Капитан, Я должна была это сделать

Дверь в лабораторию распахнулась с таким скрипом, что Ханджи вздрогнула и чуть не опрокинула колбу с уже приготовленным, слабым настоем из остатков цветов. В проёме, запылённые и мрачные, стояли Леви и Эрвин. В руках у капитана — аккуратно свёрнутый в чистую ткань плотный мешок. — Ну? — выдохнула Ханджи, её взгляд метнулся от их лиц к мешку и обратно. Леви вошёл первым, положил свёрток на ближайший стол. — Ничего. Поляна пуста. Ни следов, ни засад, ни обронённых вещей. Трава примятена в одном месте — где она лежала. И всё. — Его голос был ровным, но в нём вибрировала сдержанная ярость от собственного бессилия. Эрвин, закрывая за собой дверь, добавил: — Дежурные обследовали периметр. Ни намёка на подкоп, на проникновение через стену. Чисто. Как будто этот… экспериментатор материализовался из воздуха, установил ловушку и растворился. Или не покидал территорию. — Он снял плащ, на котором осела мелкая пыльца. — Мы собрали всё, что могли. Растения, грунт. И вот это. — Он кивнул на мешок. — Пыльца с тех самых мешочков. Концентрированная. Тот самый запах. Ханджи уже разворачивала ткань. Внутри, в стеклянной пробирке с притёртой пробкой, лежал жёлто-серый, невзрачный порошок. — Идеально сухая, не слиплась… Специально подготовлена, — пробормотала она, поднося пробирку к свету. — Спасибо. Этого… этого должно хватить. Пока что. Она бросила взгляд на Мину. Девушка лежала неподвижно, но губы уже не были синими, а грудь поднималась в ровном, пусть и слабом, ритме. На тумбочке рядом стояла пустая кружка — весь их первый «ключ» был использован. — Ваш букет её стабилизировал, но не разбудил. Это как… поддерживающая терапия. С этим, — она покачала пробиркой, — я смогу сделать что-то более действенное. Но мне нужно время. Часов шесть. Может, больше. Леви посмотрел на Мину, потом на Ханджи. — Делай. Мы не мешаем. — Он повернулся к Эрвину. — Командир, я остаюсь. Эрвин кивнул. В его взгляде читалось понимание. Оставить Мину одну в лаборатории, даже с Ханджи, сейчас было равносильно предательству. — Я пойду разберусь с дежурными и составлю формальный отчёт об «инциденте во время тренировки». У нас, — его голос стал сухим, как осенняя листва, — как вы помните, до возвращения основных сил есть ещё время. Чтобы подготовить историю. Он вышел, оставив в лаборатории тяжёлую, насыщенную тишину, которую нарушали лишь потрескивание горелки под колбами Ханджи и её бормотание над рецептами. Леви отодвинул стул в угол, в тень, откуда ему было видно и Мину, и дверь, и Ханджи за её столами. Он сел, положил руки на колени и замер. Не спал. Не дремал. Он нёс дозор. Самый важный в своей жизни. --- Часы, подвешенные над дверью, пробили полночь, когда Ханджи, с красными от напряжения глазами, подошла к кушетке с маленькой мензуркой в руках. Внутри переливалась густая, янтарно-зелёная жидкость. — Готово. Насколько могла. Основа — экстракт цветов, нейтрализующий компонент яда. Плюс стимулятор на натуральной основе… в надежде, что он не сожжёт остатки её сил. — Она закапала жидкость Мине между губ. — Теперь… ждём. Ждали недолго. Мину начало бить в мелкой, сухой дрожи. Она застонала, повернула голову. Леви встал, сделав шаг вперёд, но Ханджи остановила его жестом. — Это… это хорошо. Нервная система реагирует. Выход из ступора. Дрожь стихла. Веки Мины затрепетали. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, будто вынырнула из-под толщи воды, и открыла глаза. Взгляд был мутным, невидящим, полным животного страха. Он скользнул по потолку, по Ханджи, и нашел Леви. Зацепился. В нём не было осознания — только глубокая, первобытная потребность в точке опоры. — Всё, — прошептала Ханджи, отступая и вытирая лоб. — Кризис миновал. Сознание вернулось. Теперь… теперь нужно спать. Настоящим, нормальным сном. Не под наркотиком, а просто спать. В её состоянии это лучшее лекарство. Леви кивнул. Не спрашивая разрешения, он наклонился, аккуратно подсунул руки под спину и колени Мины. Та не сопротивлялась, лишь слабо обвила его шею рукой, уткнулась лицом в складки его рубашки. Она весила ничего. — Я забираю её, — сказал он Ханджи. — Если что — ты знаешь, где мы. Он понёс её по тёмным коридорам в свою часть замка. Не в ту маленькую комнатку рядом с кабинетом, а прямо к себе, в свою собственную спальню. Здесь было ещё тише. Здесь пахло только кожей, старым деревом и чистотой. Он уложил её на свою широкую, жёсткую койку, снял сапоги, накрыл одеялом. И тогда начались кошмары. Сначала это были просто стоны. Потом — сдавленные всхлипы, слова, вырывающиеся сквозь сон: «Не надо… папа… стена…» Пальцы её вцепились в край одеяла, костяшки побелели. Тело напряглось, будто готовясь к удару. Леви, который собирался сесть в кресло у окна, замер. Он смотрел на её искажённое страданием лицо, на слёзы, просачивающиеся из-под сомкнутых век. Вздохнул. Тихо. Почти неслышно. Он пододвинул к койке тот самый стул, сел. И после минуты недвижного раздумья, медленно, почти нерешительно, протянул руку и накрыл её ледяную, сжатую в кулак ладонь своей. Его прикосновение было твёрдым, тёплым, реальным. И оно подействовало. Мина не проснулась, но её дыхание чуть выровнялось. Кулак понемногу разжался, пальцы инстинктивно обвились вокруг его пальцев, цепко, как ребёнок, хватающийся за единственную опору в падающем мире. Так он и просидел всю ночь. Не шелохнувшись. Не отняв руки. Его спина была прямой, взгляд бодрствующим и острым, устремлённым в темноту за окном, где таился невидимый враг. Но вся его сила, вся его беспощадная воля в эту ночь была сконцентрирована в одном-единственном жесте — в тёплой хватке руки, держащей другую руку, чтобы та не сорвалась в бездну. Кошмары не прекращались. Они накатывали волнами. Иногда она вздрагивала всем телом, и её пальцы впивались в его кожу. Иногда затихала, и тогда он чувствовал, как её пульс бьётся тонкой, частой дрожью у него в ладони. Он ничего не говорил. Не пытался разбудить. Он просто был там. Якорь. Воплощённое «я здесь». Под утро, когда за окном посветлело и птицы начали свою первую, сонную перекличку, кошмары отступили. Лицо Мины разгладилось, дыхание стало глубоким и ровным, по-настоящему спящим. Её хватка ослабла, но она всё ещё держала его руку. Леви осторожно высвободил пальцы. Его собственная рука затекла, на коже остались красные следы от её ногтей. Он размял кисть, встал, беззвучно подошёл к окну. Первый луч солнца упал на стену замка, отмеривая начало нового дня. До возвращения отрядов оставались считанные часы. До экспедиции — несколько дней. Он обернулся, взглянул на спящую девушку. Она была жива. Они нашли временный ключ. Но враг оставался тенью. А каждая такая ночь, каждая такая битва за чью-то жизнь, отнимала что-то и у него. Не силы. Что-то другое. Что-то, что он давно считал похороненным и ненужным. Он поправил одеяло на её плече, движением почти неуловимым. Потом вышел в соседнюю комнату, чтобы умыться, сменить рубашку и приготовить тот самый отвратительный, горький чай Ханджи. Потому что их война ещё не закончилась. Она только перешла в новую фазу — фазу ожидания, подготовки и ночных дозоров у постели солдата, который стал живым полем боя.