Mírame

— Ламин, что ты делаешь…,— шепчет Марк, смотря сверху вниз на вингера, который под предлогом «Я покажу, как нужно правильно опускать шорты» теперь стоит перед ним на коленях, стягивая шорты все ниже и ниже, явно ниже нужного,— Ламин…Joder, что ты творишь? Ямаль смеется, спуская шорты еще на сантиметр ниже, потом еще и еще, и еще — до тех пор, пока шорты не падают вниз. Он поднимает руку к резинке боксеров Берналя, не спуская их, просто гладя ее большим пальцем, и поднимает взгляд вверх, встречаясь глазами с глазами Марка.  — Вот так… Они должны быть «надеты», когда ты рядом со мной, — он опускает руку с резинки, проводит вниз, по низу живота, задерживая руку там. Он не опускает ее ниже, а просто смотрит. — Хотя…Мне кажется они вообще не нужны, — добавляет Ламин, его палец возвращается к резинке, но на этот раз поддевает ее. Ямаль слышит вздох Марка сверху и усмехается шире, обнажая зубы, и отпускает резинку, чтобы та мягко шлепнулась о тело Берналя.  Марк замирает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он видит отражение собственной растерянности в тёмных, игривых, но сейчас слишком, слишком сосредоточенных глазах Ямаля. Воздух в кабинке внезапно становится густым и тяжёлым, как вата.  — Ламин, перестань, — голос Марка звучит хрипло, сорвано от сбитого дыхания. Он кладёт руку на запястье вингера, пытаясь остановить его движение, но не прилагает правда усилий, чтобы оттолкнуть руку. Это больше похоже на прикосновение или даже на попытку притянуть ближе, чем на возражение.  Ямаль улавливает эту слабину. Уголки его губ дрогнули, будто он хотел прокомментировать, но удержался. Он медленно, слишком медленно возвращает руку обратно на тазовую кость, но на этот раз опускает палец ниже, скользя уже по ткани боксеров, чувствуя тепло тела Марка сквозь тонкий хлопок. — Почему я должен остановиться? — шепчет он, наклоняясь чуть ближе. Его дыхание касается живота Марка. — Ты же хотел, чтобы я показал, как правильно. Я просто… демонстрирую. — Это… это не то, что я имел в виду, — выдавливает из себя Марк, чувствуя, как учащается его пульс. Ладонь на запястье Ямаля сжимается чуть сильнее, но по-прежнему не отталкивает. Он застрял в этой тихой, натянутой паузе, где каждый вздох кажется громким, а каждое движение — решающим. — Нет? — Ямаль приподнимает бровь, его взгляд становится ещё более пристальным, изучающим. Он замирает, давая Марку последний шанс — отступить, оттолкнуть его по-настоящему, вернуть всё на безобидные рельсы шутки. Его большой палец замирает прямо возле выпуклости, которая выдавала Берналя с головой.  Марк молчит. Его взгляд скользит по лицу Ламина, по тёмным ресницам, по уверенной улыбке, которая его сейчас безумно заводит, потому что так не в тему и в тему одновременно. Он сглатывает, и отпускает его запястье, ложа руку Ямалю на макушку, перебирая кудри между пальцами. Ламин, почувствовав его ладонь на своей голове приподнял голову, трясь щекой о его ладонь. В это время его пальцы снова цепляются за резинку боксеров, на это раз стягивая их вниз, до колен. Берналь ахнул от ощущения холодного воздуха в туалете и полной, абсолютной обнаженности.  — Ламин…Господи, Ламин…,— он вскидывает голову, просто не вынося даже мысли о том, чтобы смотреть вниз, на вингера, стоящего перед ним на коленях и на себя самого, который был обнажен полностью ниже пояса, прямо перед ним. Но он чувствовал. Чувствовал прожигающий взгляд там, где он явно не ожидал. Как минимум, не от того, кто сейчас стоит перед ним.  Берналь чувствует движение снизу, но все равно не опускает взгляд, потому что ему так стыдно и так хорошо одновременно, что он готов как рыдать, так и кончить просто от мысли того, что может произойти дальше. Следующее, что он чувствует, это палец Ямаля, который легонько, легонечко, словно пушинка, коснулся головки его члена. Прикосновение было почти призрачным, но сейчас оно обожгло сильнее любого захвата. Марк ахнул и дернулся, но Ямаль одной рукой предавил его за бедро к стене. — Тише ты. Я же ничего не сделал,— он усмехается и берет его в руку. Он слегка сжимает пальцы, так, чтобы не сделать больно, но достаточно, чтобы вызвать небольшое головокружение от прилива ощущений. Он наклоняется и касается кончика губами. Не берет, просто касается, но так, что прикосновение не оставляет никаких сомнений в намерениях. Потом он отстраняется и облизывает губы. Специально медленно облизывает, смотря на Марка, хотя тот не смотрит на него, уставившись в потолок.  — Oye, Марк. Опусти.,— он снова наклоняется и касается губами его плоти,— Опусти взгляд. Посмотри на меня.  Сердце полузащитника бешено колотилось где-то в горле, превращаясь в один сплошной гул в ушах. Стыд, возбуждение и парализующий страх слились в один густой коктейль, от которого темнело в глазах. Он дышал ртом, коротко и прерывисто, чувствуя, как холодный воздух щекочет воспаленную кожу. Приказ, тихий и властный, заставил его дрогнуть. Он боялся. Боялся увидеть в этих знакомых, всегда насмешливых глазах что-то новое, что-то пожирающее. Боялся увидеть себя — беспомощного, раздетого, отданного на милость младшему. Но сила, с которой Ямаль произнес эти слова, была сильнее страха. И Марк медленно, будто против собственной воли, опустил взгляд. Он встретился глазами с Ламином. Тот смотрел на него снизу вверх, и в его темных глазах не было привычного озорства. Там была тихая, сконцентрированная власть. И в глубине этого взгляда плясали искры чего-то дикого, такого же необузданного, как его дриблинг на поле. «Опусти взгляд. Посмотри на меня». И Марк смотрел. Завороженно. Видел, как Ламин чуть склонил голову набок, оценивающе. Видел отражение своей собственной агонии и желания в этих черных зрачках. Видел, как губы Ямаля, еще влажные, растягиваются в едва заметной, торжествующей улыбке. — Вот так лучше, — прошептал Ламин, и его дыхание снова коснулось кожи, заставив Марка вздрогнуть всем телом. — Видишь? Все видишь. Интереснее же, чем потолок. Ламин не отпускал его взгляд, он буквально держал его, как физически держал его за бедро. Его большой палец медленно, с непереносимым намеренным промедлением, провел снизу вверх по напряженному стволу, собрав на своем пути каплю влаги, выступившую на головке. — Ты же хотел знать, как правильно, — голос Ямаля был низким, бархатным, совсем не похожим на его обычный. — Вот так. Без лишнего. Только правда.,— он поднес палец к губам, обхватив его губами с пошлым, причмокивающим звуком. Он тут же снова наклонился, и на этот раз его губы не просто коснулись, а мягко, почти невесомо обхватили кончик. Марк издал сдавленный звук, то ли стон, то ли вздох, и пальцы, вцепившиеся в курчавые волосы Ламина, судорожно сжались. Он не отталкивал. Он держался, как за якорь, в этом море непристойного, невообразимого блаженства и стыда. Ямаль оторвался, снова оставив поцелуй-призрак, как обещание и пытку одновременно. — Правда ведь лучше, Марк? — снова шепнул он, и его язык, розовый и быстрый, снова провел по губам, стирая, впитывая след. — Когда все ясно. Когда никакого обмана. Он смотрел прямо в глаза Берналю, не позволяя тому отвернуться, заставляя его видеть, принимать и эту позу, и эту близость, и эту чудовищную, восхитительную правду, которая разворачивалась прямо здесь, в тесной кабинке туалета. Марк мог только кивнуть, коротко, почти судорожно. Слова застряли комом в горле. Все, что у него было — это взгляд, прикованный к лицу Ямаля, и тело, отдающееся на волю его губ, его рук, его воли. Он сжал волосы на его макушке и притянул к себе, уже не в силах ждать.  Правда, обжигающая и неприкрытая, оказалась страшнее и слаще любой лжи. И Марк уже не мог, да и не хотел, от нее бежать. ___________________________________ буду очень благодарна отзывам!!!