Послесловие

      Три шага. Может быть пять или семь. Он был близок, как никогда. Он был богом.

Человек становится богом по причастию к божественному озарению, не переставая быть человеком по природе.

      Кто, если не он? Посреди этой жалкой симуляции был ли кто-то более достойный? Кто-нибудь? Никто. Коснуться озарения, держать его в руках, сдавливать, будто маленького пугливого зверька. Распять на анатомическом столе, распороть острым скальпелем, выпотрошить, разобрать по кусочку, измерить, выверить. Осознать. Применить.               Время, пространство, жизнь и смерть: он был всем.

      Вспышка. Не вдохнуть. Прохладное сияние поглотило и расщепило до атомов.

Он открывает глаза. Тело ватное и непослушное, слизистые жжёт густым флюидом. Под потолком нервно мерцает белая лампа. Дотторе физически не может слышать ее мерзкого дребезжащего звука, но чувствует, как бешено он колотит в висок. Тело спазмирует, ладони дёргаются к стеклу, срабатывает датчик движения. Прозрачный купол колбы приходит в движение, воды стремительно отходят, тепло ласковой искусственной утробы сменяется жгучим холодом внешнего пространства. Гравитация придавливает к глянцевой металлической платформе. Что с тобой, Иль Дотторе? Ты, достигший совершенства, секунду назад — высшее создание, ныне хрупкий, голый, новорожденный жалко барахтаешься, давишься терпкой солью, пытаешься глотнуть воздуха. Низвергнутый, позорно побеждённый, размазанный по скалящемуся стальному донышку стеклянно-железного чрева. Какая досада. От холода трясёт. Дребезжание лампы и цокот зубов друг о друга доводят до слепого бессильного бешенства. Тело отказывается исполнять свои прямые функции. Нужно дать ему время. Нужно ли? С губ сорвался смешок, злой и нервный. Первой починилась правая рука. За ней левая. Дотторе хотел знать, как долго он лежит, но глазами не нащупал часов в привычном, для них, месте. Нужно было чем-то занять воспалённый мозг. Дотторе считал секунды.

Сто двадцать пять, сто двадцать шесть, двести. Триста тридцать семь, четыреста пятьдесят три.

Шестьсот.

Он медленно сел, скинул ноги на пол и упёр локти в колени. Дыхание ровное. Пульс стабилизировался. Сердечный ритм — нормальный. Функционально. Это тело — функционально. Глаза упирались в стену. Привычный гул оборудования резал уши. Лампочка всё продолжала нервно мигать, давя всем своим весом на воспалённый разбитый разум. Эксперимент провалился. Ушей коснулся тихий шум в наружности. Дотторе не двинулся. Неважно. Теперь всё неважно. Глаз нервно дёрнулся. К мерцанию прибавились шаги, перемежённые с тихим стуком. Зубы сжались до скрипа. Тихий писк справа. Заурчали двери, створки юрко разъехались в стороны. — Так-так, — живой, настоящий голос больно резанул по ушам. — С возвращением, дорогой. Ба, ну и дерьмово же ты выглядишь. — Какого хрена? Запах прохладных белых лилий, пуэра и терпких благовоний заполонил пространство, вытесняя собой послевкусие флюида для клонов. Нехотя мужчина повернул голову в сторону гостя, порезался о блики в стёклах его очков, об извечную прохладную улыбку. — Нет, послушай, Цинтан, так не пойдёт. Только от большой любви я дал тебе доступ А1, но это не значит, что ты можешь вмешиваться в ход проектов и исследований, — скулы свело в злом оскале. На лице казначея не дрогнул ни один мускул. Он тихо цокнул языком и сделал короткий вздох. — Ты же не думал, что я дам тебе спокойно сдохнуть, верно? После тех твоих каракуль напоследок? — трость громко-больно ударилась о металлическую ступеньку, затем ещё и ещё, сопровождая каждый шаг Панталоне. — Не волнуйся, баобэй, в отличии от некоторых я чту концепцию договоров, а потому технически даже не притронулся ни к одной из твоих железок. — Сука. Какая же ты сука, Панталоне, — Дотторе пощупал пальцами ног пол под ногами и неловко поднялся, чтобы проверить двигательные функции. Тяжело. Тело ощущалось наросшим, неправильным, некомфортным. Будто плохо пошитый костюм. Шатнуло. Ладони шумно упёрлись в стол впереди. Раньше его здесь не было. — Знаешь, Зи, что было бы действительно славно? «Спасибо». Если мне не изменяет память, именно это следует говорить человеку, спасшему твою задницу от неминуемой и, кстати, очень глупой смерти, — в голосе скользнуло очевидное, плохо прикрытое недовольство. Злится? Дотторе не до того. Всё стояло не там, где ему стоять положено. Столы, кипы бумаг, банки, склянки, колбы, экспериментальные образцы оружия, по-варварски сваленные у стены. Это не его лаборатория, не его святая святых. Под рёбрами скрутился колючий комок. Ладони медленно сжались. Он потерял всё. Он… — Я был так близок, Цинтан, — хриплый шелест сорвался с губ. — Я был мирозданием, я был началом начал, я был… — Беспечен. — Я всё просчитал. Погрешности, вероятности, влияние переменных, — горло сдавило болезненным спазмом. — Я создал божественное дважды. Дважды. Кто ещё способен на такое? А? Мир — хаотичное и безумное место, когда меня что-то в нём не устраивало, я всегда просто седлал эту дрянную суку, влиял, менял и перекраивал сраную вселенную. Созидал и разрушал, когда мне этого хотелось, — лицо остро свело судорогой. — Я, блять, самый умный человек Тейвата! И ты действительно хочешь сказать, что горстка гадёнышей смогла одолеть всё это силой… Дружбы? — смешок. Горький, надрывный, нервный. Дотторе вскинулся, оскалился и расхохотался. — Дважды! Дважды, Цинтан! — выплюнул он, оттолкнулся от стола, развернулся и пружинисто прошёлся до стены. — И что дальше? Прийти с повинной? Стать очередным нейтральным персонажем с серой моралью? Очередным триумфом героя?! Ладонь легла на торчащую из груды оружейного металлолома рукоять боевого топорика. Прототип. Дерьмовый. — Это законы жанра, баобэй. Как ты там говорил? На всякое действие найдётся своё противодействие, верно? Очевидно, что где-то ты совершил оплошность, которая стоила тебе… М-м, всего? Ладно, не всего, но многого. В следующий раз тебе следует более ответственно подойти к расчётам, — его спокойствие доводит до трясучки, до слепой ярости, готовой выплеснуться беспощадным цунами. — Следующий? Следующий?! Да в пекло, — Дотторе схватился обеими руками за рукоять топора и выдернул его из кучи мусора. — Какой во всём этом смысл, а, Цинтан? — О, пожалуйста, — к снисходительному раздражению в голосе прибавилась усталость. — Мы ведь не можем пропустить стадию драмы, верно? Пять шагов, взгляд зацепился за невесомое тело клона, парящего в растворе колбы. — Пересчитать, говоришь? Знаешь, что? Я всегда считал проект «Феникс» сырым куском дерьма! Ха-ха, кажется, стоит вернуться к чертежам! — лезвие взлетело над головой. Звон и треск стекла шипами впился в уши. Вторая, третья, последняя «пробирка». Они лопалось, словно мыльные пузыри, флюид струился по полу и утекал в решётки сливов, розовел от густой крови, межился с мозговым веществом и алыми шелковистыми внутренностями. Дотторе чувствовал себя загнанным, обезумевшим от разочарования и боли зверем, бьющимся в агонии. Он бесновато наносил удар за ударом, рычал и выл, точно подстреленный тигр.

Всё не должно быть так. Должно было получиться. Должно было! Столько работы, столько трудов и усилий! Он предусмотрел всё. Он должен был получить своё.

Нечестно. Это всё, блять, абсолютно нечестно!

Панталоне за красочным спектаклем наблюдал с прохладным скептицизмом, присущим всякому порядочному биржевому брокеру. Быть может, следовало бы дать милому Зандику погоревать, перебеситься, но стоять истуканом и просто ждать — действо весьма утомительное, как выяснилось. Цинтан запустил руку под мягкую полу шубы, чтобы взглянуть на часы. Вздохнул и пару раз хлопнул в ладони: — Зохре, просыпайся, папочка дома, — свет моргнул и сделался ярче. Искусственный интеллект отозвался немедленно. — Я возвращением, господин -Панталоне-, — пронеслось по помещению приятным женским голосом. — Где младшенький? Будь любезна, сообщи ему, чтобы спустился. Пусть возьмёт хотя бы исподнее. И обувь, — делец поджал губы, рассматривая кровавое месиво из плоти и стекла под ногами Дотторе. Наверняка, этот идиот весь изрежется, если этого уже не произошло. Панталоне сделал шаг назад, поднялся на ступень выше, продолжая наблюдать за звериными, варварскими бесчинствами творца над своими творениями. — Зохре, где он? — спустя пару минут, поинтересовался делец. — Субъект Д039, место нахождения: уровень минус два. Минус три. Минус четыре, — медленно вещала незримая ассистентка. — Субъект Д039 прибыл на уровень минус пять.

О, наконец-то.

— Чё реально сработало? — развязный голос клона коснулся уха. Лоне обернулся и всмотрелся в моложавое личико. Мальчишка кинул на пол пару сапог и сунул в руки Панталоне нечто комкообразное, но отдалённо напоминающее одежду. — С тебя шекель, папаша. — Молодой человек, ещё пара фраз, и вы снова отправитесь на рис коленками, — тихо рассмеялся Панталоне и отодвинул от себя руки с одеждой. Дотторе резко обернулся. Глаза — красные, дыхание — тяжёлое. Руки всё ещё сдавливали рукоять прототипа. — Жизнь, смерть, время, порядок — всё! Всё в пекло, — выплюнул в лицо дельца мужчина и отшвырнул топор в кучу мертвечины. — Зи, я, конечно, всё понимаю, но не мог бы ты отмыться и прикрыть срам? Подойдёт даже только последнее. Видишь ли, я не могу орать на тебя и смотреть на твою голую задницу одновременно. Это сбивает. — Хера он разошёлся. А чё? Всё просрал в итоге? — сегмент расплылся в ядовитой ухмылочке и сложил руки на груди. — Ай! — взвизгнул он, когда в следующую секунду жёсткие пальцы сдавили мочку уха. — Что я тебе сказал? Хочешь ещё раз переписывать учения о благопристойности? — Ай-ай-ай! Дядь, пусти! — Да! — мерзкий лязг ударил по ушам обоих. — Очень тонко подмечено! Я всё просрал! — вздёрнув губу, Дотторе широко раскинул окровавленные ладони в стороны. — И я умываю руки, господа. И гори оно всё синим пламенем, — процедив сквозь зубы, он агрессивно метнулся к столу, прихватил кипу бумаг и поволок в сторону адской печной пасти. Быстрый грохот шагов. Удар. Скулу больно прижгло, в глазах потемнело, земля ушла из-под ног. Он оказался на полу и ошарашенно смотрел в бешеное золото глаз, стоящего рядом. Дотторе раздул ноздри, почувствовал, как веки припекло горькой солью. — Нет, — кошачья мягкость сменилась змеиным шипением, — Ты не бросишь свои труды, Зандик, — медленно произнёс он, опасно щурясь. — Ты вернёшься к проекту, чертежам и расчётам. Ты начнёшь всё заново. Раз за разом, эксперимент за экспериментом, пока не добьёшься удовлетворительного результата. Потому что долг платежом красен, а долгов у тебя предостаточно. И ты не посмеешь сдохнуть, пока не расплатишься. О, даже не думай отделаться от меня так просто. Это ясно? Его голос гремел драконьим рыком, запах почти больно щекотал нос, край шубы мазал по плечу. Дотторе не мог оторваться от красивого острого лица, искажённого слепой, раскалённой яростью. Как же он прекрасен прямо сейчас. — Цинтан, — кровавые пальцы дрогнула, сдавила икру дельца под коленом. Дотторе зажмурился, пополз, жалко вжался лбом в тёплое бедро. Силы покидали стремительно, тело вновь делалось чугунным, неподъёмным. Из горла вырвался всхлип. Мягкая шерсть цепляла заусенцы. Тишина. Такая густая, что в пору ножом резать. Лезвием стали тихие, бессильные рыдания, стекавшие по стрелкам дорогих брюк. — Я знаю, — усталый вздох, сухие пальцы в волосах на затылке. Рука Панталоне, тяжёлая и горячая, гладила бережно и ласково. Вот оно. Вот истинное прикосновение божественного. — Я знаю, что больно, Зи, — шуба заскользила с покатых плеч, придавила своей тяжестью к полу, окутала запахом лилий и чернил. — Я тосковал, Цинтан, — признание полушёпотом. Лоне медленно опустился рядом. Дотторе уронил голову ему в плечо, закрыл глаза и сдавил скользкий шёлк туники на боку мужчины, ощутил руки, окольцовывающие безвольную тушу. В этот самый момент холод отступил, красные вспышки, бьющие по мозгу остановились. Панталоне молчал, сжимал в объятиях, не давал рассыпаться по полу горстью брошенных рисовых зёрен. — Вот же срань, — тявкнул мелкий гадёныш у двери. — Ну вы тут ещё поебитесь. — Скажи Наталье, чтобы подготовила ониксовый зал. Мы выпьем чаю. Сегмент цыкнул, приложил ключ-карту к замку и выскользнул прочь с видом подростка, заставшего родителей в объятиях друг друга. — Очаровательный замятыш, — усмехнулся Панталоне. Его губы прижались к пылающему виску, ладонь накрыла холодное горло. — Его давно следовало бы разобрать на запчасти, — отозвался Дотторе, не открывая глаз. — Пока не отмоешься, я не стану тебя целовать. Я в принципе, подумаю о том, стоит ли это делать, — объявил Панталоне негромко и отстранившись, заглянул в залитое кровью лицо. — Кто бы сомневался.

***

Сизый дымок поднимался к бесконечному синему бархату неба. Панталоне стукнул пальцем по мундштуку, сбрасывая пепел с тлеющей сигареты. Холодно. Здесь всегда чертовски холодно, и пожалуй, это единственное, с чем он не сумел примириться за долгие годы жизни в Снежной. Щёки и виски щипало жгучим морозом, пробирало до самых костей.

Панталоне ждал его.

Тихий шелест пера по бумаге. Листок за листом, из стопки в стопку. Глаза мозолил незамысловатый простой конверт, лежащий около курильницы с благовониями. Дотторе отбыл в Нод-Край. Ничерта не сказал, проститься не зашёл. Панталоне узнал об этом случайно за бранчем. Пульчанелла вскользь обмолвился. В горле стоял комок. Он не любил прощаний, но обычно предупреждал о командировках. А сейчас? Жалкий клочок бумаги и всё? Пальцы сдавили костяную рукоятку ножа для писем. Поджав губы, Цинтан притянул к себе серый прямоугольник и вскрыл. «Дорогой Цинтан, хочу сообщить, что работа над лунным светочем продвигается согласно плану. Последующие полевые работы никак не смогут обойтись без моего личного присутствия. Спешу обрадовать: в успехе текущего эксперимента я уверен на восемьдесят семь процентов. Лучший показатель за последние года! К моему глубокому сожалению, дальнейшие исследования требуют некоторых жертв, но ты меня знаешь: всё для чистоты эксперимента. Одной из недопустимых переменных является наша с тобой романтическая связь, а потому её придётся разорвать. Мне жаль. Не принимай близко к сердцу. В следующий раз мы встретимся в новом мире. P. S. Надеюсь на твоё благоразумие. С любовью Z» Подушечки пальцев похолодели, Панталоне тяжело вздохнул и стиснул зубы. Пламя свечи заплясало на уголке бумаги, сантиметр за сантиметр разъедая и поглощая нелепую, чересчур официальную галиматью, написанную острым кривым почерком. Пепел сыпался на серебряный поднос и таял в горячем воске. Сердце в груди клокотало, ускоряло ход. Что? Осознание пришло не сразу. Постепенно. Это должно быть шутка. Дотторе, каким бы ублюдком он ни был, не мог так поступить. Не с Панталоне. — Милосдарь? — голос секретаря вывел из вязкого коматоза. — Прикажи подать сани, — холодно бросил Панталоне и поднялся. — Сейчас. Мертвецкая стужа за окном к поездкам не располагала. Чёртов ублюдок. Ржание лошадей, топот копыт, немой бессильный гнев, не находящая выхода, сигарета за сигаретой — поездка в горы. Метель. Чем дальше, тем хуже. — Жди здесь, — бросил Панталоне извозчику и оглядев контрольно-пропускной пункт, двинулся в пасть мрачного злодейского логова из стекла и железа. Редкие люди Дотторе лениво шатались по коридорам, отвешивали краткие вежливые поклоны. Панталоне вошёл в кабину лифта и зажал кнопку минус первого. Быстрые нервные шаги отдавались гулким эхом. Зона досмотра — минус второй — биометрия минус третьего. Массивные двери разъехались с тихим шелестом. Тишина. Привычный больничный запах, ровный свет ламп, пустота. Святая святых безумного гения осквернена безобразным порядком. Сердце пропустило удар. «Не вернётся,» — скалясь блестящим хромом, нашёптывало помещение. Панталоне сдавил набалдашник трости, когда вдруг услышал тихую возню где-то в глубине лаборатории. — Зандик, — шёпот слетел с губ быстрее мыслей. Мужчина сорвался на быстрый шаг, заворот, ещё один, лазурь волос резанула по глазам. — Блять! Растрёпанный мальчишка испуганным воробьём выпучил глаза, растопырил руки, перекрывая возможность подойти к угрожающей громаде информационного массива. — Замятыш? — Панталоне приподнял бровь, рассматривая сегмент Дотторе. Совсем юный, всклочённый, абсолютно бестолковый, судя по словам оригинала и живой-то лишь потому, что однажды Панталоне назвал его «потешным». — Кто тут ещё замятыш! Сраный павлин. Кто так пугает? — раздражённо зашипел сегмент, прищурился и окинул глазами пространство за спиной Панталоне. — Что ты здесь делаешь? — Жду пришествия. План Б. Слышишь, откуда у тебя этот доступ? — Тише-тише, не стоит ругаться. Если станешь вести себя дурно, я непременно пожалуюсь твоему «отцу», — растянув губы в улыбке, пропел Цинтан и смягчил голос. — Хочешь сказать, тебя оставили здесь совершенно одного? Сегмент сморщил нос, цыкнул, увёл глаза в пол. — Что за «план Б»? Клон молчал, елозил пальцами по брюкам, поглядывал в сторону дельца волчонком. — О, нет. Не подумай. Я спрашиваю только потому, что не хочу оставлять ребёнка в небезопасной обстановке. Ты должен постоянно находиться здесь или… — Панталоне поймал алый взгляд и склонил голову. — Хочешь чаю? Много ли нужно хорошему лжецу, чтобы разговорить ребёнка? Пусть и гениального, пусть вполне разумного, но всё же: нет. Сегмент оказался падким на сладкое похлеще оригинала и продал его гораздо дешевле, чем следовало бы. Стоит ли говорить, что узнав детали грандиозного замысла любовника, Панталоне был в бешенстве? Этот идиот решил сделать ставку на зеро: всё или ничего. Какой была задача сегмента? Нажать на кнопку. Уничтожить всё разом в случае неудачи. Унести с собой в могилу все наработки, все исследования, результаты экспериментов. Лжец. Пятьдесят на пятьдесят — вот какой на самом деле была уверенность Дотторе. Ещё пара затяжек. Горло стало прижигать. Панталоне оглянулся через плечо. Зал был готов к чаепитию. Делец выкорчевал сигарету из мундштука, ткнул её в пепельницу на, припорошённом снегом, столике и скользнул в тепло. Бросив взгляд на коптящую курильницу, Лоне улыбнулся и прошёл к столу, сидя за которым сегмент возился с головоломкой. В его руках оборот за оборотом вертелись три пластины кубика. Пыткий юный мозг, как выяснилось в минувшие месяцы, было крайне сложно занять чем-то надолго. Младшенький пусть с виду был очаровательным и вполне полезным, по итогу оказался настоящей занозой в заднице. Панталоне пришлось изгаляться, чтобы удержать это недоразумение от лишних разрушений. Даже самыми гнусными методами. Прежде, чем отдать клону кубик, делец поменял местами несколько фрагментов и уже вторые сутки наблюдал за тем, как тот пытался понять: в чём секрет? — Уже можно есть? — поинтересовался замятыш, оторвавшись от кубика. — Мы дождёмся Зи, и тогда будет можно, — терпеливо улыбнулся Панталоне. Клон фыркнул, шмыгнул носом и поёрзал на стуле, косясь на пирожные в центре стола. — Будь терпеливее. Его следовало бы наградить. Пусть даже пирожным. Не сейчас. Это может дурно сказаться на воспитании. Тихий звук трения камня о камень оповестил о вскрытии потайного хода за камином. Панталоне повернул голову. Дотторе выплыл из мрака, сморщил лицо и дёрнул уголком рта. — Какая вонь, — констатировал он, покосившись на благовония и вернул покосившийся подсвечник в его первоначальное положение. Камин встал на место. — Твоя любимая шелковица и пионы, лао-гун, — отзеркалил Панталоне и уложил голову на мостик из ладоней, наблюдая за тем, как Зандик вальяжно двигался к столу. Он остановился в паре шагов и скептично оглядел клона, сидящего аккурат напротив Панталоне. Дотторе прищурился. — Пересядь, — велел он прохладно. — Обосравшимся слова не давали, — буднично-скептично хмыкнул сегмент, не отрываясь от своей игрушки. Цинтан аж брови приподнял и скользнул на заострившееся по-звериному лицо оригинала. — Что ты сказал? Повтори-ка, будь добр, — Панталоне подметил, как Дотторе сдавил десертную вилку в ладони и расплылся в оскале. — Я-то со своими задачами справился. Мне мозгов хватило, так что… — Ах ты, мелкий выблядок, — разъярённое шипение слетело с губ мужчины, он раздул ноздри, сморщил нос и вздёрнул верхнюю губу. — Я же тебя — ха-ха — раздавлю, как червя. — А! Младшенький резко отпрянул, уходя от удара вилки в лицо. Он подскочил и спешно обогнул стол, встав Панталоне за спину. — Псина бешеная! — выплюнул замятыш, вцепился в шёлк чёрной туники на плече дельца. — А что это мы, такие смелые, сразу прячемся? Поди-ка сюда. Давай-давай, — Дотторе прищурился. Обстановка вмиг сделалась некомфортной и накалённой. Цинтан устало вздохнул, прихватил дужку очков, снял их и помассировал переносицу. — Теперь вы раздражаете меня оба. — Он первый начал, — синхронный ребяческий ответ, на который Лоне цокнул языком. — Просто учтите: этот паркет стоил невероятного количество моры. Если хотите поубивать друг друга, делайте это в другом месте. И уж явно в другое время. Душегубству не место на чаепитиях. Дотторе побуравили друг друга глазами с полминуты, после чего младшенький подтащил свободный стул к безопасной зоне — близ Панталоне. Оригинал звонко швырнул вилку на гладкую поверхность стола, сел на нагретое место и вцепился в лицо Панталоне взглядом: — Ну, рассказывай, — обронил он, прихватил чайник и разлил чай. — Что именно? — О? Всё, разумеется. Что здесь у вас происходило, пока я был немного занят. — Хочешь в подробностях услышать историю того, как я вытащил тебя из дерьма, полагаю? — въедливо поинтересовался Панталоне, на что услышал неопределённый хмык. — Спешу напомнить, что тебя никто не просил этого делать, более того… — начал было Зандик, но осёкся на полуслове и хмыкнул. — Ты получил моё письмо? — В котором ты трусливо бросаешь меня, не удосужившись поговорить лично? Да. — Чего? — замятыш встрепенулся, словно ребёнок, чьи родители ни с того, ни с сего заговорили о разводе. — Цыц, — Панталоне пододвинул к нему блюдо с пирожными и забарабанил пальцами по столу. — Да брось. Если бы результат эксперимента сложился, как надо, то всё вернулось бы на круги своя. — О, это так ты заботился о моих чувствах? Очаровательно. Дотторе замолчал. Уголки его губ нервно дёрнулись, глаза ткнулись куда-то вниз угол зала. Панталоне смотрел в резкий профиль и как всегда не мог понять, что происходит в голове этого человека. — Мы, собственно, пребывали в долгом неведении. Когда малыш рассказал о том, что знал, я понял, что ты решил поставить на кон всё, — первым заговорил Панталоне, уложил ногу на ногу, прихватил пиалу с чаем и сделал глоток. — Учитывая, с каким размахом ты любишь исполнять, я понял, к чему всё идёт. Оставалось только ждать развития событий. Когда Арлекино донесла о твоих проказах её величеству, я понял, насколько всё серьёзно и в общей суматохе тихонько вывез из твоего основного обиталища всё, что смог до опечатки лаборатории. И в ходе этих весёлых скачек и попытках найти выход, я вспомнил о твоём заброшенном «Фениксе». Вспомнил наш давнишний разговор об утилизации. Тогда ты был как-то слишком уклончив, а я не стал углубляться в подробности. Сложив дважды два, я пришёл к выводу о том, что эти твои сегменты не были уничтожены. — Технически, это не является сегментом. Это искусственно-выращенные болванки, дорогой, — деловито заявил Дотторе. — Никаких кукол, никаких ядер — только первозданная живая матушка-биология. Нельзя считать сегментом то, что не имеет личности и по сути своей является пустой оболочкой. Сосуд для сознания. Это очень сложная технология, завязанная на механике и перенаправлении артерий земли, так что… — Это неважно, — оборвал Панталоне. — Пускай, будет «сосуд». Главное — мне пришлось изрядно повозиться, чтобы найти эту твою заначку. Не без помощи младшенького и Зохре, разумеется, — скосив глаза в сторону сегмента, делец улыбнулся, обнаружив полу-пустое блюдо. — Мы доставили их сюда, после чего замятыш проявил невероятное упорство, чтобы разобраться с настройкой оборудования. К слову, я знал, что в глубине души ты сентиментален, но лаборатория, говорящая голосом твоей мёртвой напарницы… Какая прелесть. — Всего лишь ранний эксперимент и баловство. Я что, слышу ревность, Цинтан? — оскалившись, прищурился мужчина, на что Панталоне кратко приподнял бровь. — Много чести, — озеркалил он с улыбкой. — Когда младшенький закончил, нам оставалось дождаться, когда противостояние окончится и надеяться на то, что всё сработает, как ему полагается. — Чёрт, ты настолько не верил в меня? — дёрнул носом Дотторе, протянул руку и умыкнул блюдо со сладким у сегмента из-под носа. — Я — делец, а не игрок, баобэй. И мне очень хотелось бы «верить» в успех предприятия, но фактическая статистика говорила о том, что Сошедший в своих странствиях так или иначе справлялся с катаклизмами, пропорциональными тому, что намеревался учинить ты шесть и более раз. Так что знаешь, мне хотелось подстраховаться. В крайнем случае, тебе грозила всего-навсего смерть, а я лишился бы огромных вложений, — Панталоне улыбнулся чуть шире, Дотторе же прищурился, цокнул языком и закатил глаза. Злится? О, пускай злится. Ему оно положено. — Ну, разумеется, — протянул он. — Что ж, судя по тому, что ты здесь, всё сложилось наилучшим образом. — И что же дальше, уважаемый делец? — поинтересовался Дотторе. — Каков план? — Учитывая то, что отныне ты вне закона, у нас не слишком много вариантов. Ты вернёшься к экспериментам и исследованиям, я представлю ко двору замятыша, мы постараемся вернуть титул «Дотторе» хотя бы ему. Придётся убедить Пьеро в том, что наш малыш не представляет опасности и будет полезен. Когда это произойдёт я вновь смогу выделять бюджеты для твоих безумств, — Панталоне тихо хмыкнул. — А ты сможешь разрабатывать проекты, необходимые мне и её величеству, использовать на их реализацию тридцать процентов средств, пуская остальное на свои игрушки. Ничего нового. Всё будет так, как было раньше, за исключением некоторых не вполне удобных мелочей. — Хочешь запереть меня в своём подвале, как чёртов маньяк? Очаровательно. Знаешь, дорогой, всё давно к тому и шло, — язвительно подметил Зандик и взялся за сладкое. — Не сгущай краски. Обычно тебя из любого подвала, наполненного переливающимися огоньками, не вытащить. К тому же, тебе не привыкать делать грязную работу чужими руками, — делец сделал новый глоток чаю, наблюдая тем, как Дотторе задумчиво терзал бисквит непривычно прямыми, не опиленными зубами. — Что ж, звучит, как выгодная сделка, — спустя минуту, констатировал Зандик. — Вот и славно. Пока я буду заниматься фальсификацией и искажением фактов, ты как раз сможешь закончить Евдокию. — Ты когда-нибудь слезешь с меня с этой дрянью? — Когда ты её закончишь — разумеется. — Панталоне, там работы на пару дней. Я мог бы закончить с этой твоей примитивной экосистемой в любой момент, как только мне бы захотелось. — О, тогда тебе следует либо «захотеть», либо наконец пустить в ход эти свои сказочные «пару дней» и завершить работу. Как только Дуня станет появляться в домах снежновчан, доходы банка Северного Королевства взлетят до небес. К тому же, сбор информации и контроль за населением сделается гораздо более простым занятием. Блестящая звёздочка на погоны нашего нового Иль Дотторе, — повернувшись к юному сегменту, жующему печенье, Панталоне погладит его по голове и улыбнулся. Мальчишка выбрал стратегию: не отсвечивать и поступил абсолютно правильно. — А я плохой, — философски ухмыльнулся Дотторе и всплеснул руками. — О, я всего лишь исполняю волю её величества, — отозвался Панталоне. — О, да, милый. Как же иначе? Пепел падал на тонкий фарфор. Тонкие струи дыма поднимались к потолку, палочки в курильнице почти истлели. Ониксовый зал погрузился в странную, неясную тишину, нарушаемую лишь тихим ходом часов.

***

Его покои всегда чересчур. В любой резиденции, квартире или — как водится у местных — в любой «даче». Панталоне нравилось окружать себя красивыми, неприлично дорогими вещами: шёлк, мех, драгоценные металлы, фарфор — всё, что он не мог иметь в года чёрной бедности. Со стороны — вульгарно и заносчиво, но Дотторе всегда казалось, что это в большей степени печально. Попытка заткнуть дыру внутри, дотянуться до звезды, укусить луну. Как в той старой байке о мальчишке, воспарившем к солнцу, что поплавило воск его крыльев.

Чем выше летаешь, тем больнее падать, правда?

Он — высокий и тонкий, будто струна скрипки. Сухой, холодный, изворотливый и скользкий. Он прячется за лисьими улыбками, мягкими интонациями и выгрызает выгоду оскаленной пастью. Делец, заключающий сделки каждую секунду своей жизни с кем бы то ни было: архонты, парламентёры, страны, свой-чужой народ, он сам. Цинтан, давно отрекшийся от своего бога и племени. Всегда, даже сейчас: сгорбленный над очередной порцией макулатуры, шуршащий пером, сосредоточенный. Панталоне, облачённый шёлком серого чжун-и, в волосах — серебристая шпилька. — Неужели ты вовсе не скучал по мне? — отстранившись от косяка, Дотторе медленно приблизился к письменному столу и упёр ладони в его гладкую поверхность. — Не переживал? Не думал о том, как станешь жить в гордом одиночестве? — О? — перо дрогнуло в пальцах. Зандик поймал уставший золотистый взгляд поверх очков-половинок и прищурился. — Не ожидал услышать таких вопросов от гнусного предателя. — До конца жизни будешь мне припоминать это проклятое письмо? — хмыкнул Дотторе и присел на край стола. — То был стратегический ход, и дался он мне очень тяжело. — «Стратегический ход»? — раздражённо хмыкнул Панталоне, вздёрнул запястьями, выпрямился. Его нос очаровательно сморщился, брови сошлись у переносицы. — Только не говори, что думал о моей безопасности и не хотел делать больно. Это пошло даже для тебя, — тигриное залегло где-то на дне узких глаз. Дотторе поджал губы и цыкнул. — Пошло? По твоему мнению, мне следовало бы втянуть тебя во всё то дерьмо, посвятить в детали, сделать соучастником? — Да, — зло выплюнул Панталоне. — В этом заключается суть партнёрства, чёрт тебя дери! Когда один идёт на риск — другой прикрывает спину, и я сделал бы это для тебя, если бы ты не повёл себя, как паршивый, трусливый, заносчивый ку… Его всего свело нежностью и ужасом. Дотторе обхватил красивые скулы ладонями и поцеловал. Почувствовал жёсткие пальцы, впившиеся в плечи, попытку отпихнуть. Он тосковал. Он ужасно соскучился по своему Цинтану. Со всеми его омерзительными сладкими запахами, ухмылками, взглядами-бритвами. — Ублюдок, — прерывистый шёпот в губы, глухой хлопок опрокинутой вазы с пионами о стол: Дотторе снёс её локтем. Горло сдавило, воздух с трудом втекал в гортань. Панталоне схватил за шею и остервенело сжимал на ней пятерню. — Ещё раз, слышишь меня, Зи? Ещё хотя бы раз ты попытаешься меня наебать, я достану тебя с того света во второй раз и… Дотторе заткнул ядовитый рот новым поцелуем, прихватил за шею сзади, ощутил сильный укус, отстранился и прижался ко лбу лбом. Панталоне вцепился в рубашку под горлом. — Спасибо, Цинтан, — тихо выдохнул Зандик в приоткрытый рот, закрыл глаза и потёрся о нос носом. — Если мы идём вместе, значит — вместе в любое пекло, заруби это себе на носу. — И после этого я «сентиментальный»? , — Дотторе коснулся губами щеки, спинки носа, виска. — Я люблю тебя, знаешь? — Панталоне зафыркал, но отстраниться не попытался. Он тяжело выдохнул, дёрнул головой, медленно поднялся, обошёл стол и замер напротив. — Идём в постель, я ужасно устал, — ускользнул от ответа. Дотторе притянул мужчину к себе и заключил в объятия. Они замерли. Руки Панталоне окольцевали змеиным хватом — не вывернешься. Он ткнулся лицом в волосы, сдавил в пальцах одежду. — Что ты почувствовал, когда умер? — Действительно хочешь это знать? — У нас всё ещё будет, Зи. — Да. Всё ещё будет.