, и его голос гудел, как низкая струна. — Посмотри, как ты дрожишь. Не от холода. От меня. И он опустил голову, взял один из маленьких, напряжённых бугорков в рот. Нежно? Нет. С голодом. С яростью человека, отвоёвывающего своё. Он водил по нему языком, зажимал губами, покусывал, пока Феликс не застонал уже по-настоящему — долго, протяжно, с рыданием в конце. — Джинни… пожалуйста… я не могу… мне… ах!.. — Можешь, — настаивал Хенджин, переходя к другой груди. Его свободная рука тем временем скользила вниз, по впалому животу, чувствуя, как мышцы там судорожно вздрагивают. — Ты можешь всё для меня. Принять меня. Принять мою заботу. Такую, какая она есть. Его пальцы нащупали край штанов Феликса — мягких, пижамных. Он не стал их снимать. Он просто просунул руку внутрь, ладонь скользнула по горячей, бархатистой коже внутренней поверхности бедра, к самому сокровенному. Феликс дёрнулся всем телом, как от удара током, и издал звук, среднее между рыданием и криком. — Нет… нет, я… я грязный… я болен… — он пытался вырваться, но его силы были на нуле, а хватка Хенджина — железной. — Ты мой, — загвоздил альфа, и его пальцы нашли цель — горячее, влажное, поддающееся место между ягодиц, уже естественным образом подготовленное течкой, которая, видимо, пыталась начаться даже в таком состоянии. — И здесь тоже пахнешь мной. Всегда. Даже сейчас. Он ввёл один палец, легко, без сопротивления. Внутри было невыносимо жарко, влажно и… пусто. Готово. Ожидающе. Хенджин застонал сам, прижавшись лбом к животу Феликса. Его собственная эрекция, твёрдая, как сталь, и пульсирующая от нетерпения, болезненно упиралась в бедро омеги. — Видишь? — он прошептал, двигая пальцем, нащупывая ту самую точку, от которой тело под ним вздрогнуло и выгнулось дугой. — Твоё тело… оно скучало. Оно звало меня. А я был слеп и глух. — З-звал… — выдохнул Феликс, и слёзы потекли из его закрытых глаз по вискам в волосы. — Всегда звал… прости… прости, что гнал… — Молчи, — Хенджин добавил второй палец, растягивая, готовя, чувствуя, как горячая плоть сжимается вокруг него. — Никаких извинений. Только прими меня. Всё. Он освободил его запястья, позволив рукам Феликса упасть. Теперь они не сопротивлялись. Они впились в его волосы, в плечи, цеплялись за простыни. Феликс плакал беззвучно, его тело тряслось в конвульсиях предвкушения и остатков болезни. Хенджин сбросил с себя собственную одежду — быстро, небрежно. Его обнажённое тело, мощное, с рельефными мышцами и тёмной кожей, контрастировало с бледной, почти светящейся хрупкостью Феликса, как ночь и день. Он встал на колени между его раздвинутых ног, взял их, обвил своими вокруг талии. Ноги Феликса были такими лёгкими, он поднял их без усилий, пригнув почти к самой груди. — Смотри на меня, — приказал Хенджин, и его голос был густым от страсти. — Смотри, как я возвращаю тебе себя. И он вошёл. Медленно, неумолимо, заполняя своим размером, своим жаром, своей сущностью каждую клеточку, каждый закоулок, который так долго пустовал. Звук, который издал Феликс, нельзя было описать словами. Это был долгий, сдавленный крик, переходящий в хриплый, надрывный стон. Его глаза, широко раскрытые, наполнились не болью, а шоком. Шоком от полноты. От того, как его разбитое, лихорадочное существование вдруг обрело ось, стержень, твёрдую, незыблемую опору. Его пальцы впились в предплечья Хенджина так, что остались белые отпечатки. — Д-джин… — он захлёбывался, задыхался, но уже не от кашля. — Так… глубоко… так много… — Всё твоё, — прохрипел Хенджин, замирая, давая ему привыкнуть, чувствуя, как внутренности омеги судорожно сжимаются вокруг него, как будто пытаясь впитать, втянуть его целиком. — Вся я. Возьми. Вылечись мной. И он начал двигаться. Это не было яростным натиском. Это было ритуалом. Каждый толчок — медленный, вымеренный, до самого дна — был словно вколачиванием гвоздя, скрепляющим их заново. Он не торопился. Он наслаждался. Наслаждался жарком, плотным влажным velvet’ом, что обволакивал его. Наслаждался каждым стоном, каждым всхлипом, каждым содроганием, которые вырывались из Феликса. Он наклонялся, целовал его потные виски, солёные губы, шептал прямо в его раскрытый, жадно ловящий воздух рот. — Чувствуешь… ах… чувствуешь, ангелочек… чья это плоть внутри тебя? Чей запах теперь будет на твоей коже? Даже в жару… даже в бреду… ты будешь чувствовать меня… Феликс не мог ответить связно. Он был морем ощущений. Боль отступала, растворяясь в нарастающем давлении, в сладкой, неумолимой растяжке. Его мир, который неделю был серым, болезненным туманом, теперь приобрёл цвет, форму, вкус. Вкус Хенджина на языке, запах его пота и кожи в ноздрях, звук его тяжёлого дыхания и низких стонов в ушах. Он обнимал его ногами за спину, пытаясь притянуть глубже, ближе, плача от переполнения. — Ещё… — вырвалось у него, тонко, как писк. — Пожалуйста, Джинни, ещё… сильнее… выгони её… выгони всю болезнь… Это была мольба. Мольба о спасении. И Хенджин услышал её. Его движения изменились. Стали глубже, мощнее, увереннее. Он выходил почти полностью, чтобы с новой силой войти, ударяясь в самую глубину, в самое чувствительное место, от которого Феликс взвизгивал каждый раз, высоко и пронзительно. Звуки сливались в животную, откровенную симфонию: шлепок кожи о кожу, хриплое дыхание альфы, прерывистые стоны и всхлипы омеги, скрип кровати, бьющейся в такт их яростному единению. — Да… вот так… мой… мой хороший… — бормотал Хенджин, теряя нить связной речи, погружаясь в инстинкт. Его руки держали бёдра Феликса в стальных тисках, направляя каждый толчок. — Кончай… кончай для меня… выплесни всю хворь наружу… я подхвачу… Его слова, грубые, властные, стали последней каплей. Волна нарастала где-то в самом низу живота Феликса, горячая, неотвратимая. Его тело напряглось, выгнулось, оторвав плечи от матраса. Глаза закатились. Из горла вырвался долгий, бессвязный крик, в котором было и облегчение, и боль, и экстаз. Он кончил между их тел, горячими, скудными струйками, всё его существо сотрясали спазмы, которые передавались и Хенджину, сжимая его ещё невыносимее. Это было сигналом, последним крушением плотины. Хенджин издал низкий, гортанный рёв, похожий на рык раненого зверя, и вогнал себя в Феликса в последний, самый глубокий раз, замирая, вливая в него свою сущность горячими, мощными толчками. Он пометил его изнутри, заполнил до краёв, закрепив своё право, свою собственность, свою безумную, всепоглощающую любовь. Он не падал сразу. Он держался на дрожащих руках, смотря в лицо Феликса. Тот лежал с закрытыми глазами, дыхание всё ещё частое, но уже более ровное. Слёзы медленно скатывались по вискам, но на его губах, в уголках потрескавшихся губ, играла слабая, едва уловимая улыбка. Улыбка покоя. Улыбка дома. Хенджин осторожно вышел, уложил его на бок и тут же прижался к нему сзади, обвив всё ещё горячее тело руками, накрыв их обоих скомканным одеялом. Он втянул носом воздух у его шеи. Запах изменился. Да, ещё чувствовалась слабость, была влажность пота. Но сквозь это теперь струился его запах, смешавшийся с родным ароматом Феликса в один неразделимый, уникальный букет. Запах их. Запах целого. — Джинни… — прошептал Феликс, уже на грани сна. — Да, солнышко? — Я… кажется, потеплел ещё. Внутри. Хенджин рассмеялся — тихим, счастливым, немного хриплым смехом. Он прижал губы к его мокрым, солёным волосам. — Это я. Я буду греть тебя до конца. До самого выздоровления. — Он сделал паузу, вдыхая его новый, исправленный запах. — И даже после. Потерпи, ангелочек. Всё только начинается. И Феликс, уже погружаясь в глубокий, без сновидений и лихорадки сон, впервые за много дней, знал — это не угроза. Это обещание. Самое надёжное в мире. И он ему верил.