Гранатовый рассвет

[ Вечный цикл № 33 550 337… ] [ Загрузка приостановлена ] [ Загрузка невозможна. Сбой системы ] [ За… ] [ СИСТЕМНАЯ ОШИБКА ] [ … ] [ Эскперимент «Амфореус» завершён ] Его сердце полыхает огнем, сжигает тело и душу изнутри, бушует так сильно, так ярко, испепеляя собой всё вокруг. И его самого, и мир, и числа-единицы-нули, и то самое «черное течение», оказавшееся лишь сбоем в виртуальном мире, ошибкой, непрогруженной программой, и весь Амфореус. Наверное, это конец. Эра Воскресающей земли никогда не наступит. Всё было ложью, и он — Каослана — сдаётся, сделав всё, что мог. Его тело растворяется пеплом где-то в небытие, сгорает пламенем разрушения, и он выдыхает в последний раз, испепеляясь. Закрывает глаза. Теперь ты — спаситель, Келус. Я верю в тебя. Спаси Амфореус. Сделай то, чего не смог сделать я. Каослана закрывает глаза.

***

Времени не существует; он понятия не имеет, сколько часов, дней, лет прошло — сколько Вечных циклов осталось позади, и успел ли Безымянный разрушить Ликурга и Скипетр за одну попытку. Фаенон не сомневается в его силе — наверняка без победы Келус не остановился бы в этой погоне. Как и он сам. Вообще-то, он даже не надеялся, что выживет. Только Фаенон чувствует боль, агонию в сердце, горящее пламя в его венах, растекающееся по всему телу, чувствует привкус пепла на языке и золотые слёзы. Почему ему так больно? Танатос не пожелала забрать его с собой? Нанук не пожелал терять своё творение? Перед глазами мерцают вспышки-воспоминания. Тридцать три миллиона циклов, в двенадцать раз больше убийств его рукой и в двенадцать раз больше поглощенных Ядер пламени. Элизия Эйдес, пшеничные поля, Кирена, качающаяся на качелях под раскидистым деревом. Деревня в огне. Роща муз, профессор Анакса, и его друзья-студенты Кастория и Гиацина. Мечник в чёрном — Похититель пламени. Он сам. Каструм Кремнос и единственный наследник трона — Мидеймос. Десятый грудной позвонок и треснутый меч в нём. Охема, яркий свет Кефала, Аглая и её золотые нити, горячие ванны, Хартонус, гуляющие по улицам веселые жители, воровка-Цифер и хитрый Бартолос. Жрицы Янусополиса. Кукла в его руках. Золотая кровь. Они все мертвы. Фаенон убивал их каждый раз, в каждом цикле, и в конце оставался один. Тридцать три миллиона раз. Все распрощаются с тобой, и только ты увидишь чудо. Лишь одному суждено дожить до конца и увидеть воскрешение земли. Только вот он, Фаенон — Каослана — отдал всё, отдал свою жизнь, чтобы это воскрешение земли наконец претворилось в жизнь. Настоящая Эра Нова. Он отдал всё, он испепелил самого себя, так почему ему так больно? Почему он всё ещё способен чувствовать что-то, если он мёртв? Это… расплата за всё, что он сделал? Да, наверняка именно так. Он заслужил, правда. Фаенон не сомневается в том, что достоин худшего, не жалеет себя, не жалеет, что чувствует эту обжигающую боль, если циклы наконец закончились. Он слышит чей-то крик. Глаза, наконец, фокусируются, и Фаенон бегло оглядывается: вокруг него разрушенный Вихрь Сотворения, вдалеке стоит Спаситель-Келус, рядом с ним Дань Хэн, почему-то с рогами и хвостом, и незнакомая ранее девушка с розовыми волосами. И… — Мидей… — шепчет он, едва справляясь с собственным охрипшим голосом. О чём они разговаривают — Фаенон не слышит. Его руки окроплены золотой кровью, ноги не чувствуют земли, и он понимает, что в воздухе его держат крылья. Что-то яркой вспышкой взрывается за его спиной, и Фаенон, всё ещё не веря, что находится в реальности, оборачивается. Голова раскалывается от боли, но он терпит, хмурится, вглядываясь в яркие огни. Один за другим появляются златиусы: живые, здоровые, точно такие же, какими были в каждом цикле. — …да, мадам Герта, они здесь! — слышит из-за спины голос Келуса. Неужели?.. — О. Фаенон, спускайся! Эоны, я уже думал, больше не увижу тебя. Если быть честным с самим собой — он абсолютно и точно уверен, что этого не может быть в реальности. Наверное, Фаенон просто спит и мечтает; или оказался снова в конце Вечного цикла, и вот сейчас от его меча златиусы вновь падут, а он поглотит их Ядра. Последнее, что он замечает, прежде чем рухнуть без сознания — распахнутый, испуганный взгляд золотистых глаз Мидея.

***

Мидей никогда не видел ничего подобного. Ему сначала кажется, что он увидел самого Кефала; только спустя долгие секунды, осознав себя живым и целым, оглядевшись, услышав голос Келуса, понимает — это Фаенон. Летает, как самый настоящий бог, распахнув огромные рваные крылья; за головой высится нимб в виде ядра Кефала, руки и всё его тело окроплено кровью, а в глазах вместо небесной голубизны — яркое золото. Однако это всё ещё Фаенон. Живой. Мидей помнит, как погиб сам; а после — всепоглощающая темнота. Река душ, из которой не было ему больше выхода, море цветов, грустно улыбающаяся Кастория и терпкая вера в сердце: что он сможет. Закончит начатое и доведет дело до конца. Он верил в Фаенона. Вот Келус зовет его по имени, вот его зрачки, светясь, оглядывают всех златиусов, а руки дрожат. Вот он сталкивается взглядом с Мидеем, и секунду спустя эти золотые глаза закатываются, а крылья больше не держат его в воздухе, растворяясь и исчезая. За мгновение он обращается в свою привычную форму и рушится Икаром на землю, и Мидей, не раздумывая, бежит навстречу. Он успевает в последнюю секунду, ловит бессознательного Фаенона, прежде чем он ударится, и сам падает на колени. К ним поспешно подбегают Первопроходцы, и пока Дань Хэн и Март помогают остальным златиусам, Келус садится рядом. — Что произошло? — хмурится Мидей, спрашивая у, наверное, единственного человека здесь, который может ответить на все вопросы. Келус прикладывает пальцы к груди и шее Фаенона, проверяя дыхание и пульс; живой, просто отключился. — Невероятно… — Эй. Объясни. Безымянный тушуется и неловко улыбается. — Ээ… Ну, это долгая история, главное, что вы все живы! — Всё закончилось, — говорит Март, глядя на бессознательного Фаенона. — Мы расскажем вам всем позже! Не переживай, он будет в порядке. Мидей ни черта не понимает, он злится, что никто не может объяснить, что произошло, он злится, потому что волнуется, но ничего не может сделать. По крайней мере, Фаенон жив. Как и все они. Следующие несколько дней проходят, как в тумане. Келус, Март и Дань Хэн объясняют златиусам, что Эра Воскресающей земли, которую они так ждали, наконец наступила, и больше не будет никаких циклов, перерождений и чего-там-ещё. Ликург мертв, скипетр — какой скипетр, Мидей не особо вслушивался — уничтожен, и Амфореус, наконец, спасен. Аглая вновь принимает на себя обязанности лидера Охемы и вместе с Трибби, Трианной и Тринонной восстанавливает город. Анакса, этот чудаковатый ученый, возвращается в Рощу муз, а Гиацина остается, чтобы наблюдать за Фаеноном. Он… всё ещё спит. Мидей, оставшись без напарника, в одиночку осматривает окрестности Охемы и соседние полисы, избавляясь от остатков монстров черного течения. Проклятий и пророчеств больше нет. Титанов больше нет. Ядер пламени больше нет. Мидеймос больше не бессмертен — это ему очень настойчиво объясняют Келус и Кирена, боясь отпускать одного на разведку; однако Мидей уверен в своих силах, и он всё ещё самый сильный воин. — Постарайся не умирать, только возродившись, я тебя очень прошу, — молит Келус. — Ты больше не сможешь так легко разбрасываться своей жизнью. Всё твое тело теперь слабое место. Ему вторит Аглая, и Мидей, раздраженно фыркая, заверяет, что понял. Он срубает голову очередному отпрыску Титана, мыслями погруженный в суматоху последних дней. Прошла неделя, как мир восстановился, как Безымянный со своими друзьями и Киреной — той подругой детства Фаенона — вернули жизнь Амфореусу. Победили. Прошла неделя. Фаенон не просыпался. Келус рассказал, что он пережил тридцать три с лишним миллиона циклов, рассказал, что в конце концов он слился с этим Лордом Опустошителем Сталесклепом — кем бы он ни был — и буквально сгорел в огне. Чудо, что он выжил и восстановился в ту же форму, в которой был жив в последний раз, в последнем цикле. В его голове царил хаос. Мидей тяжело выдыхает, стирая пот со лба, и оглядывается в последний раз. Всё чисто. Можно возвращаться. Ему, с нынешними знаниями, было страшно даже представить, как себя чувствует Фаенон. Если он помнит абсолютно всё, то… Пожалуй, ему очень и очень несладко. Писк в кармане оповещает о новом сообщении: «Ди, Снежок проснулся!» — пишет Трибби. Пора возвращаться. Тревога в груди не унимается. Он должен увидеть его своими глазами как можно скорее.

***

Просыпаться… тяжело. Больно. Свет едва задевает его лицо, ласково грея кожу, всё тело горит так, словно он искупался в лаве, а в горле до ужаса сухо. Он не думал, что доживет до этого момента. Не думал, что вообще выживет. В первые несколько секунд, пока мозг не успевает обработать всю бесчисленную информацию о тридцати трех миллионах циклах и всех последующих событиях, Фаенону кажется, что он просто тяжело просыпается после очередной миссии против Черного течения. Возможно, он ранен, поэтому ему так плохо. Потом… он вспоминает. Глаза распахиваются, сверкая золотым, а потом вновь охладевая до голубых льдов. Тускнеют, безжизненные, и Фаенон оглядывается, подтягивается на локтях, пытаясь встать. Вокруг — все тот же знакомый пейзаж, его комната в Охеме, его кровать, прикрытые створки балкона, свет из окон, мягко стекающий по помещению. Его же руки, и никакой треснутой белой кожи. И никакой золотой крови. Не проходит и пары минут, пока он собирается с мыслями, и как только в его мозгу появляется логическая цепочка — я не должен быть здесь — я умер — неужели новый цикл? — как дверь в его комнату распахивается, и к нему осторожными шагами заходят Трибби и Гиацина, тихо перешептываясь. Мгновение — и его глаза вновь горят золотом, а Фаенон пугается. Он всё ещё помнит крик Гиацины. — Снежок! Ты проснулся! — восклицает Трибби и бросается к нему в объятия. Фаенон застывает в ступоре, боясь даже шевельнуться. Он же… Убил их. Всех. — Осторожнее, леди Трибби! — Гиацина, однако, мягко улыбается, оставляя на тумбочке рядом поднос с водой и фруктами, и тоже садится рядом. — Как ты себя чувствуешь? Что помнишь? Фаенон осторожно отстраняется, слегка морщась от боли, и Трибби извиняется за свой порыв — «тебе больно, Снежок?» — и он только качает головой, желая исчезнуть прямо сейчас, лишь бы не навредить им снова. — Я… Что произошло? Гиацина внимательно разглядывает его, тянется рукой ко лбу, чтобы проверить температуру, и Фаенон едва сдерживает себя, чтобы не отшатнуться. В глаза он ей не смотрит. — Гости из-за неба спасли Амфореус, Лорд Фаенон. И ты тоже. Она кратко объясняет ему всё то же, что рассказывал златиусам Келус, а Фаенон молча слушает. Вот как. Трибби под шумок что-то строчит в своём телефоне, а потом дает Фаенону стакан воды, и он даже послушно его выпивает — жажда и правда мучает, и ему даже становится гораздо легче; но лишь телу. Разум и душа его поглощены виной и одновременно облегчением. Всё закончилось. Партнер, Келус, справился. Фаенон больше не Спаситель — и никакой Погони за пламенем больше нет. Тогда… Почему он здесь? Почему он жив, если в его жизни больше нет цели? Он создан для разрушения, он помнит, как взглянул в безразличное лицо Нанука, как горел, разрываясь на части. Он всё ещё чувствует этот огонь разрушения внутри себя, во всём теле. Фаенон из Элизии Эйдес больше не нужен этому миру. Он сделал всё, что мог, добился своей цели, так почему он ещё дышит, почему ещё может смотреть на своих друзей, как будто не убивал их миллионы раз, почему помнит каждую из прошлых жизней? Гиацина странно смотрит на него, когда рассказ заканчивается и начинаются вновь вопросы о его состоянии. Фаенон молчит. Фаенон смотрит на свои руки, сложенные на коленях. «Я в порядке» — говорит он, но Гиацина не верит. «Нет, ничего не болит» — говорит он, и Трибби грустно вздыхает. «Пожалуйста, оставьте меня одного» — думает он, и в комнату едва ли не с ноги залетает Мидеймос, а за ним — Келус и остальные златиусы. — Ты хоть знаешь, как напугал меня! — кричит Безымянный и тоже кидается с объятиями, совсем как Трибби часом ранее. — Фаенон, я так рад, что ты жив! Он едва не падает обратно на кровать от силы, с которой Келус сжимает его, и распахнутыми глазами оглядывает вошедших. — Вы в порядке… — шепчет он. — Ты что, сомневался, Спаситель? — фыркает Мидей, складывая руки на груди, и в его глазах теплится облегчение. Спаситель… Нет. Он больше никакой не Спаситель. Фаенон грустно усмехается. Он послушно терпит сотню расспросов, говорит, что всё в порядке, слушает рассказы этой яркой девушки с именем Март 7 наперебой с Келусом, чувствует теплое присутствие Тринонны и Трианны рядом, держащих его за руки. Аглая мягко улыбается ему и кивает в знак благодарности. Никогда и никто не удостаивался от неё такого жеста — и Фаенон не чувствует, что заслуживает этого. Мидей молчаливо стоит напротив, прислонившись к стене, и наблюдает. Весь хаос заставляет Фаенона вновь почувствовать головную боль, и Гиацина, явно приметившая это и ни капли не поверившая в его ложь — он что, разучился скрывать свои чувства? — выгоняет всех из комнаты. Заставляет его съесть хотя бы часть фруктов и наказывает хорошо поспать. И, наконец, он остается в одиночестве, притворяясь спящим, пока шаги и тихий шепот возле двери не растворяются в коридорах Мраморного дворца. Что ж. Спать Фаенон определенно не хочет. Мысли клубятся в его голове, но сон никак не идёт, а ревущий огонь разрушения кипит в венах, не давая расслабиться. Нельзя здесь оставаться. Он поднимается, едва не падая, и бредет осторожно к балкону, распахивая створки. Небо… темное. Свет Кефала больше не освещает Охему, самого Кефала на своём привычном месте вообще нет, и что-то в этом пейзаже кажется пустым и странным. Столько циклов, столько лет он видел одно и то же. Вместо этого на небе теперь по-настоящему сменяется день и ночь, и Фаенон видит звезды. Город молчалив и спокоен, и он вдыхает воздух полной грудью. Это та Эра Нова, о которой он мечтал очень давно. Фаенон разглядывает последних прохожих, торговцев, закрывающих свои лавки после рабочего дня, слышит их счастливые голоса и негромкие разговоры, видит яркие фонари и чувствует эту праздничную атмосферу — люди празднуют победу. Наверняка Аглая рассказала жителям о произошедшем, и теперь все, наконец, могут насладиться спокойной жизнью без опасности и бесконечной погони. Невероятно. Всё благодаря настоящему Спасителю Амфореуса — Безымянному из-за небес. Теперь Фаенон свободен. — Не верится, правда? Он едва заметно вздрагивает, поворачиваясь — на краю балкона сидит Мидей, разглядывая звезды на небе. — Как… Что ты здесь делаешь, Мидей? — Келус тут рассказал мне одну интересную вещь. В одной из… прошлых жизней, — он хмурится, избегая слова «цикл», — ты сказал, что хотел бы встретить Эру Воскрешающей земли вместе со мной. Ты помнишь? Фаенон отворачивается, горько усмехаясь. — Да… помню. — Хм. Ты помнишь абсолютно всё, да, Спаситель? — Не называй меня так. Я… не Спаситель. Больше нет. Мидей спускается, проходя ближе, и останавливается рядом, едва касаясь плечом. — Не знаю, о чём ты думаешь, но прекращай. У тебя на лице всё написано, и я скажу тебе один-единственный раз, Фаенон: не смей винить себя. Ты сделал всё, что должен, ты смог дождаться помощи и спас Амфореус. Даже если ты так не считаешь. Он правда так не считает. Мидей разделяет с ним это молчание, вглядываясь в засыпающий город. — Ты теперь можешь летать, а? — вспоминает он, когда Фаенон уже не ожидает никаких слов. Мидею кажется, что он совершенно не умеет поддерживать друга и не знает, какие слова подобрать: потому пытается говорить с ним так же, как всегда. — Боишься, что улечу? «Да» — хочет сказать Мидей. — Не смей использовать это в наших соревнованиях. Это будет нечестно. Фаенон тихо смеется. А потом светится вдруг, и за его спиной распахиваются два рваных крыла и яркий нимб, а глаза из тускло-голубых, потерявших свою искру жизни, зажигаются золотом. Мидей ошеломленно моргает. Всё исчезает так же быстро, как появляется, и Фаенон отводит взгляд. — Не думал, что получится. — Сразись со мной. В этой форме. Что? Фаенон возвращает взгляд к Мидею и видит в нём только вызов и упрямую решимость. — Нет. — Струсил? — Нет, Мидей. Ты знаешь, да? Я несу в себе силу Разрушения, а ты больше не бессмертен. Мне очень не хочется убивать тебя снова — потому что, если это случится, ты больше не вернешься. Никогда. — И мы всё ещё равны по силе. Не думай, что так легко победишь меня, Спаситель, — ворчит Мидей, толкая его плечом. Беззлобно совсем. Фаенону не смешно. Ему страшно. Он боится потерять контроль над этой силой. Он боится потерять себя. Боится причинить боль близким. Снова. Он опасен, и знает это — именно поэтому ему не стоит оставаться в Охеме. Только Мидею об этом знать необязательно. — Тогда мы сразимся как раньше, если тебе от этого будет спокойнее. А теперь иди спать. Фаенон кивает, только Мидей не чувствует никакого умиротворения, когда наблюдает, как тот ложится в кровать и замирает с закрытыми глазами. Его звала Аглая — и если бы он мог, остался бы смотреть за беспокойным сном напарника всю ночь. Только он не мог, и сам метался, проверив напоследок уснувшего Фаенона уже глубокой ночью, после встречи с Ткачихой.

***

Небо больше не освещается вечным светом Кефала. Нет даже намека на огромную статую, на плечах которого тяжестью миллионов лет и жизней крепко стоял целый мир. Свет. Солнце — ненастоящее, божественное, искусственное. Как и весь Амфореус — искусственный, созданный лишь для того, чтобы вычислять, бесконечно вычислять, порождая испорченную идею Первого гения. Порождая Лорда Опустошителя, которого сдерживал в своём теле Фаенон. Когда-нибудь Амфореус станет реальным. Настоящим. Есть ли в нём место Фаенону? Каослане? Сможет ли он отпустить прошлое и жить дальше, взглянув, наконец, в глаза всем своим друзьям без сожалений и вины? Без отпечатков их испуганных лиц, без ощущения остывающей золотой крови на его руках, которую невозможно смыть, сколько ни старайся. Сможет ли он найти в себе силы загадать желание для себя, а не исполнять лишь желания других? Где-то там, за этим темным небом, на котором ярко раскинулись звезды, есть сотни, тысячи, миллионы разных планет и галактик. Где-то там, куда ему нет входа; Амфореус, как объяснил ему Келус, ещё не стал полноценной планетой, поэтому никто не может покинуть это место. Он вглядывается в темноту перед собой до боли в глазах. Не может — или не хочет — даже дышать. Кажется, будто сам стал он этой статуей Кефала, и вес всех тридцати трех миллионов циклов пригибает его к земле своей непосильной тяжестью. Фаенон не смог найти себе места за эти несколько дней в Новой эре, как не смог и почувствовать хоть на толику себя частью этого мира, кем-то, кем был раньше. Спасителем. Тем, на кого надеются и в кого верят люди. Тем, кто мог хоть чем-то помочь — теперь он может принести этому миру только разрушение. Опасность. Он не может себе этого позволить. Больше нет. Убегал от разговоров, прятался от златиусов, смотрел из окна на Охему, и молчал. Сил на улыбки не оставалось. Сил на жизнь — тоже. Аглая и Трибби грустно смотрели на него, но не трогали. Кастория писала ему, но Фаенон не отвечал. Мидей… Ах, Мидей. Он избегал всех после того, как Безымянные покинули Амфореус. Все химеры в этом чудесном саду спят. Вся Охема спит. А Фаенон, наверное, сходит с ума — или уже сошёл. «Наверное, я хотел бы… отправиться с Экспрессом в путешествие и исследовать новые миры» Таким было его первое желание для себя. Фаенон шагает в пропасть.

***

Он правда не думает ни о чём ужасном, когда видит фигуру Фаенона у края сада; но тревога всё равно скручивается крепким узлом где-то в груди. Мидей правда просто хотел, наконец, поймать его и поговорить. Но его сердце пропускает удар, а может, и все десять, когда он видит неестественно вдруг расслабившиеся плечи, едва заметную волну дрожи и шаг в пропасть. С края. Не думает, бросаясь за ним, что-то кричит, не слыша самого себя. Всё происходит так быстро, что он ничего не успевает понять: мгновение — и Фаенона больше нет, он рушится в темноту, а Мидей едва не падает следом за ним, напрочь забыв, что больше не бессмертен. Больше не может просто схватить его в полете и защитить собственным телом, да, умерев, но не дав ему разбиться. Что-то — или кто-то — с силой толкает его обратно, пока он по инерции не упал вслед за Фаеноном, и Мидей остается на краю. Вспышка, мгновение, доли секунды, и позади него с грохотом, стоном и недовольным мявком что-то падает. Он оборачивается так резко, что шея хрустит. Не замечает, что все эти моменты не дышит. — Какой ты тяжелый, мальчик-Спаситель… — ворчит Цифер, разминая руки и недовольно хмурясь. Рядом с ней, опустив голову и уперевшись руками в землю, сидит Фаенон. О, титаны. Цифер. Конечно, эта кошка была здесь. Мидей успевает проследить всего две мысли в собственной голове, прежде чем срывается с места. Во-первых, он, блять, невероятно зол. До ужаса зол. Во-вторых — и это самое безумное — Фаенон только что едва не умер. И не просто попал в опасность, а, кажется, шагнул по собственному желанию. Это пугает до ледяной дрожи. Он едва не умер. Они только-только победили Сталесклепа и начали Новую Эру — и Фаенон едва не умер. Семена посеяны, Амфореус стремится к своему существованию как полноценная планета, настоящая часть космоса — а Фаенон мог не дожить до этого момента. Кулак со всей силы врезается в челюсть Фаенона, и он не сопротивляется, не вздрагивает, ни звука не издает. — Ты совсем с ума сошел?! — рычит Мидей, не узнавая собственного голоса. Цифер молчит. Фаенон, черт возьми, тоже молчит. Мидей готов убить его собственными руками. Потом воскресить — и снова убить. — Я спрашиваю, — он хватает его за воротник, приподнимая, но видит только опущенную светлую голову. — С ума сошел? Что ты только что сделал? Фаенон почти не шевелится, замирая, как сломанная кукла. Кажется марионеткой в руках Мидея. А потом медленно, словно обреченный на казнь, поднимает взгляд. Его глаза — расплавленное золото, яркое, горящее даже в темноте. В следующую секунду вся его фигура загорается ярким огнем, ослепляя и Мидея, и Цифер. Что-то в нём меняется, за спиной раскрываются два огромных крыла, и Фаенон яркой звездой стремительно взлетает во тьму бесконечного неба. — Стой! Фаенон! Сад погружается в тишину. Перед глазами Мидея отпечатывается тот золотой взгляд, полный боли, отчаяния, извинения. — …Так он мог летать? Вот глупец, вечно вся тяжелая работа на мне… Ах, Загрей, старый ты чудак, мог бы и помочь! Цифер недовольно отряхивает колени, подбрасывает монетку и вновь исчезает. — Что происходит? Мидей? — обеспокоенно спрашивает Аглая — она тяжело дышит, наверняка бежала. Рядом с ней с недоуменными взглядами останавливаются Кастория и Гиацина. Если бы он сам знал, что происходит. Аглая не дожидается ответа, активирует свои золотые нити и погружается в поиски, а потом качает головой. Через несколько молчаливых минут возвращается Цифер, тяжело дыша. — Не нашла… — Я тоже не вижу его, — вздыхает Аглая. — Мидеймос, Цифера, рассказывайте всё, что вы видели. Кастория осторожно опускает свою ладонь на запястье Мидея в молчаливой поддержке. Он не сопротивляется — Кастория не могла и мечтать, что в Новой эре сможет избавиться от своего проклятия, и теперь проявляет свою тактильность так, как ей всегда хотелось. Но… не все они могут забыть и отпустить тревоги прошлого. Не так быстро и не так просто. Мидей заставляет себя выдохнуть и не сорваться с места в ту же секунду — да и куда бы он пошел сейчас, если ни золотые нити Аглаи, ни скорость Цифер не смогли отследить Фаенона? Ему лишь остается надеяться, что он ещё жив. Он отправится на поиски сразу после разговора. Спустя всего пятнадцать минут, показавшихся Мидею вечностью, в саду собираются абсолютно все златиусы. Цифер снова бежит искать Фаенона, получив, конечно, обещание вознаграждения от Аглаи и Мидея — ему ни монеты не жалко ради этого, а Трибиос открывает врата, вместе с Мидеем и Касторией отправляясь в более отдаленные места Амфореуса. Аглая натягивает нити изо всех сил, но прекрасно знает: в Охеме Фаенона уже нет. Она отправляет сообщение Анаксагору, и спустя пару часов выясняет — в Роще нет никаких следов. Гиацина сходит с ума, не зная, чем занять себя в томительном ожидании, и скрывает слёзы. На рассвете, после изучения всех крупных полисов, не найдя ни следа пропавшего Спасителя, в Охему возвращаются Мидей, Трибиос и Кастория, а чуть позже — Цифер. Новости… неутешительные. Аглая прикрывает глаза, поджимает губы и качает головой. О, титаны, бедный ребенок. Где же ты? — Я продолжу искать, — не терпящим возражений тоном говорит Мидей и разворачивается. — Леди Трибби, окажете услугу в последний раз? Вам всем нужно отдохнуть. Трибби понимающе смотрит на него и грустно улыбается. — Мы тоже будем искать, Ди. Мы найдём его. — В конце концов, небо для Амфореуса всё ещё закрыто… — бормочет Кастория. Верно, думает Мидей. Он точно где-то здесь — вопрос в том, жив ли ещё, или ему придётся возвращаться в Охему с его охладевшим телом на руках? Мидей сжимает руки в кулаки. Фаенон жив. Конечно, он жив. Ещё одну потерю — особенно сейчас, в новой эре, в новом Амфореусе, где нет никаких циклов, нет Ликурга, нет Сталесклепа и скипетра, Мидей не переживет. Он не хочет терять Фаенона. Всё, что угодно, лишь бы он был в порядке. Трибби склоняет голову. Алые волосы едва касаются её плеч. Мидей думает только об одном месте. — Элизия Эйдес. Его дом.

***

Фаенон понятия не имел, куда летит, пока не оказался в месте, которое когда-то было его домом. Пшеничные поля, маленькие деревянные домики, грядки и чучела, пустой пирс и раскидистое дерево с качелей. На мгновение ему кажется, что всё началось с начала. Новый цикл. Он всегда просыпался здесь, в Элизии Эйдес, среди бесконечных полей и уютной тишины. Сколько лет прошло?.. Это место даже выглядит точно так же, как тогда. Казалось, ничего не изменилось: нет сожженной травы, нет голой земли и тлеющих углей домов. Нет черного течения и мёртвых монстров, в которых превратились все жители, его семья и друзья. Небо всё ещё черное и густое. Темнота давит. Он падает на колени, обнимает себя крыльями и дрожащими руками, пытаясь то ли успокоиться, то ли сжаться в комок и исчезнуть. Он хотел умереть. Все еще хочет — возможно, его родная деревня вполне подходящее для этого место. В руке Фаенона материализуется меч. Рассвет — какое романтичное название. Этот самый Рассвет тридцать миллионов раз убивал всех его друзей. Долго вглядывается в лезвие, сжимая в ладони рукоять. Может, последней жертвой Рассвета станет он сам. Он правда, правда устал. Очень. Может, никакая новая эра не наступила и это всё очередной цикл, чтобы заставить его сдаться? Где-то здесь должен появиться Ликург и рассмеяться. Где-то здесь Фаенон — нет, Каослана — должен облачиться в темный плащ и силой забрать Ядра пламени. Но ничего не происходит. Титанов больше нет. Есть… Эоны. Фаенон кричит, бросая меч, зарывается пальцами в волосы и почти вырывает их. Срывается на рыдания, уткнувшись в собственные колени, и его лицо щекочут колосья пшеницы, в которой он так любил дремать. В какой-то момент все звуки вокруг исчезают, словно Фаенон потерял способность слышать. «Я горжусь тобой» Он давится неровным вздохом, распахивая глаза. Поле исчезает, Элизия Эйдес исчезает, и под коленями Фаенона лишь бесконечность космоса. Значит, это правда — очередной цикл? Он просто затерялся в мечтах и поверил, что всё получилось? Что всё наконец-то закончилось? Глупо, глупо, глупо. — Ну же, взгляни ещё раз мне в глаза, дитя. Странный голос продолжает говорить, и звук доносится будто отовсюду сразу: то ли с неба, то ли изнутри его головы. Фаенон жмурится, крепче сжимая собственные волосы. «Струсил, Спаситель?» — голос Мидея всплывает в воспоминаниях. Никогда. Он открывает глаза и задыхается. Боль, ненависть, яркий огонь эмоций вспыхивает в нём так быстро, словно кто-то поджег его изнутри. Его взгляд. Равнодушный и ярко-золотой, как кровь златиусов. Как та самая капля силы, которую он даровал Безымянным. — Нанук, — с отвращением выплевывает Фаенон, поднимаясь с колен. Эон Разрушения молча смотрит на него. Наблюдает. О чем-то думает. Фаенон хочет напасть снова, ранить, убить, что угодно, лишь бы не видеть это лицо. — Я горжусь тобой, дитя, — повторяет Нанук. — Да пошел ты! Меч в ладони, взмах крыльев, ещё немного, и… Всё исчезает, поглощая Фаенона во тьму. Он просыпается от яркого луча солнца и странно-теплого ощущения на своей груди. Если это был сон — что ж, Фаенону жаль, что он оборвался до того, как он смог нанести хотя бы царапину Нануку. — Ау-у? Он щурится, поднимая руку и прикрываясь от солнца, а потом замечает источник этого самого тепла. Большие голубые глаза и слегка высунутый розовый язычок — на нем гордо восседает химера. — И откуда ты здесь, малыш? — голос тихий и хриплый: даже разговаривать не хочется. — Ау-у-у! — поскуливает химера, топчется маленькими лапками по его груди, а потом лижет его щеку. Конечно, ни слова он не понимает. Фаенон едва заметно улыбается, осторожно опуская ладонь на голову химеры. Голубой зверек с небесными глазами довольно урчит и жмурится, подставляясь под ласку. — Ты тоже совсем один, да? Это… грустно. Хочешь, я покажу тебе дорогу в Охему? Там много других химер, ты сможешь найти себе друзей. Друзья… Фаенон виновато вздыхает. Ночью он напугал Мидея, доставил неудобство Цифер, а потом молча и позорно сбежал. Возможно, его сейчас ищут. Возможно, нет. Дурацкая, глупая идея была остаться в Охеме и… пытаться там. Он должен был просто уйти. — Ау! — Ты наверняка голоден. Прости, у меня совсем ничего с собой нет… Химера внимательно смотрит в его глаза, и Фаенон понятия не имеет, о чем сейчас думает это чудесное существо. Нельзя бросать химеру здесь, он ведь, всё-таки, не жестокий человек. Наверное. Если бы не этот голубоглазый теплый комок, Фаенон бы даже не встал. Лежал бы в поле целую вечность, пока не наступил бы его конец. Но… — Ау? Ау-у! У-у-у! Химера прыгает и кружится вокруг, кусает маленькими зубами его руку и будто бы тянет встать и куда-то пойти. Словно говорит: «Давай, большой глупый человек, поднимайся, не будь таким ленивым!» — Ладно-ладно, я понял, — вздыхает Фаенон и поднимается. — Идем, найду тебе еды и покажу путь до Охемы. Элизия Эйдес остается позади, молчаливая и пустая, когда на рассвете Фаенон в компании химеры покидает это место, отправляясь в неизвестность. Что ж, оставить бедное животное здесь нельзя, поэтому сначала он собирается решить эту маленькую проблему, а потом… кто знает. Исполнит это желание в последний раз — ему не сложно ведь, правда? Это не искупит всех твоих грехов, Похититель Пламени. Фаенон бросает тоскливый взгляд на золотистые поля и крыши деревянных домов, а потом медленно вздыхает. Да. Не искупит. — Как тебя зовут, интересно? — бормочет он, вглядываясь в голубовато-серую шерстку химеры. — Жаль, что я не могу понять, что ты говоришь. Химера что-то мяукает и кружится вокруг его ног. Её радость к жизни кажется такой заразительной, и Фаенон вспоминает самого себя в Охеме — когда-то его жизнь и правда была счастливой, наверное. Он был рад помогать людям вокруг себя, дарить им улыбки, ведь если кто-то счастлив — это хорошо, верно? А ещё лучше — если счастливы все. Чем ему теперь заниматься, если всю жизнь он лишь боролся со злом, сражался, исполнял желания других людей, и терпел миллионы лет циклов. Каково его место в этом мире сейчас? Имеет ли он право дышать после всей этой нелегкой судьбы? Он до сих пор помнит, как Келус, Март и Дань Хэн убили его, по-настоящему убили, чтобы освободить и уничтожить Сталесклепа. Смерть тогда казалась спасением. Умиротворением. Он выдержал, дождался помощи, и настоящий Спаситель смог спасти Амфореус — и всю Вселенную — от гибели. Он готов был на такую жертву. А потом он проснулся. Живой, дышащий, в теплой Новой эре, где не было больше никаких ядер пламени и погони за ними. — Может, придумаем тебе новое имя? Как тебе… Облачко? Снежок? Ангел-спаситель? Ты и правда похож на ангела. Химера радостно прыгает. — Хорошо, Ангел, — Фаенон едва заметно улыбается. — Тут недалеко была ещё одна маленькая деревня, туда часто приезжали торговцы из Кремноса и Стиксии… Что-то в груди остро колет, вызывая вновь воспоминания-картинки горящих полей и рек крови. Что, если там будут люди? Что, если его ищут златиусы? О, они наверняка ищут. Фаенон не думает, что за одну ночь вести добрались до таких отдаленных мест на Амфореусе, но решает найти себе маскировку. «Ты совсем с ума сошел?!» Он помнит взгляд Мидея — и давится вдохом. Черт. Его спасла Цифер. Если бы не она, наверное, Фаенон уже… О, черт. — Эй, Ангел, устал? Мы уже близко. Маленькая соседняя деревня оказывается такой же глухой и пустой, и Фаенон замирает в оцепенении. Неужели и здесь никого нет? Это звери черного течения?.. Тяжело смотреть. Фаенон поджимает губы. Он находит возле одного из заброшенных домов чей-то черный плащ и, отряхнув его от пыли и золы, накидывает на свою простую одежду, в которой и выбежал вчерашней ночью в сад. Плащ полностью закрывает его узнаваемую фигуру, а широкий капюшон прячет белые волосы. Вот в кого ты превратился. В монстра. Ты убил их всех и не проронил ни слезинки! Он вздрагивает, но мотает головой. Так он и правда похож на Похитителя пламени, но всё лучше, чем светить своим понурым лицом без улыбки, на выдавливание которой нет никаких сил, и светлыми, потускневшими даже волосами. — Ау-у? Химера грустно скулит, останавливаясь. День медленно подходит к концу. — Голодный? Да, прости, я… Сейчас. Ангела он кормит вяленым мясом, который находит в другом доме в брошенной деревне, и наливает плошку воды из колодца. Пьет и сам, и через силу жует один кусок, потому что химера очень грозно смотрит и на него, надеясь разделить трапезу со своим новым другом. Он сдается быстро — хотя в горло ни куска не лезет, нет никакого аппетита, нет голода и жажды, и нет сил. Так проходит первый день медленного путешествия обратно. Фаенон мог бы полететь, вновь используя свою силу, оставить Ангела совсем рядом с Охемой, а потом исчезнуть вновь, но знал, что не получится. Аглая наверняка усилила свои нити, а рядом с самым крупным полисом точно патрулируют златиусы. Он не хочет никого видеть. Он не сможет посмотреть им в глаза и просто сдаться в их добрые всепрощающие руки. Он виноват — и не заслуживает этой доброты. Больше нет.

***

Ночь встречает путников свежей прохладой и яркими звездами на небе. — Бежим! Быстрее, прошу тебя! Фаенон оборачивается и хмурится, слыша в отдалении крики. Что-то случилось. На пути ему ни разу не попадались люди, и он посчитал это очень странным — спустя столько дней встретить кого-то живого даже неожиданно радостно. Честно, он даже не считал, как часто ночь сменялась днем за время его дороги с Ангелом. Он сильнее натягивает капюшон на голову, выхватывает свой меч и шагает на звук. — Ангел, тише, — шепчет Фаенон. Химера умная, молчит, крадется по пятам за ним и готовится в любой момент бежать и прятаться, если что-то пойдёт не так. — Осторожно! — кричит чей-то мужской голос, а потом Фаенон слышит знакомый рык, которого так давно не было в мирной эре. Твари черного течения. Он срывается на бег, заворачивает за угол покосившегося и разваленного здания, и видит пару людей, бегущих и пытающихся спастись, а за ними гонится со стрелами и копьями три отпрыска титана. — Бегите и прячьтесь! — кричит он, вырываясь вперед пары — мужчины и женщины — и с рычанием бросается на тварей. Рассвет одним взмахом рассыпает в пыль врага, и Фаенон будто танцует с мечом, уклоняясь от стрел, поражая всех отпрысков черного течения. И откуда они здесь? Голосов и криков больше не слышно — наверное, кроме тех двоих, людей в затерянной деревне нет. Фаенон быстро справляется с монстрами, но не успевает и перевести дух, как с другой стороны на шум и свежее мясо сбегается ещё дюжина отпрысков. — Черт… Где-то рядом наверняка незачищенная зона с остатками черного течения. Нужно доложить Аглае, а ещё было бы неплохо позвать Мидея… Нет, стоп. Он один. Он больше не может никого позвать. У него нет с собой даже камня связи. Крепче сжав в руках меч, Фаенон рычит и сражается, словно в последний раз. Он устал от долгой дороги — почти не спал, мучаясь от кошмаров и панических атак, почти не ел, ослаб и потерял концентрацию внимания. Какой из него сейчас воин? Какой из него Спаситель? Но он не может бросить бедных безоружных людей, не может бросить Ангела, не может оставить тварей бродить по пустынным землям. Не может позволить этой опасности угрожать другим путникам, что будут держать свой путь этой дорогой. Он должен убить их. Руки покрываются черной кровью, и ощущение грязного, скользкого тепла возвращают в моменты убийства друзей. Только не сейчас. Он отвлекается, пропуская атаку. Пропуская ещё одну. Однако держится на ногах, не склоняется перед этой глупой кучкой монстров — о, титаны, они ведь были когда-то людьми… Нет. Нет, нет, нет. Тишина оглушает, окатывает резко, словно ведром ледяной воды, а потом его бросает в жар. Он дрожит, тяжело дышит и бегло оглядывается. Никого не осталось. Вокруг пусто и темно. — Ау-у! Ангел. Люди. Он помог, он спас их, нужно проверить… Мужчина и женщина, жмущиеся друг к другу в страхе и вооружившиеся сухими палками и вилами, прячутся за стеной разрушенного дома. Они наставляют оружие на него, горделиво вскинув лица. Держатся, не мирясь со смертью. И Фаенон дрожит ещё сильнее: он узнаёт этих людей. Аудата и Йеронимус. Мама и папа. Его родители. Они живы. Живы и так же смелы, как он помнил. — Не бойтесь, — хрипит Фаенон, пряча меч. Едва может выдавить и слово, но ему важно успокоить родителей и отправить их в безопасное место. — Монстров больше нет. И… Я не трону вас. Йеронимус расслабленно вздыхает, опуская вилы и крепче прижимая к себе жену. — Слава всем богам, — бормочет он. — Мы не знаем, как и благодарить вас, добрый воин. Вы спасли нам жизнь. Фаенон качает головой — едва заметно. Под капюшоном всё ещё не видно его лица, лишь очертания бледной кожи подбородка. — Не стоит благодарности. Вы идёте в Охему? — Да, — кивает Аудата. — Мы… ищем своего сына. Он сжимает руки в кулаки, утопает в чувстве вины. Родители искали его, не зная, что сын стоит прямо перед ними. — О… Я покажу дорогу. Здесь недалеко Каструм Кремнос, скажите, что вы знаете Мидеймоса и направляетесь в Охему к нему. Вас проводят лучшие воины и защитят от опасностей. — Спасибо, огромное вам спасибо! — Йеронимус кланяется, шагая навстречу. Фаенон отшатывается, пугаясь, что его узнают. — Можем ли мы узнать имя доблестного воина, что спас нас? Мы будем молиться за вас. — Нет нужды. Я просто выполнял свой долг. — Но… — Ладно тебе, Йеронимус, — осекает Аудата. — Скажите, вы не слышали о человеке по имени Фаенон? Он качает головой. — Я… нет, не слышал. Извините. Его мама расстроенно вздыхает, опуская взгляд. Фаенон чувствует себя самым отвратительным человеком в мире. Он показывает родителям самый короткий и безопасный путь до Кремноса и прощается с ними, слушая ещё с десяток их благодарностей, а потом долго смотрит им вслед, пока две фигуры не исчезают на горизонте. Силы вмиг покидают его тело, и Фаенон падает на землю, как сломанная кукла. — Ау-у! Ау! — воет Ангел, прыгая вокруг него и тыкаясь мордочкой в его бледное лицо. — Прости, Ангел. Иди за ними, и ты доберешься до Охемы. Дальше… дальше ты сам. — Ау-у-у? Химера не понимает, почему этот воинственный и грустный человек лежит на земле и не хочет вставать, чтобы продолжить путь вместе. Фаенон больше не может встать. Его рука сжимает раненый бок — за темным плащом не видно золотой крови. — Иди… Мой Ангел-спаситель. Иди же. Шепчет. Задыхается. Закрывает глаза. — Мы уже были здесь, Кас. — Знаю, но… Прошла неделя. Посмотрим ещё раз, да? Знакомые голоса кажутся эхом прошлого, заставляя Фаенона зажмуриться — он думает сначала, что это паническая атака, предсмертные галлюцинации, что угодно, но только не настоящие златиусы. — Черное течение… О, нет. Этот голос. Фаенон распахивает глаза. Ангел смотрит на него, а потом за его спину, щуря большие глаза. Нет, ему не кажется. Ему, черт возьми, не кажется. — Он был здесь. Больше никто не мог, — говорит Мидей, куда-то яростно шагая. — Давайте осмотримся, — он слышит голос Трибби. Как же невовремя. Как же, о, титаны, невовремя. Он медленно поднимается, прикусывая губу, чтобы не застонать от боли, и зажимает рану сильнее. Со смертью придётся повременить, да, Фаенон понял, большое спасибо. — Ангел, — зовет тихо и ползет на ослабевших ногах к тем же обломкам дома. — Иди к тем людям, это златиусы, герои Амфореуса, и… Покажи им дорогу до тех двоих путников. Это мои родители. Пожалуйста. Проследи, чтобы герои помогли моим родителям добраться до… До Охемы. В безопасности. Он кашляет, зажимая рукой рот. По пальцам стекает золотая кровь. Долго он не протянет. — Иди с ними. В Охему. Там… там безопасно. Сможешь? — Ау? — химера топчется лапками на месте, грустно воет, тыкается вновь и лижет его руку. — Пообещай мне, Ангел. У него больше нет времени, и если он может сделать доброе дело в последний раз… Фаенон сделает. Ангел бежит к дороге, где разбрелись по деревне Трибиос, Кастория и Мидей, и оборачивается. Фаенон кивает, улыбаясь. Мгновением позже он слышит их голоса. — Химера? Откуда здесь химера?.. — Он, кажется, зовет нас. Что случилось, малыш? Их разговоры затихают, заглушаются, как по крупицам гаснет и сознание Фаенона. Он успокаивается, веря в то, что Ангел обязательно выведет златиусов к родителям, веря, что все они теперь будут в безопасности. И закрывает глаза вновь, ни о чём больше не думая. Последнее желание сбылось. Фаенон умирает с улыбкой на окровавленных губах.

***

— Всё в порядке? — мягко улыбается Кастория, провожая мужчину и женщину в город. Они рассыпаются в благодарностях, молятся, радуясь что боги послали на их пути столько хороших людей. — Ох, мы не знаем, как вас и благодарить! — Жаль, мы так и не узнали имени того воина… Мидей хмурится. — Воина? — Да, да, — кивает Аудата. — Мужчина в черном плаще спас нас от монстров! Он сказал нам идти в Каструм Кремнос и назвать имя Мидеймос, обещал, что нам помогут… Кастория ошарашенно смотрит на Мидея. — HKS… — Вы его знаете? — спрашивает Йеронимус, озадаченно наблюдая за лицами златиусов. Мидей вздыхает. — Мидеймос — это я. А этот идиот… Неважно. Спасибо, что рассказали. Аудата и Йеронимус переглядываются, не зная, что сказать. Может, это их друг? Да, наверное, так и есть. Трибиос оставляет новоприбывших на Касторию, и вновь распахивает врата. Малыш-химера громко воет, и бросается в открывшийся проход первее всех, Мидей грозно топает за ним, и последней грациозно ступает Трибби. Мгновение никто ничего не говорит. — Эм… Извините, леди Кастория, мы ищем своего сына… — с грустной улыбкой зовет Аудата. — Может, вы слышали о мальчике по имени Фаенон? Кастория делает всё возможное, чтобы не дрогнуть и не расплакаться прямо перед этими людьми. Родителями Фаенона, которого они ищут уже неделю. Она заламывает руки, нервно улыбаясь: — Думаю, вам стоит спросить у леди Аглаи. Она знает всех в Охеме. Я вас провожу. Мысленно она извиняется перед Аглаей. Умоляет все высшие силы, лишь бы Мидей и Трибиос нашли пропавшего и вернули в город как можно быстрее.

***

Фаенон, этот идиот. Спас собственных родителей и ни черта им не сказал. Этот самоотверженный придурок. Шакал. Мидей готов придушить его собственными руками. — Ау-у! Ау! Химера воет, нервничает и бежит, будто точно знает, где именно искать. — Если его там нет, клянусь Никадором… О, титаны. Он замирает, и всё, что он видит перед собой — человека в черном плаще, лежащем без движения среди обломков, густую золотую кровь и прядь белых волос под капюшоном. Химера кричит и воет, прыгая по его телу, пытаясь разбудить, зовет на помощь, но человек никак не реагирует. Не может быть. Он не может. Не… Мидей бросается к нему, падает на колени, и видит только кровь, очень, очень много крови. Фаенон до ужаса бледный, осунувшийся и похудевший, весь покрыт золотом. — Фаенон… HKS, очнись, — он срывает перчатки, касаясь его шеи голыми руками, и не чувствует ничего. Не чувствует дыхания, ничего не понимает, сам почти не дышит. Он не может умереть. Не может. Трибби всхлипывает, что-то говорит, но Мидей её не слышит. Фаенон не дышит. Химера воет и тычется лапками, не в силах ничем помочь. Не понимая, почему этот добрый воин не просыпается. — Он не дышит, — едва слышно хрипит Мидей. — Подними его, быстрее, — сквозь слезы зовет Трибиос, вновь открывая врата. — Мидей, быстрее, слышишь! Гиацина поможет! Мидей не верит. Он чувствует на своих руках горячую кровь и холодное тело. Поднимает Фаенона и на негнущихся ногах почти бежит сквозь врата, не сразу понимая, где оказывается. Его за руки хватают Гиацина и Кастория, и он опускает свою драгоценную ношу на постель, на автомате выполняя указания, которые кричит Гиацина. Стаскивает с него плащ, окровавленную рубашку, и его отпихивают. Гиацина ярко светится, прижимаясь ладонями к груди Фаенона, там, где Мидей наконец видит рваную тяжелую рану — нет, сам себе он такое не нанес, точно пропустил атаку отпрысков титана. Глупый идиот. Придурок. Мидей никогда не видел такой силы от Гиацины. Он падает на колени, не замечая ничего вокруг себя, лишь смотрит на бледного, как сама смерть, Фаенона. Не слышит, что говорит Кастория, не чувствует её прикосновения к плечу, не видит перед собой ничего, кроме него. Не смей умирать, Спаситель. Не смей. Пожалуйста. Гиацина что-то бормочет, отдает всю себя, лишь бы вытянуть Фаенона из лап Танатос, и вскрикивает, когда он вдруг светится золотом, а его глаза распахиваются на мгновение. Золотые глаза. Золотой нимб и крылья. — Да, ты молодец, все хорошо, давай… Все хорошо… Держись, Фаенон, ещё немного… Всё гаснет, и он снова расслабляется. Гиацина падает рядом, опуская голову на постель. Её помощники обрабатывают рану, зашивают, обматывают торс Фаенона бинтами, а Мидей молча наблюдает. Он не знает, сколько времени проходит, пока Гиацина вновь не поднимает голову и не оборачивается к нему. — Он дышит. Сердцебиение ровное. Он выживет. И сама падает без сил. Мидей успевает поймать её за мгновение до удара с полом, и все мысли в его голове затихают. Дышит. Живой. Он выживет. Конечно, он выживет. Фаенон жив и обязательно поправится. Гиацина сотворила чудо. Небо за окном окрашивается яркими лучами солнца. Наступил новый рассвет, который Фаенон обязательно встретит, когда проснется. — Мидей? Он медленно моргает. Слушает. Кто с ним разговаривает? — Тебе нужно поспать, — кто-то осторожно гладит его за предплечье, а потом он чувствует прохладную влажную ткань. Этот кто-то вытирает кровь, засохшую золотую кровь Фаенона с его ладоней. — Нет. — Он жив. С ним всё хорошо, мы будем рядом… — Нет, — повторяет Мидей, и слышит в ответ только усталый вздох. Гиацины рядом нет, Кастории тоже, и Мидей не знает, сколько вообще просидел в одном положении, пока луч солнца из окна не ударяет ему в глаза в последний раз, скрываясь за горизонтом. Только тогда он поднимается с колен, медленно протягивает дрожащую руку к спящему Фаенону и касается его шеи. Бьется. В нём бьется жизнь, теплится, борется, и он правда жив. Мидей медленно выдыхает. Он, наверное, сошел с ума, поседел, постарел, умер и возродился, и неважно, что проклятия бессмертия больше нет. Черт. Фаенон больше не выглядит таким бледным, он ровно дышит, и его грудь, обмотанная бинтами, вздымается и опускается в такт дыханию. На шее та же метка в виде солнца, а под ключицами золотая нить. Губы сухие и потрескавшиеся, волосы растрепаны и налипают на потный лоб, руки безвольно лежат вдоль тела, а ноги скрыты под одеялом. Он жив. — Какой же ты идиот, Спаситель.

***

Тишина в комнате становится густой, как мёд. Мидей не считает минуты — время теряет смысл, когда ты просто сидишь и смотришь, как вздымается и опускается чужая грудь. Снова и снова. Снова и снова. Живой. Он не помнит, как оказывается в кресле, которое кто-то заботливо придвинул к кровати. Не помнит, когда именно Кастория в последний раз заглядывала в комнату и ушла, поняв, что уговоры бесполезны. Не помнит, когда его руки перестали дрожать. Помнит только золотую кровь. Много. Слишком много. — Дурак, — шепчет Мидей в тишину. — Безнадежный, конченый, проклятый дурак. Ответа нет. Только ровное дыхание. Он сам не замечает, как проваливается в сон — тяжелый, липкий, полный кошмаров, где он снова и снова опаздывает, снова и снова не успевает поймать падающую в пропасть фигуру. — Мидей. Голос тихий. Хриплый. Почти неузнаваемый. Мидей распахивает глаза и понимает, что лежит головой на краю кровати, в неудобнейшей позе, а шея до ужаса затекла. Но это всё неважно. Потому что Фаенон смотрит на него. Глаза — обычные, небесно-голубые, без золота. Мутные спросонья, но — живые. Мидей замирает, боясь спугнуть. — Ты… — голос срывается, и он кашляет, прочищая горло. — Ты как? Фаенон моргает медленно, словно собирается с мыслями. Смотрит на потолок. Потом снова на Мидея. — Жив, — отвечает так, будто сам в этом сомневается. — Кажется. — Кажется ему, — Мидей фыркает, но выходит совсем не гневно. С выдохом облегчения, который он сдерживал слишком долго. — Гиацина сказала, ты выкарабкаешься. Но я, знаешь ли, не особо поверил, пока сам не увидел. Фаенон слабо усмехается — одними уголками губ. — Прости. — Заткнись. Фаенон стыдливо отводит взгляд и нервно прикусывает губу, а потом пытается что-то сказать — Мидей перебивает. — Ты не будешь извиняться. Понял? — он подается вперед, нависая над Фаеноном. — Не смей. Ни передо мной. Ни перед кем. — Я… — Ты спас их, — продолжает Мидей. — Своих родителей. И не сказал ни слова. Они сейчас здесь, в Охеме, ищут тебя, молятся за того «доблестного воина в черном», который вытащил их из лап монстров. А ты, HKS, лежал в луже собственной крови и умирал там. Фаенон молчит. — Почему? — Мидей не узнает собственный голос. Тихий. Почти умоляющий. — Почему ты не сказал им? Мне? Почему ушел? Почему… Он сглатывает, не в силах закончить. Почему ты хотел умереть? Фаенон молчит долго. Так долго, что Мидей уже думает — не ответит. А потом Фаенон тянет ослабевшую руку и накрывает его ладонь, лежащую на одеяле. Просто кладет сверху. Тёплый. — Я не знаю, как смотреть им в глаза, — говорит тихо. — После всего. После того, что я делал. После того, кем я был. — Ты был Спасителем. — Я был убийцей. Я и есть убийца. — Ты был Спасителем, — упрямо повторяет Мидей. — И сейчас ты здесь. Живой. И твои родители — тоже живые, потому что ты их спас. Снова. Понимаешь? Фаенон сжимает его пальцы. Едва-едва, бессильно и слабо. — Я боюсь, Мидей. — Чего? — Что однажды… — он замолкает, подбирая слова. — Что однажды я снова принесу Разрушение. Снова убью всех, не смогу сдержать эту силу. Я не хочу подвергать вас опасности, но… своим существованием я уже это делаю. Я должен уйти. Мидей чувствует, как сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом разгоняется в бешеном ритме. — Не смей, — выдыхает он. — Слышишь? Не смей так говорить. Я, черт, везде тебя найду. Даже если ты спрячешься на краю вселенной. Даже если придется перерыть весь Амфореус. Даже если… — он замолкает, сжимая ответно его руку. — Даже если ты не захочешь, чтобы тебя находили. Я всё равно приду. И вытащу. Потому что… Он замолкает. Потому что? Фаенон смотрит на него выжидающе. В его глазах — что-то новое. Что-то, чего Мидей раньше не видел. — Потому что ты мой напарник, — заканчивает Мидей хрипло. — И я без тебя — никак. Понял? Фаенон долго смотрит на него. А потом его губы трогает самая настоящая, пусть и слабая, улыбка. — Понял. Мидей выдыхает. Опускает голову на сложенные на кровати руки. — Какой же ты идиот. — Знаю. — Если ты ещё раз так сделаешь… — Не сделаю. — Врёшь ведь. — Вру, — соглашается Фаенон. — Но буду стараться. Мидей поднимает голову и смотрит на него с таким выражением, что Фаенон чувствует — этот взгляд он запомнит надолго. — Знаешь, — говорит Мидей. — Там, в саду… Я думал, что потерял тебя. По-настоящему. Навсегда. И знаешь что? Это было хуже, чем умереть самому. Тишина. Фаенон молчит. Но его пальцы сильнее сжимают ладонь Мидея. Он знает. Знает, потому что чувствовал то же самое на протяжении всех циклов. — Я понял, — шепчет он. — Прости. — Я же сказал — не извиняйся. — Тогда… спасибо. Мидей долго смотрит на него. А потом, впервые за долгое время, позволяет себе улыбнуться. Фаенон восстанавливается. Гиацина запрещает ему вставать, грозит страшными карами и даже привлекает Аглаю, чтобы та пригрозила золотыми нитями. Фаенон подчиняется — спорить с Гиациной в её нынешнем состоянии себе дороже. Она, что ж, всё ещё злится за то, что пришлось вытаскивать с того света. Трибби приносит ему фрукты и пытается развлечь разговорами. Кастория сидит рядом молча, но её присутствие — всегда неожиданно тёплое, успокаивающее. Трианна и Тринонна оставляют на тумбочке цветы. Аглая заходит дважды — смотрит, кивает и уходит. Этого достаточно. Ангел почти не отходит от кровати. Устраивается в ногах и дрыхнет, мирно посапывая, и иногда Фаенон ловит себя на мысли, что этот маленький комок шерсти — лучшее лекарство. Мидей приходит каждый день. Садится в кресло, которое теперь стоит там постоянно, и молчит. Или говорит. Или просто сидит и смотрит, как Ангел гоняется за собственным хвостом. Это… странно. Непривычно. Но Фаенон ловит себя на том, что ждёт этих визитов. — К твоему сведению, — говорит Мидей на третий день, листая какой-то древний свиток. — Твои родители в порядке. Аглая поселила их в гостевых покоях. Сказала, что ты… в отъезде. Фаенон вздрагивает. — Ты им не сказал? — А должен был? — Мидей поднимает бровь. — «Здравствуйте, я друг вашего сына, он сейчас в отключке, потому что чуть не умер, спасая вас, но вы об этом не знаете, потому что он идиот»? Нет уж, пусть это будет твоим сюрпризом. Фаенон усмехается. Тут же морщится — рана всё ещё болит, но он быстро прячет эмоции. Храбрится. Не может усидеть на месте, ну сколько можно валяться без дела в Сумеречном крыле, правда. Тщательно и послушно следить за своими ранами он никогда не любил. — Мидей. — М? — Я… хочу с ними встретиться. Мидей откладывает свиток. Смотрит внимательно, изучающе. — Уверен? — Нет, — честно отвечает Фаенон. — Но если не сейчас… то когда? Мидей долго молчит. Потом кивает. — Я позову их. Но сначала — поешь, иначе Гиацина меня убьёт. А я, знаешь ли, не бессмертный больше. Фаенон улыбается.

***

После до ужаса эмоциональной встречи с родителями Фаенон впервые выходит в сад. Сам. Без поддержки. Потому что если он ещё день просидит в четырёх стенах — сойдёт с ума. Родители… О, как они волновались. Как радовались. Аудата плакала и молилась, целовала его мягко в щеки и трепала по белым волосам, и сотню раз повторяла, что он — всё ещё их сын, и всегда им будет. И герой он для них просто потому что они его любят. Фаенон боялся встречи с ними. Вспышки захваченной огнём Элизии Эйдес всё ещё мелькали на изнанке век, но он правда старался отгородить себя от прошлого. Всё ещё старается. Всё ещё теряется в воспоминаниях и надолго зависает с отстраненным лицом; и тогда Мидей ловит его, вытаскивает из тьмы и отвлекает. Помогает. Правда, помогает. Ангел носится вокруг, гоняя бабочек. Солнце — настоящее солнце, не Кефал — греет лицо. Где-то вдалеке слышны голоса златиусов, и Фаенон вдруг понимает, что это… хорошо. Это — жизнь. — Решил проверить, не разучился ли ходить? Мидей возникает рядом бесшумно, как всегда. Фаенон даже не вздрагивает — привык уже к его манере появляться из ниоткуда. — Ага. — И как? — Ноги держат. Пока что. Мидей усмехается, становится рядом. Они молчат, глядя на горизонт. — Я думал, — начинает Фаенон осторожно. — О том, что ты говорил. Про путешествия. Про Экспресс. Мидей напрягается, но молчит. — Это… было бы интересно, наверное. Увидеть другие миры. Другие звёзды. — Но? — Но Амфореус — мой дом. И я не хочу его бросать. Мидей выдыхает. Сам не замечает, как расслабляются плечи. — Значит, остаёшься? — Значит, остаюсь. — И что будешь делать? Фаенон смотрит на Ангела, который наконец поймал бабочку и теперь гордо несёт её в зубах, не зная, что делать дальше. — Помогать. Восстанавливать. Жить, наверное. Просто жить. Мидей кивает. — Звучит неплохо. — А ты? — Фаенон поворачивается к нему. — Что будешь делать ты, наследник Кремноса? Мидей морщится. — Не напоминай. Но… наверное, то же самое. Помогать. Восстанавливать. И следить, чтобы один идиот больше не вздумал прыгать с обрывов. Фаенон улыбается. — Обещаю стараться. — Опять врёшь. — И всё-то ты знаешь, а. Мидей закатывает глаза, но улыбается. — Пошли. Аглая сказала, что сегодня будет праздник в честь Новой Эры. Все ждут только тебя. — Меня? — Фаенон удивляется. — Зачем? — Затем, что ты — часть этого мира. Как и все мы. Имеешь право радоваться. Фаенон смотрит на него долго. Очень долго. — Мидей… — Что? — Спасибо. — Ты уже говорил. Мидей фыркает, но в его глазах теплится радость вперемешку с облегчением. — Пошли уже, Спаситель. А то Цифер съест все угощения без нас. Они медленно идут по саду. Ангел бежит впереди, то и дело оборачиваясь и поскуливая — «ну быстрее, быстрее!». А над ними настоящее небо, настоящие звёзды, и впереди — настоящая жизнь. Без циклов. Без погони. Без крови на руках. Просто жизнь.