never fallen (from quite this high)

До больницы Истхейвен они добираются меньше чем за час, даже несмотря на то, что по дороге успевают заехать в Пальметто за вещами Эндрю. Когда они с Би наконец приезжают, больница оказывается совсем не такой, какой Эндрю её представлял.        Старое здание с облупившейся, потрескавшейся белой краской на фасаде, вокруг — обычный забор без колючей проволоки. Логично, конечно, никакой проволоки здесь и не должно быть, но это почему-то удивляет Эндрю, и он даже усмехается про себя.        В холле, куда они заходят через стеклянные двери, явно пытались создать уютную атмосферу. Стены вокруг украшены картинами, от которых у Эндрю мгновенно портится настроение. У дальней стены установлен искусственный камин, рядом с тёмно-красными диванами — низкие столики с белыми вазами, в которых блестят под ярким освещением искусственные цветы. Кто-то явно хотел создать здесь «домашнюю атмосферу», но в итоге получилось как в дешёвом мебельном каталоге. Эндрю уже становится скучно.        Из-за стойки регистрации к ним выходит мужчина средних лет с проседью в волосах. Он выше Би и явно старше её. Он представляется Аланом Слоски и сообщает, что будет лечащим терапевтом Эндрю на время пребывания в больнице. Эндрю просто ухмыляется ему в ответ, уже прикидывая, как скоро этому человеку надоест с ним возиться и он сбежит отсюда навсегда.        После того как Слоски пожимает руку Би (Эндрю даже не делает вид, что собирается ответить на его рукопожатие), он ведёт их прямо по коридору. Он объясняет, что обычно дозировку препаратов снижают постепенно, но в их случае — и тут лицо терапевта комично морщится — придётся действовать быстрее. Они начнут с экстренного сокращения доз, чтобы он легче перенёс отмену, а затем начнут убирать таблетки полностью, начиная с вечернего приёма, примерно так же, как сам Эндрю делал это раньше перед матчами.        Комната, в которую их приводят, не слишком просторная, но места в ней достаточно — примерно как их кухня в «Лисьей башне». Тут спокойно можно лечь на пол и раскинуть руки и ноги, ничего не задев.        Окинув беглым взглядом белые стены, шкаф слева от входа, высокую кровать, достающую примерно до груди, небольшой стол и одинокий деревянный стул, Эндрю почти сразу решает, что единственное разумное занятие на ближайшее время — лежать в позе звезды на полу.        Слоски говорит, что Эндрю может разложить вещи, осмотреться, немного освоиться в комнате, пока не принесут ужин. Затем он вместе с Би выходит за дверь. Уже на пороге Би оборачивается и слабо улыбается ему — её улыбка кажется Эндрю такой же тёплой и лёгкой, как первый солнечный луч после долгой зимы. Потом дверь тихо закрывается за ними.        И вот Эндрю остаётся один.       

***

       В том же отделении, что и Эндрю, лежит девушка по имени Кенна — с длинными чёрными волосами, небрежно собранными в пучок, и большими карими глазами. Впервые Эндрю замечает её за завтраком, после своей первой ночи в Истхейвене.        Врачи уже начали менять ему дозировку, снизив её. Говорят, эффект пока сохранится, но ломка будет наступать быстрее и чаще, пока организм не адаптируется к новым условиям. После этого дозы можно будет ещё больше урезать.        Но пока что Эндрю всё ещё под кайфом. Он парит где-то высоко над землёй, почти задевая облака, а стены и потолок вокруг сияют ослепительно белым, даже ярче ламп над головой. Когда Кенна спрашивает разрешения сесть рядом, Эндрю широко улыбается, поднимает пластиковую вилку и говорит:        — Как думаешь, если я сейчас воткну её в тебя, тебе будет больно? Можем проверить. Не стесняйся!        Алан Слоски из-за газеты молча качает головой. Кенна садится справа от Эндрю, оставив между ними один пустой стул, и дружелюбно улыбается. Эндрю смотрит на неё и думает, что она явно не в себе.       

***

       На второй день ломка накатывает с новой силой. Всё тело ломит и выкручивает, к горлу подступает постоянная тошнота, и Эндрю бесконечно сглатывает, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться. Сниженная доза лекарств провоцирует тревожность и раздражение, отчего он начинает ходить по комнате взад-вперёд, словно загнанный в клетку дикий зверь.        Он измеряет шагами комнату снова и снова, чувствуя, как горит изнутри, словно его облили бензином и бросили в открытый огонь. Обычно эту проблему решает Экси — спорт, который Эндрю терпеть не может, но который высасывает из него всю лишнюю энергию. Здесь же играть не представляется возможным, а просить что-то у врачей, которые способны лишь раздражающе улыбаться, Эндрю точно не собирается.        В итоге он находит другой способ.        Он ложится прямо на пол — места в комнате действительно хватает, как он и предполагал с самого начала, — переворачивает маленький столик вверх ногами и начинает жать его, как штангу. И продолжает сглатывать, снова и снова, пытаясь справиться с подступающей тошнотой.       

***

На третий день, когда ломка наконец ослабевает и Эндрю больше не чувствует, будто горит изнутри, Алан Слоски знакомит его с новым человеком прямо перед ужином.        — Это доктор Пруст, — с улыбкой говорит Слоски. — Он будет в команде специалистов, которых подобрали специально для работы с тобой.        У Пруста чёрные волосы с ранней сединой на висках, крупный нос, жёсткие черты лица и худощавая фигура. Его губы плотно сжаты, а в тёмных глазах есть что-то проницательное и неприятно всезнающее. Эндрю это сразу не нравится.        Он мгновенно начинает ненавидеть Пруста. А спустя несколько минут демонстративно опрокидывает свой поднос с едой на пол.       

***

На четвёртый день ему впервые отменяют вечернюю дозу. Поначалу всё кажется терпимым, почти нормальным — ровно до тех пор, пока его состояние резко не ухудшается.        На пятый день за завтраком Эндрю едва не выворачивает прямо на поднос.        Кенна снова садится рядом. Сегодня её чёрные волосы собраны в сложный пучок, больше похожий на птичье гнездо. Она болтает без умолку — даже больше, чем обычно говорил сам Эндрю на таблетках, — и это почему-то кажется ему забавным, несмотря на тошноту и скручивающий живот дискомфорт.        — …где-то здесь должны быть мои друзья: Беа, Дейн и Мэнди, — щебечет она, а Эндрю с трудом отрывает взгляд от своей тарелки, пытаясь заставить себя хоть что-то проглотить. Он не припомнит, чтобы вообще спрашивал её о чём-либо. — Сегодня у нас групповая терапия. Там очень весело, правда. Наш терапевт, Мартин, разрешает называть его просто по имени, и он такой терпеливый! На прошлой неделе Мэнди случайно пролила ему воду на ботинки, а он только посмеялся и сказал, что ничего страшного, это даже мило, потому что его собака тоже постоянно пачкает ему штаны…        В этот момент возле их стола появляется Пруст, бесшумно подкрадываясь к ним, словно змея, скользящая по полу. Он склоняется к Кенне, прерывая её на полуслове, и в эту же секунду внутри Эндрю что-то ломается. Пол под Прустом абсолютно чистый, хотя Эндрю почему-то ожидал увидеть за ним влажный, слизкий след. Кенна недоумённо кивает терапевту, затем поднимается и уходит вслед за ним. После этого дня Эндрю её больше не видел.       

***

       В Истхейвене время тянется мучительно медленно.        Оно тянется, словно жвачка. Эндрю отсчитывает часы, минуты, секунды с того момента, как его привезли сюда. Он снова и снова поднимает и опускает столик, борясь с нарастающим жжением в мышцах, пытаясь хоть как-то успокоить своё беспокойное тело.        Его привычная ухмылка постепенно исчезает, а равнодушие отступает. Словно с него снимают розовые очки, через которые он смотрел на мир последние три года. Всё вокруг медленно тускнеет, от былых эмоциональных вспышек и перепадов настроения не остаётся и следа. Мир становится тихим, однообразным и безжизненно блёклым.       

***

       Проходит первая неделя. Затем вторая. Потом третья — и дозировку снова снижают.        Именно тогда всё начинает рушиться. Одно за другим — как костяшки домино. Внутри что-то трескается, рассыпаясь, словно песочное печенье в ладонях. Эндрю кажется, будто он мчится в машине по разбитой дороге. На лобовом стекле медленно расползается едва заметная трещинка, но набранная скорость уже слишком велика, чтобы успеть затормозить.        И вот, очередной ухаб, резкий толчок, и вся картина мира перед глазами покрывается паутиной трещин, окончательно лишая его возможности увидеть, что ждёт впереди.       

***

       На третьей неделе Эндрю просыпается посреди ночи от собственного бешеного сердцебиения. Пульс стучит в ушах так громко, что кажется, будто это единственный звук в звенящей тишине комнаты. Затем эта тишина исчезает, сменяясь глухой тревогой, и когда глаза наконец привыкают к темноте, а тошнота немного отступает, позволяя различить очертания мебели, он вдруг замечает, что у двери стоит тёмная фигура.        Она высокая, почти полностью растворившаяся в тени, и только её зубы поблёскивают неестественной белизной, отчётливо заметной даже в полумраке.        Фигура начинает шептать знакомые Эндрю имена.        Джесси. Сэмюэл. Стивен.        А потом чужие руки сжимают ему горло. Над собой он видит лицо Пруста, и в ту же секунду его накрывает волна слепой паники. Он дёргается, вскидывает руки, пытаясь защититься, отбиться, сбросить его с себя.        Но прежде чем удар достигает цели, он чувствует укол в левое плечо, и его затягивает в совсем другую темноту, глубокую и глухую, где нет ни лиц, ни голосов, ни даже самого Эндрю. Только абсолютная пустота.

***      

       Сеансы терапии с Аланом Слоски обязательны. Как его лечащий врач, он должен отслеживать, как Эндрю справляется с отменой препаратов. Но после той ночи, когда его вырвали из сна и затянули в темноту, что-то внутри него окончательно сломалось, и теперь он говорит без умолку, словно его прорвало.        Говорит и говорит, потому что, по всей видимости, именно этого от него и ждут.        Но улыбка на лице Слоски постепенно угасает. Он больше не кивает, когда Эндрю что-то рассказывает, не реагирует даже тогда, когда Эндрю весело и беззаботно посылает его ко всем чертям. Хмурая складка между его бровями становится всё глубже.       

***

Четвёртая неделя оказывается самой тяжёлой.        Дозировку ему уже снизили в три раза. Эндрю настолько плохо, что его мутит от одного только вида еды. Во время импровизированных тренировок он потеет так сильно, что футболка насквозь промокает, оставляя под ним влажное пятно на полу.        Каждая мышца ноет, тело ломит так, словно его пропустили через мясорубку. Стена, которой он так тщательно отгораживался от внешнего мира, становится всё тоньше, а люди вокруг — всё тише и дальше. Чем прозрачнее становится эта стена, тем хуже себя чувствует Эндрю.        Это ожидаемо, учитывая, насколько сильно он зависел от своих лекарств, пусть и ненавидел их всей душой. И всё же, когда Пруст с мерзкой ухмылкой ставит на стол пузырёк, и таблетки противно звенят внутри, в Эндрю вспыхивает нестерпимое желание схватить его, открыть и проглотить хотя бы одну.        Вместо этого он стискивает пластиковую ложку, представляя, как с наслаждением выковыривает ею глаза Пруста из глазниц, пока капля пота медленно ползёт по его виску. Затем он молча опускает взгляд и начинает есть.       

***

       Спустя три дня Пруст снова появляется в комнате Эндрю. В этот раз не один и не ночью, а среди дня. Вместе с ним — врач, которую Эндрю раньше не видел. В руках у Пруста — белые эластичные ремни, которыми он нетерпеливо постукивает себя по ладони.        Они успевают зафиксировать его запястья и щиколотки до того, как он осознаёт происходящее или успевает оказать сопротивление. Его тело скручивает от боли, мышцы не слушаются, а тошнота подступает к горлу.        От дневной дозы ещё остаётся лёгкое перевозбуждение, и Эндрю вдруг начинает безудержно смеяться. Он смеётся до тех пор, пока врач не подходит ближе и не говорит:        — Это для твоего же блага и безопасности остальных. — Она поджимает губы, будто ей действительно жаль, что приходится идти на такие меры. Эндрю смеётся ещё громче, хотя внутри у него медленно нарастает паника и отчаяние. — Ты сейчас опасен для себя и для них.        Она уходит, а дверь за ней тихо захлопывается.        Смех резко обрывается, словно его отключили. Эндрю медленно поворачивает голову к Прусту и смотрит ему прямо в глаза холодным, тяжёлым взглядом.        — Если ты хоть пальцем до меня дотронешься, я тебя убью, — говорит он хрипло.        Но он ничего не может сделать, когда Пруст подходит ближе, и взгляд его снова становится невыносимо всезнающим и спокойным.        Эндрю дёргается, пытаясь освободиться, но ремни только сильнее впиваются в кожу, а Пруст, не обращая внимания на его угрозы, только наклоняется и принимается его щекотать.

***

       На пятой неделе, в один из вечеров, Эндрю даёт себе обещание — в тот момент, когда ему настолько плохо, что он уже не чувствует разницы между ломкой и медленной смертью. Лёжа на кровати, с ремнями, стягивающими запястья, он обещает самому себе.        Это не обещание Алану Слоски или кому-то из тех трёх врачей, которые всё ещё надеются «сломать» его, и уж точно не пациентам, которых он иногда видит за ужином.        Нет. Это обещание самому себе.        Он клянётся, что найдёт Пруста и будет медленно и мучительно разрывать его на части — сантиметр за сантиметром, именно так, как обещал, если тот только посмеет к нему прикоснуться.        Синяки и следы зубов на его предплечьях, которые он видит, когда врачи закатывают ему рукава, навсегда осквернили те метки свободы и выживания, которые когда-то были его собственным выбором. Теперь это клеймо, выжженное в сознании, повторяющееся бесконечно, словно заевшая пластинка.        Оно горит, жжёт и сводит с ума.       

***

На шестой неделе, в один из дней после обеда, Алан Слоски говорит, что Эндрю делает «заметные успехи».        Эндрю не отвечает. Даже не смотрит на него.        За окном — серо-коричневая трава и голые деревья, покрытые тонкой коркой инея. Они красиво сверкают на свету, но Эндрю до этого нет дела.        Они будут наблюдать за ним ещё неделю и только потом решат, готов ли он вернуться обратно домой, в университет Пальметто. Смогут ли они отправить его туда, где данные им обещания тихо и упрямо зовут его обратно.        Тогда же Слоски сообщает, что Пруста больше не будет в команде специалистов Эндрю. Он «больше не нужен». Эндрю смотрит в окно и видит, как медленно падает одинокая снежинка. Она касается грязной земли и тут же исчезает, будто её никогда и не было.       

***

       На седьмой неделе возвращается тьма.        Та самая, которую он держал глубоко внутри последние три года. Она возвращается и накрывает его, как старое, до боли знакомое одеяло. Что-то настолько привычное и родное, что почти похожее на дом.        Мир вокруг снова тускнеет, теряя последние краски. Всё становится серым и плоским, скучным и бесцветным. Мысли, которые раньше беспрестанно грохотали в его голове, постепенно стихают, и в сознании воцаряется абсолютная тишина.        На седьмой неделе Алан Слоски снова улыбается ему, но улыбка эта больше похожа на гримасу. Он говорит, что это обычная практика перед окончанием лечения, и ставит перед ним на стол знакомый оранжевый пузырёк с таблетками. Эндрю лишь на мгновение опускает на него взгляд. Желания взять и проглотить таблетки больше нет. Он просто отводит глаза и смотрит куда-то за плечо врача, на потрескавшуюся стену за его спиной, краем глаза замечая, как Слоски снова улыбается — на этот раз искренне.        На седьмой неделе Эндрю окончательно перестаёт что-либо чувствовать.