never fallen (from quite this high)

Эндрю не рассказывает Би ни о том, что произошло с ним в больнице, ни о Прусте. Решение промолчать он принимает тогда, когда они собираются у спортзала без пятнадцати три, прямо перед тренировкой. И окончательно убеждается в его правильности позже — уже за рулём машины, собираясь в медицинский центр с Кевином на пассажирском сиденье и наблюдая за тем, как Элисон заталкивает Нила в свой розовый кабриолет. От этого всё равно не будет никакой пользы — по крайней мере, точно не для него. Одно неосторожное движение, один толчок — и сотни тысяч домино, выстроенные в строгом порядке событий, полетят вниз, одно за другим. Би — отличный специалист, и Эндрю знает это лучше, чем кто бы то ни было. Она заботится о нём больше, чем все его предыдущие психотерапевты, вместе взятые, уважает его границы и никогда их не переступает. Но именно эта забота и заставит её что-нибудь предпринять, если он заговорит. А в Истхейвене никто не сможет подтвердить его слова. Эндрю не сомневается, что Рико об этом позаботится, особенно если кто-то попытается докопаться до правды. Единственный человек, способный подтвердить, что всё это правда — каждая отвратительная деталь физического, эмоционального и психологического насилия, которое Пруст заставлял переживать его снова и снова, — это Нил. И в этом кроется почти абсурдная ирония. Вечное «везение» Эндрю: единственный, кто мог бы подтвердить его невысказанные слова, — патологический лжец. Но Эндрю не интересует, что случится, если Би узнает правду. Ему всё равно, что сделают с Прустом. Мысль о мести его никогда не прельщала, но, лёжа связанным на больничной койке, он дал самому себе обещание: при первой же возможности убить Пруста — уже за то, что тот оказался настолько глуп, что не внял его предупреждениям. Поэтому Эндрю молчит. Даже когда Би осторожно замечает, что надеется, будто в Истхейвене с ним обращались хорошо, он не произносит ни слова. Просто делает глоток горячего какао, которым она всегда угощает его, и разглядывает стеклянные фигурки на полке шкафа — те самые, что он сам когда-то ей подарил и которые теперь сверкают, словно маленькие бриллианты, под лучами солнца. Би спрашивает, как ему живётся без лекарств, и Эндрю опять нечего ей ответить, потому что на самом деле ничего не изменилось. Всё так же, как и три года назад: та же тьма, крепко вцепившаяся в его грудную клетку острыми когтями и медленно растекающаяся по венам, словно яд. Тьма, которая давно стала частью его самого. Затем она спрашивает, осталась ли нерешённой та проблема — та самая головоломка, которую он не смог решить семь недель назад. Эндрю снова делает глоток, неспешно подбирая слова. Да, проблема никуда не делась. Нил никуда не исчез. Вопреки всем ожиданиям он всё ещё здесь, живой и реальный. Именно поэтому Эндрю и назвал его тогда миражом, несбыточной мечтой. Он был противоречием всему, во что Эндрю привык верить, болезненным напоминанием о том обещании, которое терзало его даже в Истхейвене, словно незажившая рана, доказывая, что он всё ещё жив. И в животе по-прежнему тянет — словно его сбросили с такой высоты, что падение кажется бесконечным. Под кожей колют тонкие иглы, а глубоко за рёбрами скрывается тепло, сияющее так ярко, что Эндрю не в силах дотянуться до него, не ослепнув, — как нельзя дотянуться до одинокой звезды на ночном небе. — Я его ненавижу, — говорит Эндрю, и это чистейшая правда. Ему нет смысла лгать, тем более Би, которая давно знает его лучше, чем кто-либо другой. Она медленно опускает кружку, придерживая её на колене, поправляет очки и мягко произносит: — Эндрю, чтобы настолько сильно кого-то ненавидеть… Чтобы так ненавидеть Нила, он должен быть тебе небезразличен. Би говорит это осторожно, словно боясь ненароком задеть или причинить ему боль, несмотря на то, что Эндрю это совсем не нужно. Он вообще ни в чём не нуждается. Его пальцы лишь крепче стискивают тёплую кружку — единственная реакция, которую он позволяет себе проявить, даже перед Би. Потому что она права. И её слова гулким эхом отдаются в его голове снова и снова, как заевшая пластинка. Он отчаянно пытается их опровергнуть, вытеснить, забыть — сделать хоть что-то, чтобы они перестали быть правдой. Но Эндрю знает, что обманывать себя бесполезно. Не то чтобы он этого не знал — Эндрю знает это лучше других. Он понял это ещё в тот момент, когда впервые увидел мир настолько ярким, что пришлось прищуриться после привычной серости. Когда почувствовал, будто добровольно бросился в огонь. Но ведь он всегда был таким, сколько себя помнит, — саморазрушительным до мозга костей. Ну а помнит он абсолютно всё. Его память — замкнутый круг, заевшая плёнка, на которой одни и те же кадры повторяются снова и снова. И до сих пор у него отлично получалось умалчивать об этом, не позволять словам вырваться наружу и стать реальными — так, как это только что сделала Би. Теперь её слова висят в воздухе, и забрать их обратно уже не получится. Эндрю ненавидит это. Но ещё сильнее он ненавидит Нила — за то, что тот не исчез вслед за лекарствами. За то, что внутри Эндрю что-то неумолимо тянет к нему, словно он и Нил — противоположные стороны одного магнита, притяжение которого способно посоперничать с земным. Всё было бы намного проще, окажись Нил лишь галлюцинацией, побочным эффектом лекарств, а не живой несбыточной мечтой, навязчивым зудом под кожей, который невозможно унять. Потому что в прошлый раз, когда Эндрю рискнул позволить себе это чувство, у него отняли то, чего уже никогда не вернуть, и он хорошо усвоил этот урок. Когда кружка наконец пустеет, Эндрю выходит из кабинета Би с ощущением, будто она случайно задела в нём что-то болезненное, и теперь эта рана кровоточит при каждом новом шаге. Он идёт прямо по коридору, проходит мимо Кевина, даже не задержавшись в приёмной. Уже на улице он прислоняется к машине, позволяя холоду забраться себе под куртку, и закуривает. Сегодня на горизонте нет плотной пелены облаков, как вчера. Небо почти ясное, лишь редкие облака медленно плывут по нему, изредка ускоряясь под порывами ветра. Солнечный свет делает их почти прозрачными, а само небо выглядит таким чистым, словно новый лист бумаги. Эндрю запрокидывает голову и долго смотрит наверх, не в силах отвести взгляда. Краем глаза он замечает движение. Какое-то маленькое животное преследует свою добычу в застывшем зимнем пейзаже. Докурив сигарету и отбросив окурок, он садится в машину и выкручивает печку на максимум. Когда наконец появляется Кевин, Эндрю включает радио и трогается с места, крепко сжимая холодный руль и ощущая во рту терпкий привкус никотина. До стадиона они добираются меньше чем за десять минут. Достав из бардачка запасной ключ, Эндрю молча идёт вслед за Кевином и, проходя мимо Нила, бросает ключ ему на колени. Сегодня Нил поедет к Би вместе с Аароном. Эндрю никогда не разрешал брату садиться за руль своей машины и не разрешит, слишком хорошо зная, что Аарону доверять нельзя. А вот Нил уже не раз садился за руль его машины и вернул её без единой царапины. Когда они с Кевином выходят на поле, Ваймак подзывает к себе Аарона. Эндрю и Кевин начинают разминку в молчании. Да Эндрю и не собирается говорить, прекрасно понимая, куда заведёт его любая беседа с Кевином. Дэй, впрочем, тоже выглядит слишком сосредоточенным на разминке, чтобы болтать. Когда Аарон проходит мимо, время на мгновение словно замирает — ровно настолько, сколько длится его шаг. Эндрю уже не ощущает, как брат сверлит его хмурым взглядом, как это было всего несколько недель назад. Он вдруг вспоминает Колумбию и тьму в глазах Аарона — ту самую, которую Эндрю привык видеть лишь в собственном отражении в зеркале. Наверное, впервые в жизни они были настолько похожи, словно наконец стали настоящими близнецами, двумя сторонами одной и той же тьмы. Но Аарон делает следующий шаг, и Эндрю тут же отпускает эту мысль. Просто разжимает пальцы, позволяя ей упасть и разбиться на тысячи мелких осколков, одновременно с резким хлопком закрывшейся двери поля. Время снова течёт, как обычно. Закончив разминку, Эндрю занимает своё место в воротах, крепко сжимая клюшку в руках. Остальные быстро разбиваются на две команды: Кевин, Дэн и Элисон сразу идут в атаку против Рене, Мэтта и Ники. Никого уже не удивляет, что именно Кевину первому удаётся ловко обойти защитников и нанести первый удар по воротам. Пока мяч летит прямо на него, Эндрю вдруг отчётливо слышит в голове голос Би. Он снова вспоминает, как осторожно она озвучила правду, выпустила её на свободу, словно птенца, впервые покинувшего гнездо и теперь свободно парящего в небе. Это настолько выводит Эндрю из себя, что он не просто отбивает удар, а с силой отправляет мяч обратно прямо в ноги Кевину. Он делает это снова и снова, с каждым ударом Кевина замечая, как в его глазах вспыхивает тот самый фанатичный огонь — такой же, какой был у него после игры против «Воронов». Ведь именно этого Кевин и хочет, верно? Чтобы Эндрю включился в игру. Чтобы Экси стало для него чем-то важным. Чтобы всё это внезапно обрело хоть какой-то смысл и разорвало замкнутый круг его бесконечно серых, однообразных будней. Потому что Кевин пообещал дать Эндрю что-то, ради чего стоит жить. И Эндрю знает, что ничего из этого не выйдет. Что это очередная ложь, пустое обещание, которое рано или поздно обернётся против него. Эти слова просто добавятся к остальным невыполненным обещаниям, которые громоздятся вокруг него, словно заросли роз с шипами, впивающимися в кожу при каждом шаге. Именно поэтому Эндрю решает, что до конца сегодняшней тренировки он заставит Кевина пожалеть о своих словах. Он продолжает играть с прежней жестокостью, подпитываясь раздражением, бушующим внутри, словно ураган, готовый снести всё на своём пути. Даже когда Аарон возвращается, а Рене с Элисон уходят, Эндрю не становится мягче с Дэн — да он никогда и не был мягким. И когда ей всё-таки удаётся прорваться к воротам, он с такой силой отбивает мяч, что Дэн едва не падает, уворачиваясь. Ваймак тут же стучит по ограждению, объявляя перерыв. В этот момент на поле выходит Нил — глаза у него горят азартом, а волосы в ярком свете кажутся потускневшей медью. Он направляется прямо к воротам, и в этом не должно быть ничего особенного, но Эндрю всё равно закидывает клюшку на плечи, замирает на месте и ждёт. Нил подходит ближе и тихо произносит: — Тренер интересуется, что ты имеешь против нападающих. Эндрю смотрит мимо Нила, поверх его плеча, скользит взглядом вдоль ограждения поля и останавливается на Ваймаке, стоящем напротив со скрещёнными на груди руками. Как странно… Обычно Ваймак не передаёт вопросы через посредников. И если бы Эндрю было хоть немного не всё равно, его бы это насторожило. — Он сам мог бы меня спросить. — Можешь ответить мне, раз уж я здесь, — парирует Нил. — Нас осталось всего девять. Потеряем ещё хоть одного игрока — вылетим из чемпионата. Для тебя это не секрет. Эндрю безразличен весенний чемпионат, поэтому он просто молчит. Но Нил вдруг поднимает руку и закрывает собой Ваймака, вынуждая Эндрю снова взглянуть прямо на него. И вот он снова падает — и снова горит изнутри, чувствуя, как внутри что-то неумолимо тянется к Нилу, когда тот тихо произносит: — Я хочу, чтобы мы вышли в финал. Чтобы именно мы в конце концов разгромили «Воронов». После всего, что с нами сделал Рико, неужели ты не хочешь того же? — Заладил: хочешь, не хочешь, — отвечает Эндрю и опускает руки, позволяя своим запястьям повиснуть на клюшке. — Я тысячу раз тебе повторял, что не хочу вообще ничего. Потому что это правда — он ничего не хочет и ни в чём не нуждается. — Наверное, это из-за того, что вся твоя энергия уходит на это ничегонехотение, — замечает Нил, чуть заметно дёрнув бровью. — Хорошо, если такая простая вещь не укладывается у тебя в голове, объясню ещё понятнее: мы не имеем права проиграть. Эндрю и сам прекрасно это знает. Он понял это ещё тогда, после смерти Сета, когда они впервые заговорили об этом, стоя в доме в Колумбии, в полной тишине, нарушаемой лишь их дыханием и стрекотом сверчков за окном. Тогда ключ, который Эндрю дал Нилу, почти обжигал ладонь от того, как крепко он его сжимал. Сейчас он снова вспоминает тот разговор, пока Нил продолжает говорить. Рико — эгоистичный психопат, и Нил прав: чтобы по-настоящему причинить ему боль, нужно обыграть его в Экси, потому что эта игра для Рико значит всё. Вокруг неё он выстроил всю свою жизнь — ровно так же, как и Кевин. Рико не допустит, чтобы «Лисов» дисквалифицировали, не позволит своему единственному шансу на победу ускользнуть сквозь пальцы, словно песок. Эндрю всё это отлично понимает, но не перебивает Нила, позволяя ему продолжать говорить, позволяя его словам звучать всё жёстче, а глазам гореть всё ярче. Волк, скрывающийся под овечьей шкурой, смотрит прямо на него, и Эндрю спокойно выдерживает этот взгляд. — Только так мы можем достать Рико, — говорит Нил. — Победа — единственный способ по-настоящему его задеть. Вырвем у него титул короля, докажем, что ему стоит нас бояться. — Твои товарищи по команде по-прежнему считают тебя тихоней? — вместо ответа спрашивает Эндрю, не моргнув и глазом. Всё вышесказанное они обсуждали уже не раз. — Наши товарищи, — поправляет Нил, словно для Эндрю это должно хоть что-то значить, — хотят этого не меньше, чем я. О, в этом Эндрю сильно сомневается, учитывая одержимость Нила Экси. — Прекрати их обламывать, дай шанс хотя бы попытаться, — добавляет Джостен. Если бы Эндрю всё ещё сидел на медикаментах, он, наверное, сейчас рассмеялся бы. Нил всерьёз думает, будто кто-то из команды рискнул бы объединиться с ним — с Эндрю. Словно раньше они хоть раз пытались. Будто им вообще когда-то этого хотелось. Но Эндрю не произносит этого вслух. Уж больно это очевидно. Вместо этого он говорит: — Я не люблю давать шансы. — Я тоже так считал, пока не оказался здесь, — парирует Нил и чуть прищуривается, отчего его ярко-голубые глаза темнеют и становятся серьёзнее. — Я поверил тебе и рискнул остаться. Ты рискнул, вверив мне Кевина. Эндрю действительно рискнул, и он прекрасно об этом помнит. Но далось ему это нелегко. Нилу буквально пришлось прижать руку Эндрю к своим шрамам, назвать своё истинное имя, раскрыть правду и дать обещание ответить честно на любой вопрос. Правда из уст такого лжеца, как Нил, казалась слишком заманчивой, слишком интригующей и опасной, чтобы её проигнорировать. — Неужели так трудно поддержать команду, которая всю дорогу стояла за тебя горой? Но стояли ли они всё это время за Эндрю горой? Он знает, что ответ не будет простым «да», но и однозначным «нет» его назвать тоже нельзя. Именно поэтому он не спешит категорично отказывать Нилу. А ещё потому, что он снова вспоминает то обещание, которое однажды дал ему Нил: рассказать ему всю правду, если они оба доживут до конца года. И вот теперь они здесь — оба живые, оба реальные, не галлюцинации и не побочный эффект лекарств. Поэтому Эндрю задаёт ему встречный вопрос: — А что я получу от тебя взамен? — Одной мести тебе мало? — уточняет Нил так, будто для Эндрю это хоть что-то значит. — И что же я могу предложить? Эндрю отвечает, даже не раздумывая: — Покажи мне свои шрамы. Нил открывает рот, словно собираясь возразить, но тут же захлопывает его так резко, что слышится тихое клацанье зубов. Он сглатывает, отчего его кадык заметно дёргается. — Когда? — Завтра, когда поедем в Колумбию, — произносит Эндрю, принимая это решение прямо сейчас. Ники упоминал, что старшекурсники собираются куда-то на ужин, и это как раз идеальный момент для того, чтобы провернуть всё без вмешательства Мэтта, который постоянно лезет не в своё дело или пытается найти новую пищу для их идиотских ставок. — А теперь проваливай и скажи тренеру: пусть лучше беспокоится о своей зарплате, — добавляет он, снова глядя поверх плеча Нила на Ваймака. Тренер умён, теперь Эндрю понимает это лучше, чем когда-либо, но это всё ещё не его дело. И вообще ничьё больше. — В следующий раз я такого не потерплю. Нил не отвечает, лишь коротко кивает и уходит. Остальные «Лисы» молча ждут, пока за ним не захлопнется дверь, и только после этого возвращаются к игре. Когда Кевин снова обходит защитников и прорывается к воротам, Эндрю отправляет мяч на противоположный конец поля и наблюдает за тем, как Кевин и Дэн срываются за ним вдогонку.

***

На следующий день Эндрю сидит на столе в своей комнате, сжимая между пальцами зажжённую сигарету. Окно открыто ровно настолько, чтобы дым уходил наружу, а внутрь проникал холодный воздух с улицы. Когда Эндрю замечает, что старшекурсники наконец-то сваливают, он спрыгивает со стола и хватает пакет с новой одеждой, за которой днём отправлял Ники. Звуки в их комнате — приглушённая мелодия из видеоигры, в которую играют Ники с Аароном, и монотонное бормотание документалки про историю Экси, которую смотрит Кевин (хотя едва ли он может узнать оттуда что-то новое, учитывая, кем была его мать), — постепенно затихают за спиной, когда Эндрю молча выходит в коридор. Подойдя к двери комнаты Нила, он коротко стучит и ждёт, пока тот откроет. Затем молча вручает ему пакет и проходит в гостиную. Нил несёт пакет в комнату, ту самую, куда Эндрю однажды проник, вскрыв замок и перерыв все его вещи, уверенный, что Джостен работает на Рико. Тогда он ещё не осознавал, насколько близко уже подобрался к огню. Эндрю идёт следом, не задерживая взгляда на самой комнате, почти не изменившейся с тех пор, разве что исчезла кровать, когда-то принадлежавшая Сету. Когда Нил оборачивается, Эндрю коротким кивком указывает на футболку, которая буквально висит на нём. Нил на мгновение замирает — всего на секунду, на один удар сердца, — затем с тихим шуршанием опускает пакет на кровать и начинает снимать футболку. Сегодня пятница, вечер первой учебной недели. Обычно в это время за окном должно быть шумно, и Эндрю знает, что так оно и есть: студенты громко разговаривают на парковке, хлопают дверьми, заводят машины, откуда-то играет музыка. Но все эти звуки мгновенно исчезают для Эндрю, как только Нил начинает неуклюже стягивать с себя футболку, медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая изувеченную кожу. В наступившей тишине единственный звук, который Эндрю отчётливо слышит, — это ровный стук собственного сердца, биение которого он чувствует не только в груди, но и на самых кончиках пальцев. Сердце всё ещё бьётся в том же ритме, когда Эндрю, устав смотреть, как Нил безуспешно борется с футболкой, застрявшей на локтях, сам стягивает её одним резким движением и отбрасывает в сторону. Первое, на что он обращает внимание, — толстые бинты на запястьях Нила, похожие на грубые кандалы. Эндрю тут же протягивает руку и срывает их. Под ними скрывалась воспалённая, покрасневшая кожа, покрытая свежими, болезненными ссадинами и корками. Шрамы опоясывают запястья ровными линиями, идеально повторяя след от наручников, слишком долго впивавшихся в кожу. Внутри Эндрю вдруг наступает абсолютная тишина, такая звенящая, словно весь мир вокруг внезапно застыл. Он стоит совсем близко к Нилу и медленно переводит взгляд вверх, скользя по его бицепсам, останавливаясь на правом плече, где чётко выделяется шрам от ожога. Шрам неровный, уродливый, кожа на нём заметно бледнее, чем вокруг, и кажется горячей на ощупь. Неосознанно Эндрю тянется рукой и касается его кончиками пальцев, словно пытаясь убедиться, что это не галлюцинация, что всё это по-настоящему. Пальцы касаются неровного рельефа повреждённой кожи, и, прежде чем Эндрю успевает осознать, что именно ощущает под ладонью, его большой палец невольно скользит чуть ниже — к другому шраму, круглому и стянутому, похожему на след от пулевого ранения. Этот шрам не настолько маленький, чтобы его можно было не заметить, но и не настолько крупный, чтобы сразу броситься в глаза, особенно среди множества других повреждений, покрывающих тело Нила. Эндрю внимательно разглядывает каждый из них, постепенно собирая разрозненные фрагменты в единую картину. Края шрама рваные и неровные, словно кто-то грубо проткнул пальцем тонкую бумагу, оставив вокруг отверстия разорванные края. — В тебя стреляли, — говорит Эндрю. Нил кивает: — Я говорил, что за мной охотятся. Вероятно, это правда, но дело здесь явно не только в этом. Шрамы на животе, глубокие порезы на боку и особенно ожог на плече — всё это не похоже на следы жизни в бегах. По крайней мере, не на те, что оставляют люди клана Морияма. От них Эндрю ждёт куда большей аккуратности и точности. Он чуть сильнее надавливает пальцами на изуродованную ожогом кожу и тихо произносит: — Это не оттого, что ты убегал. — Папаша постарался, — ровно отвечает Нил, не отводя взгляда. Его сердце бьётся спокойно и уверенно, ровно, как метроном, и Эндрю чувствует, как этот ритм точно совпадает с биением его собственного. Сердце Нила не сбивается даже тогда, когда он продолжает говорить, хотя, впрочем, от него и не стоило ждать иного. — Однажды к нам пришли люди, стали расспрашивать его о работе. Я молчал, но, видимо, сидел недостаточно тихо. Он припечатал меня, как только за ними закрылась дверь. Вот почему я открыл тебе своё второе имя — Абрам, — добавляет он, медленно моргая. Мышца на его скуле едва заметно подрагивает. — Первое у нас с отцом одинаковое. Не хочу, чтобы меня называли так же, как его. Я его ненавидел. Это подтверждает то, что Эндрю подозревал ещё во время их разговора на кухне в Колумбии. Нил — это не его настоящее имя, или, по крайней мере, не совсем настоящее. Что это значит теперь? Что его отец был настолько самовлюблён, что дал сыну своё собственное имя? Или их имена лишь частично совпадают? Это пока остаётся неясным. Эндрю решает отложить этот вопрос на потом и медленно опускает взгляд, проводя рукой ниже и едва касаясь пальцами глубоких, грубых рубцов на животе Нила. — Рене сказала, ты отказался взять наши ножи, — замечает он. Это, конечно, преувеличение. На деле Рене лишь мягко покачала головой, когда вчера об этом зашёл разговор. — Тому, кто притягивает убийц как магнит, не стоит разгуливать без защиты. — Так есть же защита, — говорит Нил. — Ты вроде как прикрываешь меня до конца сезона, разве нет? И это тоже правда. Конечно, правда. Эндрю никогда не нарушает своих обещаний. Но он не может находиться рядом с Нилом двадцать четыре на семь, потому что обещание, данное Кевину, для него по-прежнему важнее. — Ты ведь не социопат, да? — вдруг спрашивает Нил. Нет, не социопат. — Никогда такого не говорил. — Но ты позволяешь другим так думать, — замечает Нил. — Ты мог бы их поправить. — Меня не волнует, что там думают обо мне другие. Да, он мог бы их поправить — мог тогда, может и сейчас, — но он также отлично понимает, что это бессмысленно. Всё, чего он этим добьётся, — о нём станут думать ещё хуже. Его просто достанут из одних рамок удобного клише и тут же загонят в другие, ничуть не лучше предыдущих. — Тренер в курсе? — задаёт следующий вопрос Нил. Ваймаку плевать на чужое мнение, и живёт он только своим умом. Именно поэтому, среди прочего, Эндрю и позволял тренеру уговаривать себя играть полные матчи в прошлом сезоне. И именно поэтому он без колебаний согласился изменить график приёма лекарств, просто чтобы сдержать своё обещание. — Конечно, в курсе. — А таблетки, которые ты принимал… — начинает Нил, отчего Эндрю мигом теряет интерес к разговору, словно его вдруг окатили ушатом ледяной воды. — Это и правда были антипсихотики? — Ты задаёшь слишком много вопросов, — обрывает его Эндрю и, опустив руку, отходит в сторону, позволяя Нилу наконец одеться. Когда Эндрю выходит в коридор и закрывает за собой дверь комнаты Нила, Ники, Аарон и Кевин уже стоят там. Он молча прислоняется спиной к стене и смотрит прямо перед собой, на чуть более светлое пятно краски. Нил появляется буквально через пару минут в тёмных брюках и такой же тёмной рубашке. Даже не поворачивая головы, Эндрю догадывается, что Ники сейчас одобрительно скалится во весь рот. Щелчок дверного замка служит сигналом к тому, чтобы Эндрю двинулся к машине. Он достаёт сигареты — одну себе, а вторую протягивает через плечо Нилу, даже не поворачиваясь к нему. Эндрю дожидается, пока за всеми захлопнутся двери, и только после этого заводит машину, направляясь в сторону Колумбии. Музыку он выкручивает на максимум, так, чтобы через руль чувствовать, как вибрация басов проходит по его рукам и расходится вниз по спине. Он смотрит вперёд, на тёмную дорогу, стараясь дышать размеренно и ровно. Они проезжают поворот к больнице Истхейвен, прежде чем свернуть на парковку «У красотки». Внутри Эндрю начинают просыпаться воспоминания — медленно и неотвратимо, как росток, пробивающийся сквозь сухую землю. Он почти физически ощущает, как снова стягиваются ремни на его запястьях, будто руки до сих пор скованы белыми эластичными лентами. Это чувство остаётся с ним, пока он ест мороженое, и не отпускает до тех пор, пока они снова не оказываются на трассе. У клуба «Райские Сумерки» всё так же многолюдно. Один охранник сидит у входа и проверяет документы, другой стоит рядом, откровенно скучая. Эндрю лишь мельком бросает взгляд в их сторону и тут же отворачивается, когда один из них вскакивает со своего места. Его внимание снова возвращается к дороге, и он равнодушно следит за машинами, проезжающими мимо. Он прекрасно представляет, что сейчас творится у входа. Произошедшее наверняка уже успело разлететься по новостям и стать поводом для обсуждений не только среди других команд, но и здесь, в клубе. Ники и Аарону, скорее всего, сейчас жмут руки, хлопают по плечу, поздравляют, а Эндрю до всего этого нет дела. Он лишь нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, дожидаясь, когда Ники принесёт пропуск на VIP-парковку. Получив его, он сразу заводит двигатель и уезжает. Найдя свободное место между тюнингованной серебристой «Ауди», сверкающей под светом фонарей, и чёрным «Рейндж Ровером», Эндрю паркуется. Забрав пачку сигарет с приборной панели, он прячет её обратно в карман и выходит из машины. Сегодня в клубе не больше людей, чем обычно, но теперь всё ощущается иначе. Да, в прошлый раз Эндрю был здесь не под действием таблеток, когда любая мелочь воспринималась слишком остро, а в состоянии абстиненции, которую приглушали крекеры. Но теперь… всё совсем по-другому. Теперь он абсолютно трезв, и тьма, дремавшая внутри, вновь поднялась из глубин его сознания. Она обвивает его, как ядовитая змея, укутывает тяжёлым, удушливым покрывалом и проникает внутрь с каждым вдохом, превращая окружающий мир обратно в старое чёрно-белое кино. Его личный холст снова пуст — на нём нет ничего, даже имени. Он вновь оказывается в самом эпицентре бури, в абсолютной тишине, и всё, что недавно казалось важным и полным жизни, исчезает в размытой, бесцветной дымке. Всё, кроме Нила. Нила — нелепого, лживого, с его ослепительно яркими глазами и острым языком. Нила, который сияет настолько ярко, что смотреть на него дольше пары секунд опасно. Всё, кроме человека, которого Эндрю ненавидит — ненавидит всё сильнее с каждым днём. Грохот музыки в клубе он почти не замечает, даже когда басы, кажется, пробирают до самых костей. Эндрю легко лавирует сквозь толпу, никого не задевая, направляясь прямо к барной стойке, где уже собрались остальные. Он молча протискивается в небольшое пространство между Кевином и Нилом как раз в тот момент, когда Роланд заканчивает разливать напитки и одним движением отправляет шоты в их сторону. — С возвращением на волю, — улыбается Роланд. Эндрю поднимает на него взгляд, изучая его лицо, обрамлённое тёмными волосами. Он понимает, что Роланд объективно красив, но прежнего отклика — того смутного притяжения, которое Эндрю когда-то испытывал к нему, — теперь нет и в помине. — Хотел бы я добавить «и трезвости», но знаю, что последнее ненадолго, — усмехается Роланд, кивая на шоты перед ними. — За свободу. Эндрю выпивает вместе с остальными. Алкоголь привычно обжигает горло, и этот резкий вкус кажется ему таким же знакомым и естественным, как первая затяжка сигареты после семи недель принудительного воздержания. Когда освобождается столик, все, кроме Нила, сразу направляются к нему, а Роланд уже начинает смешивать коктейли. Перед Джостеном остаётся нетронутая стопка, и Эндрю без раздумий забирает её себе, зная, что Нил всё равно не станет пить. Роланд на секунду отвлекается от приготовления напитков, вновь наполняет стопку и подталкивает её ближе к Нилу. — Расслабься. Сегодня есть повод для праздника. — Не хочу пустить псу под хвост семь недель тяжкого труда, — отвечает Нил. Эндрю не совсем понимает, говорит ли он сейчас об Экси или о том, через что им обоим пришлось пройти за последнее время, но разбираться в этом у него нет никакого желания. Он просто молча выпивает и второй шот Нила. Когда Роланд отдаёт напитки, Джостен первым идёт к столику, расчищая дорогу для Эндрю с подносом, хотя тот прекрасно справился бы и сам, просто расталкивая людей на своём пути. Кевин, Аарон и Ники сразу же разбирают стаканы. Вместо того чтобы последовать их примеру, как он сделал бы пару месяцев назад, Эндрю сейчас пьёт очень медленно. После двух месяцев абсолютной трезвости и без таблеток, которые раньше обеспечивали ему почти полную толерантность к алкоголю, Эндрю прекрасно осознаёт, что теперь его предел далёк от идеала. Он слишком хорошо помнит (и никогда уже не забудет), как это было раньше, поэтому сейчас пьёт со скоростью, с которой могла бы сравниться разве что улитка. Он не успевает допить свой коктейль, когда они принимают крекерную пыль (все, кроме Нила, разумеется). Не успевает допить и тогда, когда Аарон и Ники растворяются в толпе, настолько плотной, что танцпол почти не виден. И даже к тому моменту, когда Нил собирает пустые стаканы обратно на поднос, чтобы принести следующую порцию напитков, Эндрю всё ещё продолжает пить свой коктейль. Пол вибрирует под ногами в такт музыке, и эта вибрация поднимается всё выше, откликаясь где-то глубоко внутри. Эндрю наблюдает за окружающими: они движутся под музыку, словно марионетки на невидимых нитях, в свете синих, красных, жёлтых и фиолетовых огней. Они улыбаются — так открыто, искренне, по-настоящему. Именно в этот момент и появляется Нил, садясь боком на стул и поворачиваясь лицом к Эндрю: — Почему Роланд думает, что ты меня связываешь? Мысли Эндрю резко обрываются. Он замирает со стаканом на полпути ко рту, совершенно не ожидая услышать такой вопрос. Эндрю переводит взгляд на руки Нила, на свежие следы от наручников, выглядывающие из-под чёрных рукавов. Он сразу догадывается, о чём подумал Роланд, и медленно ставит стакан обратно на стол, задумчиво постукивая пальцами по стеклу. Ну конечно. Но Эндрю ведь никогда не говорил Роланду о том, что его влечёт к Нилу. Не рассказывал, как внутри всё переворачивается и рвётся навстречу, как начинает гореть в груди и становится трудно дышать, когда он встречается взглядом с этими глазами цвета льда или видит рыжий отблеск волос под солнечным светом. Нет, об этом Эндрю не проронил ни слова. Но теперь становится ясно, что Роланд каким-то образом и сам обо всём догадался. Возможно, он просто заметил свежие раны и решил, что они значат то же, что когда-то означали его собственные, стёртые до крови запястья. Глядя на повреждённую кожу, Эндрю снова вспоминает, как стоял с Нилом на крыше и как бешено колотилось его сердце — то ли от страха высоты, то ли от присутствия нелепого, невыносимо притягательного Нила рядом. Вспоминает, как Нил сказал ему, что не потеряет его. И теперь выходит, что Роланд вот так просто подставил его, даже не разобравшись в ситуации как следует? Серьёзно? Эндрю медленно отводит взгляд от повреждённых запястий и поднимает его выше, встречаясь глазами с Нилом. Под вспышками клубного света его взгляд кажется особенно пронзительным. — Очевидно, он решил, что ты так же плохо следуешь правилам, как и он сам, — произносит наконец Эндрю. Это не тот ответ, которого ждал Нил, но это ответ на заданный вопрос. — Роланд знает, что я не люблю, когда меня трогают. — Ответ не засчитан, — возражает Нил, чуть нахмурившись. — Засчитан, — отвечает Эндрю, постукивая пальцами по стакану чуть быстрее. — Если тебя не устраивает, переформулируй вопрос. — Сыграем в правду, — решает Нил. — Что ты имел в виду, когда посоветовал Ваймаку побеспокоиться о зарплате? Это совершенно не тот вопрос, который ожидал услышать Эндрю, но Нил, как, собственно, и всегда, умудряется его удивить. Он поворачивается к нему всем корпусом, опирается локтем на спинку стула, подпирает подбородок ладонью и смотрит прямо в глаза. Его нисколько не раздражает внезапное любопытство Нила, хоть оно и напоминает ему Хэллоуин, когда Нил с таким же настойчивым интересом пытался выведать у него подробности о его отношениях с Рене. Сейчас Эндрю вновь поражается, как можно одновременно быть таким проницательным и до невозможности тупым. — Когда Ваймак взял нас в команду, он пообещал не касаться наших личных проблем, — говорит Эндрю. — Сказал, что ему платят исключительно за тренерскую работу, и точка. До вчерашнего дня Ваймак всегда придерживался этого правила. Но вчера он вдруг переступил черту, и это было… странно. Странно, но умно. Тренер далеко не глуп, и Эндрю уже давно это понял. — Не думал, что стал для тебя личной проблемой, — произносит Нил. — Ты меня ненавидишь, не забыл? — До смерти ненавижу, — подтверждает Эндрю. И это действительно правда. Но правдой оказалось и то, о чём недавно сказала ему Би. Эндрю снова думает о том, как Нил с каждым днём становится всё опаснее и притягательнее, вспоминает о ключах от дома и машины, которые теперь висят на его связке. И в этот самый момент он решает рискнуть — потому что да, возможно, Нил снова ничего не понял, даже после того как Эндрю назвал его несбыточной мечтой, но сложить два и два он сумеет уже в ближайшие дни. А Эндрю совсем не хочет откладывать этот разговор на потом. Он и так слишком долго позволял этому чувству сжигать себя изнутри. — Но это не значит, что я не хочу тебе отсосать. Нил моргает — раз, второй. Его глаза заметно расширяются. — Я тебе нравлюсь. Но это… не так. Нил ему совсем не нравится. Он его ненавидит. Ненавидит за то, что рядом с ним снова чувствует себя живым. За то, что Нил добавляет яркие краски в его мир, который должен оставаться серым и привычным, а не таким, где каждый вдох даётся с трудом. — Я тебя ненавижу, — поправляет его Эндрю. Нил трижды открывает и закрывает рот, прежде чем тихо проговорить: — Ты никогда не говорил… — А зачем? — искренне удивляется Эндрю. Он прекрасно помнит, как Нил ясно дал понять, что его никто не интересует в романтическом плане. Помнит, как Нил до последнего оставался слепым идиотом, а когда до него наконец дошло, то он всё неправильно истолковал, перевернув ситуацию с ног на голову. — Из этого всё равно ничего не выйдет. — Ничего не выйдет, — эхом повторяет Нил так, словно Эндрю говорит полную чушь. — Пускай я склонен вредить себе, но я не идиот, — продолжает Эндрю. Он понимает, что это уж точно не для него. Никогда не было и не будет. Если он хоть на секунду позволит себе поверить, что это что-то значит, судьба сразу же вырвет это у него из рук. Он уже проходил это раньше. — Я знаю, что говорю. — Ладно, — только и отвечает Нил. Ему нужно немедленно отстраниться и привести мысли в порядок. Эндрю быстро допивает свой шот и резко опускает стопку обратно на поднос, даже не задумываясь о том, выдержит ли она такой удар. Затем он встаёт, достаёт из кармана пачку сигарет и машинально проверяет, сколько в ней ещё осталось. Именно в этот момент Нил снова подаёт голос: — Твоя очередь. Эндрю вытряхивает из пачки сигарету, зажимает её между губами и убирает пачку обратно в карман. Да, сейчас действительно его очередь задавать вопрос, вот только в данный момент ему совершенно нечего спросить. Пока нечего. Но он прекрасно понимает, что это ненадолго, учитывая то, что с каждым новым словом Нила в его голове появляется всё больше вопросов и несостыковок. — Сейчас не хочу, — бросает Эндрю и уходит, не дожидаясь ответа Нила. Впрочем, он сомневается, что тот вообще способен произнести хоть что-то после того, что только что услышал. Его широко распахнутые глаза и без того были достаточно красноречивы. На улице прохладный воздух приятно обжигает кожу, разгорячённую после душного и шумного клуба. Эндрю закуривает и садится прямо на землю. Асфальт холодный, но это ему даже нравится: прохлада возвращает его к реальности примерно так же, как повязки на руках и спрятанные под ними ножи. Он снова и снова прокручивает в голове последние минуты своей жизни. Всё, что он сказал, было абсолютной правдой, и он знает, что ничего из этого не выйдет. Он понимал это с самого начала — с того момента, как впервые осознал это нелепое притяжение, окутывающее его тонкой, почти незаметной паутиной. Он медленно затягивается сигаретой, вглядываясь в темноту ночного неба, и думает о том, что стоит ему хоть на мгновение поверить, будто это может стать чем-то настоящим, как он потеряет себя окончательно. Всё, к чему он когда-либо прикасался, не оставалось с ним надолго. Всё, что он пытался удержать, неизменно исчезало. И он не собирается совершать эту ошибку снова. Ни сейчас, ни вообще когда-либо. У него ещё есть обещания, которые он дал и которые не собирается нарушать. Он уже стал намного умнее, чем тогда, несколько лет назад, когда впервые поверил, что в его жизни наконец появилось место, похожее на дом. Тогда эта надежда подняла его так высоко, что падение, последовавшее за разочарованием, едва его не убило. Тонкая струйка дыма поднимается вверх от тлеющей сигареты, рисуя круги и линии на абсолютно чёрном полотне ночи. Эндрю — единственный зритель этого спектакля. Он молча наблюдает за ним, чувствуя, как в его голове постепенно наступают ясность и тишина.