Чумной рестарт

Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И — разбитое зеркало… (С. Есенин «Черный человек») Одинокая серая квартира находилась на восьмом этаже девятиэтажки. Вошла ли Соня в дверь, что открытая, со сдавленным, тихим стоном качалась на сквозняке, или уже была в ней — она не помнила. Внутри пахло сыростью, свет был выключен, но дисплей открытого ноутбука тускло подсвечивал безликие силуэты мебели. Обретя объем, из теней выступили диван и высокий шкаф. На столе зеленоватым цветом блестела начатая бутылка ликёра «Jägermeister». Обстановка посреди комнаты нарисовалась такая: на ковре, прижав сбитый ворс, лежала перевёрнутая табуретка, а над ней, будто паутина, нависла петля. Любопытная Соня поспешила рассмотреть петлю: это была нейлоновая синяя скакалка, завязанная и закреплённая на крюке для люстры, сам же предмет интерьера отсутствовал. Вид петли вызвал в Соне горечь и необъяснимое дежавю… Как, впрочем, и вся квартира. Мелькнула мысль: «Как странно. Я точно была здесь раньше. Да, мне снилось… Может раза два. Но не помню, чтобы тогда была петля… Какое странное, смутное чувство». Сверху, расползаясь эхом по комнате, загрохотали грузные шаги. Сощурившись, Соня посмотрела на потолок: звук ей не понравился — раздражал. «Карга. Выспалась за день, теперь снова будет всю ночь тыняться. Соседка тоже была… Но во сне или настоящая – вот вопрос.» Продолжая рыскать по комнате, она проверила шкаф: внутри не обнаружилось ничего, кроме безжизненной пустоты и запаха затхлости. Потом стол: старый, очень пыльный, с липким блестящим пятном от ликёра. Крышка бутылки упала и закатилась к шаткой деревянной ножке — её Соня не увидела. Вновь послышались шаги: судя по всему, соседка решила уйти в другую комнату. «Хорошо», — подумала Соня. Ноутбук. Он стоял на комоде рядом с угловым диваном: на клавиатуре покоился тетрадный лист в клетку, исчерканный записями. А на самом компьютере запущена игра — визуальная новелла. Как и многим молодым девам, Соне подобные нравились. Экран встречал главным меню в мрачном стиле, навигация — с закосом под готический шрифт. Динамик был отключен — менять это Соня не собиралась. Она знала, что наверняка услышит музыкальную тему меню: нарушать тишину ей очень не хотелось. «Газлер», — вспыхнуло в мыслях. Это название города, в котором происходили события игры. Небольшой романтизированный викторианский городок с зелёными фонарями и вечным туманом, исполненный штриховкой, напоминающей рисунок тушью или пеплом. Точно под рукой Ван Гога, городской туман сворачивался в гротескные серо-зелёные завитки. Соня помнила главную героиню — Роуз, деловую мадам в цилиндре. Медленно всплыли в памяти второстепенные героини: нежная подружка Роуз, Лили, и «Ванилла, ученица дока». При мысли о первой в голове возникал образ лёгкого платья с пышными рукавами-фонариками и подобранных белой лентой длинных русых локонов. Истинная молодая леди! А о последней — образ трости и тугого розового корсета с поднятой, поджатой им грудью. Кажется, Ванилла постоянно липла к доктору, флиртовала с ним. В сюжете — дама в беде. Легкомысленная, проблемная — она была раздражающим элементом для гордой, умной Роуз. А доктор носил длинный чёрный плащ и перчатки, трость и маску с клювом. Стёкла в маске всегда рисовались прозрачными, в них — глаза с красными веками. Соне вспомнился один занятный диалог: «— Молодой док приедет в Газлер… — Он тоже по-своему в конфликте с отцом, — перебила, — как Роуз. Они поймут друг друга. Я тут тоже набросала… Роуз будет дочерью аристократа. Волевая и немного коварная. Она будет идти против системы, не чураться носить цилиндры и мужские брючные костюмы, выписывать газету. Роуз хочет заниматься медициной. Думаю, отец даже позволит ей получить какое-то мед-образование… Но воспринимать всерьез не будет — так, как увлечение, для дочери главное хорошо выйти замуж. А Роуз постарается доказать отцу и братьям… Да-да, у Роуз будут братья. Так вот, она захочет им доказать, что стоит чего-то большего. Однажды у них заболеет служанка, и Роуз не упустит возможности отличиться, чем привлечёт к себе внимание общее и доктора в том числе. А потом они будут вместе ходить, лечить и повышать авторитет Роуз как леди-медика.» — Роуз, Роуз… А нпс как готические скульптуры… В этот момент Соня заметила, что довольно долго смотрит в одну точку на экране: замерла, практически не моргая. Глаза начало жечь. Она захлопала тяжёлыми веками, потёрла их, по привычке не касаясь пальцами ресниц. Потом взяла записку. Слова на ней были выведены синей ручкой – так уродливо, так хаотично, что едва ли можно прочесть. Соня сразу узнала свой почерк. Не без усилий, она смогла разобрать следующее: «Профессия передавалась по наследству. Жили за городом, обособленно от обычного народа. Люди таких не любили, осуждали. Боялись даже касаться его, точно прокажённого. Сторонились, не разговаривали — позор. В случае неудачной казни его могли забить камнями. Если делать такому комплимент (за хорошую работу), можно сказать — «превосходный шнур!». Или «классная нарезка!». Фрик-сходки присутствовали». На обратной стороне тоже просвечивали буквы. Соня перевернула лист. Там было всего два слова: «Палач приближается». Вдруг ей захотелось обернуться. Соня напряжённо всмотрелась в тёмные очертания, будто пытаясь в них что-то увидеть. Объяснить, что именно, не смогла бы, так же как и своё действие. Тут же оно показалось ей глупым, смешным. И верно, ведь в квартире она была совершенно одна, бояться было бы максимально неуместно — некого. Впрочем, Соня и не боялась, она вернулась к размышлениям над новеллой и запиской: «Заметка», — подумала она. — «А… О каком персонаже? Не могу вспомнить… И не помню, чтобы писала её.» Соня пристально всматривалась в буквы: «Почерк точно мой… Вроде. Хотя сам факт, что я помню такие подробности… Даже некоторые имена и названия — это… это… надо же! Может это как-то связано с тем, что мы сами её создавали…». Она задумалась: «Кто мы? Мы?» Внезапно она осознала, что едва помнит саму себя. «Я Соня. Соня. Я Соня, я…» — глубже этого мысль проникнуть не смогла. Голова будто свинцовая, хмельная. Часть сознания как под замком… Это встревожило Соню. Тихо засвистев, сквозняк всколыхнул тюль. Под открытым «на проветривание» пластиковым окном белела батарея, она привлекла рассеянное внимание. Чугунная, она не давала тепла — температура в квартире напоминала тот самый осенний период, когда на улицах уже похолодало, но отопление в домах ещё не включили. Над батареей Соня вскользь словила своё отражение. В батистовой ночной рубашке, она, как фантом, как блеклый сгусток, лениво понеслась к окну. Обогнула тюль. А там снова засмотрелась на батарею. Такая страшненькая, не единожды крашеная, с разводами и застрявшими в них слоями пыли. Никаких мыслей на этот счёт, абсолютно бессмысленное созерцание. Соня подняла взгляд и уткнулась в стекло… Увиденное в нём не то что бы испугало или удивило, нет-нет, помимо провалов памяти, всё происходящее она воспринимала довольно специфически — тупо, но с любопытством. Скорее оно усилило общее смятение… В отражении, на и без того бледной шее, был совершенно белый участок! Будто в гипсе, что застыв, потрескался на мелкие и крупные трещины. А по нему, заключая шею в кольцо, разверзлась брешь. Ужасная, глубокая расщелина... Соня потрогала белый участок – на ощупь тоже оказалось как присохший гипс или глина: матовый, шероховатый, немного твердый. Чувствительность казалась ниже, чем у обычной кожи, но присутствовала. Не отводя глаз, она выгнула шею, трещина, как пасть, открылась сильнее. Сунула туда тонкие пальцы — такая же шероховатость и рыхлость. Специфическая текстура пронизывала плоть насквозь. Боли не было, точно тронула сильно онемевшую конечность. — Хм… Тут отражение померкло: взгляд проник сквозь окно и… Невероятно! Неужели по узкой улице колесит кэб? И, пьяно качаясь, сквозь мутную дымку пробивается чёрная фигура с котелком на голове. И зелёные огоньки-фонари! И — не может быть — там, за парадом викторианских домов, возвышается часовая башня. На томном небе лукаво ощерила кроваво-красные зубы толстая луна. Ах, не может быть, не может быть!