Сторожевой пёс и чернобурая лисица

Он был ещё слишком мал, чтобы что-то осознавать или ощущать себя в пространстве этого мира. Он был ещё слишком мал даже для того чтобы открыть свои пока что плотно смеженные тонкими веками глаза. Даже его маленькие, сложенные конвертиками и прижатые к голове ушки не могли четко распознавать откуда же время от времени раздаются приглушенные звуки и голоса. Всё что его могло интересовать в те дни, так это тепло тела его матери, тепло исходящее от её меха, да её молоко. Молоко без которого ему пока что невозможно протянуть и пары дней. Впрочем, наверное, тоже самое интересовало его братьев и сестёр, копошащихся тёплыми, меховыми клубочками рядом с ним под животом их матери некоморфы. Хотя для пятнистого морфенка в те дни существовало ещё кое-что: что-то что пока безымянный котенок начал чувствовать первым и что пока что заполняло весть его пока начисто лишенный красок и почти лишенный звуков, маленький мир. Запах матери: первый запах что он узнал, и тот что впоследствии ему придётся забыть на долгие годы и однажды вспомнить вновь. Его мать пахла прежде всего молоком и пряностью пыльного меха, кисловатым запахом соломенной подстилки и металлической стружки, застоявшийся в миске водой и тихой грустью. Хотя тогда белый с шоколадными пятнами маленький некоморф и не знал, что у тоски именно такой оттенок аромата. Для него даже по сути тогда не существовало и времени. Большую часть жизни тогда он проводил во сне, а когда голод заставлял его проснуться он просто подползал поближе к материнскому животу, находил себе сосок и сосал молоко, мягко перебирая своими крошечными лапками, то выпуская, то втягивая свои маленькие коготки. А насытившись он засыпал вновь прижавшись либо к матери либо к клубку своих сестёр и братьев. Некоморф почти не запомнил тот день, когда всё изменилось. Потом, через много лет в его памяти всплывали лишь обрывки фраз, белый шум чужих, теперь уже почти забытых голосов, да стук тяжелых подошв по металлическим полам места, где содержали его мать, сиблингов и, может быть других некоморф. Он помнил лишь грубоватый, но приятный мужской голос, что, казалось бы, без интереса спросил кого-то. -Этот? Ты уверена? И мелодичный женский, что ему отвечал. -Да. В этом пятнистом, что-то есть. Я правда пока не могу понять что именно. -А по-моему морфенок как морфенок. Не самый мелкий из всех и то хорошо. Хотя лучше бы Вы просто завели себе песчаную гончую, как всё уважающее себя служащие, моя Леди. -Ты же знаешь, что я по долгу службы не могу обойтись просто собакой. Эти существа как-то связаны с псиониками, они их чувствуют. -Так собаки тоже. -Не так как они. -Ладно. Как хотите. Но я должен Вас предупредить, что истинная природа этих существ рано или поздно проявит себя. Не боитесь потерять над ним контроль? -Не нагнетай, Люциан, не потеряю. Я беру его молочным котёнком. Даже выращенные таким способом горные волки становятся не опаснее щенков. А это некоморфа. Их ведь четыреста лет назад вывели именно как слуг для нас. -Конечно. А потом они взбунтовались, да так, что нам пришлось всё бросить на Земле и бежать сюда. -Но они уже не те неко, что тайно привёз сюда тот предатель. За столько лет они деградировали в обычных зверей. Может только чуть поумнее тех же собак. -Что ж решай сама. -Решу. Всё же ты мой подчиненный и тебя -мне спрашивать не обязательно. -Верно. Но я могу и обидеться, моя Леди. -Знаю. Ты та ещё королева драмы, Люциан. Мужчина едва слышно насмешливо фыркнул. -Тогда уж король. -Пусть будет король. -Но так почему именно этот пятнистый? -Не знаю. - Голос женщины зазвучал растерянно. -Давай просто сойдемся на том, что мне нравится его окрас: шоколадные пятна на белом фоне. Наверное, котёнок своей окраской напоминает мне о моём любимом в детстве мороженом: пломбире с шоколадной крошкой. -И ещё, как, Вы, собираетесь протащить и зарегистрировать некоморфу в штабе? -Зарегистрирую собакой, шеттинским элкхундом. И пальчики на передних лапах у неко совсем как у них суставчатые. И главное морф здесь как раз под их видом этой породы продают. -Но он ведь будет расти: у него встанут торчком уши, и хвост навряд ли завернеться колечком на спину. Вон у его матери ведь прямой. И морфы не лают. -За то воют. И рычат тоже прилично. А ушки придётся купировать. А что до хвоста, скажу, что обманули меня, втюхали плем.брак. Вот хвост прямым как у дворняги и получился. К голосам над головой пятнистого морфенка присоединился третий: громкий и скрипучий. -Выбрали, достопочтенные господа? -Да. Вот этот. Бело - шоколадный. Чей-то тёплый палец нежно погладил морфенка по спинке через решётку клетки. Тот пискнул и перевернулся на бок, потягиваясь. Мать - некоморфа глухо зарычала и клацнула челюстями рядом с пальцем посмевшего дотронуться до её детёныша человека. Женщина со смехом отдернула руку. -Если он вырастет таким же свирепым, как его мать, цены ему на службе не будет. Главное, чтобы запомнил, кто хозяин, и на своих не бросался. -Значит берете? - На всякий случай подобострастно уточнил торговец. -Беру. Пискнул терминал отзнаменовывая факт оплаты, и чьи-то мозолистые, грубоватые руки, отпихнув его жалобно заскулившую мать, выволокли морфенка из тёплого и родного клубка братьев и сестёр и передали в другие. Что приняли его пушистое, мягкое тельце гораздо мягче и нежней, будто держали хрупкую драгоценность или такую редкость на Лотаре, как бокал из хрустального стекла. Приняли и тут же спрятали у себя на груди под шероховатой и плотной тканью кителя. Покачиваясь в этом своеобразном гнезде в такт уверенных шагов несущей его женщины пятнистый котёнок слышал как стучали тяжёлые подошвы её сапогов по бетону пола. Рядом, не отставая ни на шаг, следовал за ней тот, кто пришёл сюда вместе с ней. Также детёныш чувствовал позади отзвуки шаркающих, семенящих шажков торговца, который всё выспрашивал, понравился ли уважаемым господам из эклизиархии его товар и довольны ли они совершенной сделкой. Но ответом ему служило лишь молчание. Пахнуло свежим прогретым солнцем воздухом, стеревшим родные и привычные запахи дома. Котёнок завозился, запищал за тканью кителя, тыкаясь носиком в грудь несущего его человека. К нему в гнездо протиснулась рука и принялась успокаивающе поглаживать его по пятнистой спинке. Малыш очередной раз извернулся и ухватил своим крошечным ротиком палец, зачмокал и наконец притих. Морфенок чувствовал, как от человека шли волны тёплой, заземляющей, уверенной энергетики, почти такой же, какая была у его матери, но в ней не было той нервозной нотки, что всегда сопровождала материнскую. Ещё он, конечно же, не видел, его глаза были ещё плотно закрыты, но явственно чувствовал, что несущая его женщина смотрит прямо на него, и она сейчас улыбается. Кто-то приблизился, что-то спросил и, получив ответ, торопливо направился мимо, за спину к забравшей его паре, в место, откуда котёнка только что забрали. До пятнистого морфенка донеслись как сквозь толщу воды жалобные причитания торговца. -Как же так, дорогие господа? Вы же остались довольны вашей покупкой. И ответ. -Я осталась довольна твоим товаром. Деньги ты получил. А тебе лично я ничего не обещала. И её приказ кому-то. -С жечь тут всё. Животных пристрелить. Тела тоже сжечь. -А если я доложу вашему начальству, кого вы у меня тут купили? А, дорогая Леди? -Голос мужчины буквально сочился страхом и ядом. -А кто тебе поверит? Котёнок почувствовал как в женском голосе всё явственней проступали металлические нотки и презрение к собеседнику. Он снова заерзал, тихо хныча, зовя на помощь мать. -Ты кто? По документам ты просто хозяин небольшого питомника собак, а на деле продавец запрещённых доктриной эклизиархии к разведению на Лотаре некоморфов. И по документам, ты, мне кого продал? - Она холодно рассмеялась.- Давай ка вместе подумаем. А точно. Собаку ты мне продал. Если точнее шетинского элкхунда. -Но... Но... -Люциан, проводи нашего общего друга в машину. Пусть везут в штаб. Там и разберутся где же он некоморф себе добыл. Раздались приглушённые хлопки выстрелов, топот, в суматохе вокруг что-то упало и разбилось. Снаружи запало гарью и наэлектролизованным воздухом, почти таким же, каким тот бывает перед грозой. Но в тоже время пятнистому морфенку до этого постепенно становилось никакого дела. Его снова успокаивающе ласкали. Ему было тепло, и пока он был сыт. Постепенно его сознание вытесняло старые запахи: пряный аромат меха, сладость молока, лёгкую кислинку застоявшейся воды и пыли, заменяя их новыми: тёплой солоноватостью кожи, химической краской ткани, застарелого и въевшегося в её нити запаха дыма и озона. Теперь его мать пахла именно так.