Игрушка в доме

      Дождь лил целый день, ни на секунду не прекращая. И даже надежды юноши, грустно смотрящего из окна офиса, на то, что это закончится в минуту конца его рабочего дня, не оправдались. И теперь он, держа сумку над головой, несся по улице, стуча каблуками по мокрому асфальту и оставляя прозрачные брызги. Ничего не предвещало беды — ни прогноз погоды, ни случайное потемневшее облачко на небе, — потому и зонта у него не было. Пришлось довольствоваться тем, что есть. По крайней мере, мимо мелькали люди настолько мокрые, что им и прятаться уже не имело смысла. Но они не заслуживали внимания бегущего, единственным желанием которого было как можно скорее добраться до дома, просушить длинные волосы (которые, как ни старайся, все равно намокли), лечь в теплую (и сухую!) кровать и закрыть глаза до самого утра.       Но желания на то и желания, что не обязаны исполняться. На пути — в сторонке, под деревцем — сидела небольшая игрушка, неудачно зацепившая взгляд юноши. Можно, конечно же, можно было пробежать мимо. Но Сигма остановился прямо перед ней. Несколько секунд рассматривал ее, не решался брать. И все же поймал себя на мысли, что уже протянул к ней руку. Его по какой-то причине пленило вышитое улыбающееся личико, и юноша ощутил непреодолимую потребность позаботиться о странной игрушке в черно-белом клоунском костюмчике и с шляпкой на голове.       — Тебе тоже нужен дом, — прошептал Сигма, прижав сшитое тельце к груди, невзирая на то, какое оно мокрое и как мерзко вода проникает через его одежду.       Ни секунды не думая, юноша побежал в сторону дома.       — У-уф, ну вот и все, — захлопнул за собой дверь, словно отгораживаясь от внешнего, чрезвычайно непредсказуемого мира, и скинул промокшие туфли в угол, куда-то к комоду — он и не посмотрел.       С игрушкой в руке он прошел в ванную, посадил ее на стиральную машинку, заставив ждать своего времени, и стал раздеваться. Медленно, почти с трудом, стягивал с себя рубашку, прилипшую к телу, оголяя спину, живот и грудь со вставшими от холода розовыми сосками. Усевшись на бортик ванны, спустил брюки, оставляющие мокрые капли на полу. Игрушка лишь молча наблюдала. Вся одежда была отправлена в стирку, кроме боксеров, которые чудом остались не тронутыми дождем.       — Тебя нужно помыть, — обратился он к игрушке так, будто та его слушала и понимала. Зачем — и сам не знал.       Юноша набрал небольшой тазик теплой воды и добавил в нее побольше пены. Аккуратно поднял с места своего нового маленького сожителя и опустил в произвольную ванночку, приговаривая что-то вроде «вот так» и «давай». Возможно, одинокая душа была рада любой компании, даже неодушевленной. Сигма набирал в ладони мыльную воду и поливал игрушку, оставлял ее стекать; заботливо растирал образовавшуюся пенку по его телу, проходясь по каждому шву. Осторожно гладил между ножек, не оставляя ни одного места грязным. Конечно, ее можно было просто закинуть в стиральную машинку вместе с одеждой, чтобы она барахталась там, пока не станет достаточно чистой для объятий. Но Сигма хотел иначе: ему нужно сделать все самому. Своими руками. Вскоре, когда вода стала заметно потемневшей, юноша вылил ее и сполоснул игрушку под прохладным душем.       — Готово, — проговорил он, надавливая на нее пальцами, чтобы вся лишняя влага покинула ее тельце. — Осталось просушить тебя, да?       Он и сам никогда бы не подумал разговаривать с игрушкой, странно напоминающей маленького клоуна. Но ее глуповатое лицо располагало к себе, почти заставляло чувствовать к ней жалость или… потребность стать для нее всем миром просто потому, что она никому не была нужна до появления Сигмы. Сидела одинокая под деревом. И кто знает, сколько бы еще ей пришлось мокнуть под ливнем, пока кто-то невероятно добрый не заберет ее к себе? Или она специально ждала того самого Сигму? Теперь это не так важно. Она уже дома.       Клоунёнок сидел на голых бедрах юноши, пока тот сушил его феном. Горячий воздух развевал одежду и волосы в разные стороны — хорошо, что из-за некоторых особенностей ему не требовалась укладка. И через некоторое — совсем не короткое время — игрушка стала полностью сухой.       — Так ты гораздо симпатичнее, — повернув ее к себе лицом, с улыбкой сказал Сигма и мягко ткнул пальцем в вышитый носик. — Идем спать. Мне завтра опять на работу. К сожалению.       Игрушка сидела в уголке кровати, накрытая кусочком одеяла, под которым уже лежал юноша, совсем позабывший о том, чтобы помыться самому. Как и мечтал, он надел свою самую удобную пижаму и мгновенно уснул, лишь только его щека коснулась подушки. И даже не заметил, что дождь уже прекратил стучать в окошко.

***

      Погладив сшитого малыша по голове на удачу и пообещав ему вернуться как можно быстрее, Сигма побрел на работу. Хотя видеть коллег, выполнять рабочие задачи и терпеть непредсказуемые, совершенно необоснованные выпады начальника в его сторону совершенно не хотелось. Делать было нечего — приходилось мучиться день ото дня, утешая себя мыслями об увольнении, даже если это пустые обещания и самообман. Спасало только одно — дома его теперь ждет маленький клоун, молчаливо улыбающийся в любой ситуации: и под холодным дождем, и в тазике с пеной, и в углу кровати. Выражение его лица оставалось неизменным. Глядя на него, Сигма замечал, что и сам невольно улыбается в ответ.       Вернуться домой в адекватном состоянии после работы не получилось. Юноша ввалился в квартиру обессиленный: глаза отказывались фокусироваться, от усталости он даже не знал, как добрался до дома. Ничего в данный момент не желая, юноша стянул туфли, не позаботившись об их ровном расположении на ковре, и потащился в комнату. Веки тяжелели с каждым редким случайным морганием. Он уже представлял, как просто скинет с себя верхнюю одежду и рухнет на кровать, провалившись в беспамятство.       Но только его тело коснулось кровати, как весь сон рукой сняло. И теперь, когда он лежал в одних трусах и смотрел в потолок, ему в голову пришла самая простая — почти первобытная — мысль.       Его пальцы пролезли под резинку боксеров, а глаза не отрывались от потолка, словно владелец двух этих частей тела не контролирует их. И хотя спать ему уже не хотелось, его тело, как придавленное, покидать постель не собиралось. Рука спускалась все ниже, пока не обхватила член. Сигма сначала трогал себя так, будто сам не понимал, надо ли ему это, — делал это почти изучающе; а после, устроившись поудобнее, вошел в ритм: движения стали осознанными — теперь он точно знал, какую цель преследует. Выпустить разочарование от всего, что окружало его в последние дни: работа, из-за которой по утрам не хочется вставать с кровати; коллеги, за спиной — где-то в голове — именуемые калеками; отвратительный офис, во главе которого находится не начальник, а тиран с прихлебателями. Все это доводило до дрожи, до самой гневной и разрушительной дрожи внутри похудевшего от нервов тела. Временами казалось, что его вес состоит из ненависти и усталости.       Сигма тихо выдохнул, еще не совсем приближаясь к оргазму, но уже чувствуя, каким твердым стал член в его руке. Ладонью другой руки он прикрыл рот и склонил голову на бок — в ту сторону, где сидел плюшевый клоун в костюмчике с улыбкой на лице. В груди юноши что-то сжалось.       — Не смотри так, — смущенно прошептал он, закрывая глаза, и протянул руку, намереваясь отвернуть его от себя — делать это под пристальным взглядом игрушки было не очень удобно.       Но не успел: чужая ладонь перехватила его, и тепло ее кожи почти обожгло холодные тонкие пальцы. Сигма распахнул глаза — ему потребовалось пару секунд, чтобы сфокусировать зрение в темноте — и уставился на человека перед собой: белые растрепанные волосы, собранные в длинную косу, свисающую с плеча; игральная карта, которая закрывала один глаз; та самая улыбка, но на его молодом лице она выглядела иначе, живее, совсем не так, как на игрушке: в ней чувствовалось сострадание? Что-то почти утешающее, точно поглаживание большого пальца по костяшкам, которое и вернуло растерянного Сигму в реальность (как ему показалось).       — Кто… — его прервало протяжное шиканье, побуждающее молчать и не задавать сейчас никаких вопросов.       Взгляд сверху был осязаемо теплым.       — Николай Гоголь, — прошептал незнакомец ему на ухо, наклоняясь и обдавая теплым дыханием. — На плаще написано.       Дождавшись, когда сказанное дойдет до уставшего мозга Сигмы, Николай отстранился и отполз к его ногам. Он огладил отведенные в стороны коленки и заметил, что рука юноши застыла под его боксерами, позабыв о своей деятельности. Гоголь усмехнулся и стянул их вниз как можно осторожнее, стараясь не напугать молча следящего за ним юношу (похоже, он не особо понимал, как реагировать на появление в своей постели человека, странно напоминающего игрушку, подобранную вчера.)       Когда ткань не мешала, Николай навис над Сигмой, упираясь руками по обе стороны от его головы и запирая под собой. Последний не сопротивлялся, продолжая наблюдать, как завороженный, и Гоголь втиснулся между его ног. Стояк под полосатыми брюками упирался в теперь ничем незащищенный член юноши.       — Можно? — прошептал Николай, всматриваясь в глаза напротив.       Получив согласный кивок, он наклонился к шее, всосал кожу и слабо потянул, а после, с тихим причмокиванием отпустил, оставив атакованное место темнеть. Сигма испуганно вдохнул.       — Тише, — Николай взял его за руку, и юноша почувствовал, как спрятанные под перчаткой пальцы переплетаются с его собственными.       Гоголь успокоил его, накрыв теплыми губами сухие, чуть потресканные губы Сигмы, навалившись сверху так, что почти вдавил тело в мягкий матрас. Он не спешил отпускать его: сначала аккуратно лизал языком, словно просил разрешения, затем кусал.       Отстранился лишь для того, чтобы посмотреть на покрасневшее личико: закрытые глаза, напряженные брови. Николай позволил себе оставить легкий поцелуй на его щеке, прежде чем спуститься к соскам. Коснулся пальцами розового бутона, легонько надавил и с неподдельным интересом наблюдал за тем, как он твердеет от ласк. В его голове крутились воспоминания об их первой встрече: то, как он смотрел на обнаженное тело юноши, пребывая в форме игрушечного клоуна. Николай заигрался, лежа на вздымающейся от вернувшегося воздуха груди — даже забыл про собственный стояк: сердцебиение, отдающееся ему прямо в ухо, почти убаюкивало. Опомнившись, он приподнялся и поцеловал Сигму туда, где билось неспокойное сердечко, пока его руки оглаживали изгибы талии.       С каждым новым поцелуем Гоголь спускался ниже, пока не достиг губами члена, сочащегося смазкой. Подняв глаза на лицо юноши, он медленно — почти дразняще — провел по головке языком, смешивая предэякулят со слюной. А Сигма, все еще не верящий в реальность происходящего, скорее всего, списал все на усталость. И если все это не по-настоящему, если все это только кажется, значит…       Николай улыбнулся, поймав на себе взгляд серых глаз. Он быстрым движением сократил расстояние между их лицами, покрепче ухватился за основание длинных волос юноши и сплел их языки в танце страсти, уже не сдерживаясь. Сигма отвечал, потерявшись в моменте, — только иногда отстранялся, чтобы схватить как можно больше воздуха, и снова поддавался напору партнера.       Свободная рука Гоголя скользнула вниз, легонько ущипнула ягодицу, требуя внимания, и тут же погладила, утешая. Сигма, отвлеченный поцелуем, не заметил, как чужие пальцы проникли в его теплое нутро. А когда вошли полностью, Николай почувствовал, как тот сжимается вокруг них. Выпустив припухлые губы юноши, он взглянул в его лицо, надеясь не найти намека на желание остановиться.       Совсем скоро полосатые штаны были спущены до колен, и член Гоголя — твердый и горячий — прижался ко входу Сигмы. Большие пальцы обеих рук впивались в мягкие ляжки, гладили, надавливали сильнее, чтобы почувствовать, как нежная кожа проминается под ними.       Сигма зажмурился. От каждого, даже случайного, касания по телу пробегала дрожь, а внизу живота разливалось странное тепло, которого он еще никогда не чувствовал. Он инстинктивно потянулся, чтобы обнять Гоголя, прижать его к себе, ощутить жар от его груди, исходящий даже сквозь черно-белый жилет. Еще никто не был к нему так близко. И даже если все неправда, Сигма не хотел терять это мгновение.       — Пожалуйста…       Николаю хватило одного лишь шепота — влажная головка скользнула внутрь. Казалось, что она только дразнит, не спешит проникнуть глубже, но стоило Сигме вытянуть ногу, пальцами задевая аккуратно расстеленную простынь, — и пульсирующий член вошел наполовину, словно все зависело от скрытого желания юноши.       Юноша, готовый принять в себя больше, судорожно выдохнул Гоголю в ухо, поглаживая его белую косичку: перебирал пальцами по незамысловатому узору, сплетенному из мягких волос. Сигма ощутил первое осторожное движение: Николай позволял ему привыкнуть, не входил глубже, пока нежные стенки не станут податливее.       Сигма прикрыл глаза, протяжно, едва слышно простонал. Это сподвигло на еще одно движение — медленное, изучающее. Гоголь ориентировался только на сладкие придыхания юноши, не имея возможности увидеть его лица: мягкая ладонь накрывала затылок, настойчиво прижимала лицом к шее. Неужели он стесняется показывать, как ему хорошо?       Николай вошел глубже — и его достигла сорвавшаяся с губ мелодия. Рука коснулась горячей щеки, не двигалась, согреваясь. Короткими поцелуями он добрался от ушка до уголка губ, после чего настойчиво, но без грубости проник в чужой рот языком: исследовал, увлекал. Их бедра с шлепком столкнулись, и Гоголь замер. Его член был глубоко внутри. Поймал стон в поцелуй и отстранился, приподнявшись на руках: ему хотелось посмотреть на раскрасневшееся лицо Сигмы. Мягко откинув челку со лба, он прижался к нему губами — задержался лишь на секунду, оставляя горячее воспоминание на месте поцелуя, и качнул бедрами.       Комнату наполнили тихие, сдерживаемые стоны юноши и шлепки тела о тело, сопровождаемые скользким звуком — расслабленное нутро обнимало член, приглашая.       — Ты не должен терпеть, — вновь заговорил Гоголь после нескольких минут молчания. — Выпусти.       Грудь Сигмы стала вздыматься чаще, поглощая как можно больше воздуха, пока Николай настойчиво вбивался в его тело, не собираясь останавливаться ни на секунду. Напротив — он разгорячился, поймал идеальный темп, чтобы заставить юношу извиваться и стонать под ним. Член проникал глубоко, каждый раз под разным углом. Почти ошеломляюще для чувствительного тела. Ладони трогали его везде: ласкали соски на груди, оглаживали впалый живот, щипали бёдра. Смазка, капающая с давно стоящего члена, размазывалась по коже — Гоголь намеренно не касался его, заставлял ждать.       Сигме хотелось сделать то же самое в ответ, но только его рука потянулась к пуговицам на жилете, — ее перехватили и коснулись губами пальцев в невесомом поцелуе. Молчаливая просьба не пытаться что-либо предпринять. И если бы в обычной жизни юноша возразил, то в этом приятном сне такой потребности у него не возникло. Больше не нужно контролировать.       Ему ведь сказали, что можно выпустить.       Почувствовав свободу, юноша обхватил Гоголя руками и ногами, двигаясь ему навстречу. Как остервенелый, он отдавался в руки этого человека, прижимался к нему так, словно хотел слиться не только внизу, но и всем телом. Настолько ему было хорошо, наконец, почувствовать, как о нем заботятся, что позабыл обо всем стеснении, сковавшем его до этого момента.       Сердце билось, будто птица в клетке, — рвалось выпрыгнуть, сломав ребра в щепки.       — Сильнее! — взмолился Сигма, глядя в глаза напротив, внимательно следящие за его откровением.       Губы Николая расплылись в улыбке — беззлобной, почти гордящейся. Он выпрямился, схватил юношу под коленки и навалился сверху, входя под совершенно новым углом с большим напором. Сигма потянул стопу, и его пальцы свело судорогой. Хоть и неприятно — обращать внимание на это мешало то, как легко скользил чужой член в его анус, с каким громким шлепком он вонзался внутрь.       Юноша чуть не взвизгнул от попадания по простате. Его сбившееся громкое дыхание смешалось с непонятными ему самому слезами. Машинально он потянулся рукой к своему болезненно ноющему стояку; казалось, еще бы чуть-чуть — и тот просто бы взорвался от напряжения. Но его вновь лишили контроля. Чужая рука, знающая свое дело, уже доводила Сигму до предела.        Мягкий язык слизывал слезки, стекающие вниз по щекам, предупреждал их падение легкими поцелуями на уровне глаз, ловил те, что успевали скатиться к подбородку. Словно это было игрой. Юноша почувствовал разливающееся внизу живота тепло, прежде чем сперма испачкала его живот. Увидев белесые капли на бледной коже, он сделал пару вдохов, и его голова упала на подушки, а сознание провалилось в забвение. Что было дальше — сказать уже не мог.

***

      Он проснулся позднее обычного. Будильники не сработали, телефон от настойчивых звонков почему-то больше не разрывался. Сигма обнаружил, что смотрит в потолок. Точно так же, как смотрел в тот вечер, когда пришел уставший с работы. Не двигался, пытался осознать себя в моменте. Его пижамная рубашка застегнута на все пуговицы, одеяло натянуто до груди.       Медленно повернув голову в бок, юноша увидел сидящего в углу кровати игрушечного клоуна: в том же положении, в котором он был, когда тот хотел его отвернуть от зрелища, не слишком подходящего для вышитых глаз.              — Ну и сны, — растерянно произнес Сигма, не зная, что багровый засос на шее ждал момента, когда его заметят.