Рождество

Холодный декабрьский воздух струился от стекол астрономической башни, но Сабрина почти не чувствовала внешнего холода. Внутри нее был свой собственный, глубокий и тоскливый, заставляющий душу сжиматься в ледяной комок. Она прислонилась лбом к ледяному стеклу, наблюдая, как легкая дымка снегопада окутывает спящие замковые башни и черную гладь озера. Хогвартс, обычно шумный, тесный и такой живой, затих, выдохнув большую часть своего дыхания на рождественские каникулы. В опустевших коридорах эхом отдавались ее собственные шаги, а в душе — лишь гулкий отзвук одиночества. В руках она бессознательно сжимала смятый лист пергамента от матери. Она не поехала домой. Опять. Тишину, густую и почти осязаемую, нарушил не столько звук, сколько присутствие. Сначала — едва уловимые шаги по каменным плитам, а затем волна теплого воздуха и запах, который она узнала бы из тысячи: кожи, древесного дыма от камина в гостиной Гриффиндора и чего-то острого, дикого, неотъемлемо его. Пальцы, шершавые и невероятно теплые, коснулись ее обнаженных плеч, а в следующее мгновение все окружающее пространство сузилось до точки у нее за спиной — твердой, надежной, живой. Его грудь. Он не сказал ни слова, просто обнял ее, опустив подбородок ей на макушку, и одним плавным движением накинул на ее плечи свою тяжелую кожаную куртку. Грубоватая подкладка сохранила тепло его тела. — Я так и знал, — раздался его голос прямо у уха, низкий и чуть хрипловатый. — Все нормальные люди сейчас едят рождественский пудинг у камина, а ты решила устроить себе ледяную ванну для ума. Она не обернулась. Только чуть улыбнулась — одним уголком губ, который он не видел, но, должно быть, почувствовал по тому, как расслабились ее плечи. — Ты тоже здесь, — заметила Сабрина, и ее собственный голос прозвучал тише обычного. — Значит, не все нормальные. — Я искал тебя, — сказал он уже серьезнее, без привычной насмешки. — Джеймс утверждает, что ты «грустью портишь праздничную статистику Гриффиндора». Боюсь, наш капитан даже график где-то ведет. — Передай Джеймсу, что я веду важную внутреннюю работу по переосмыслению рождественских клише, — пробормотала она, и в ее голосе прозвучала слабая, наигранная усмешка. Но он все равно рассмеялся, затем наклонился, и его губы коснулись ее виска. Легко, как дуновение. Потом переместились к щеке. Медленно. Почти лениво, как будто изучая каждый миллиметр ее кожи. Его губы задержались чуть дольше, чем нужно для простого дружеского жеста, и от этого прикосновения по ее спине пробежали теплые мурашки. — Я просто… — начала она и запнулась, внезапно потеряв все слова. — Мне странно. Все разъехались. Здание дышит по-другому. Хогвартс кажется… таким пустым и большим. Он мягко развернул ее к себе. В колеблющемся свете далеких факелов его серые глаза казались темнее, глубже, почти черными, и в них не было ни капли привычного озорства. — Ты скучаешь по дому? — спросил он прямо, без обиняков. Она кивнула, не в силах солгать этому пронзительному взгляду. — По семье. По ощущению, что меня ждут. Что есть место, куда можно вернуться. Странно скучать по тому, чего, по сути, никогда не было, да? Сириус на мгновение сжал челюсть, и тень пробежала по его лицу — отзвук его собственных, куда более мрачных историй. Потом он провел большим пальцем по ее щеке, вытирая воображаемую слезу, которой там и не было. Движение было аккуратным, почти несмелым, что было для него редкостью. — Тогда сегодня я буду твоим домом, — сказал он с привычной дерзкой интонацией, но в самих словах не было ни капли насмешки. Только обещание. — Хотя бы на эту ночь. — Это звучит подозрительно красиво для тебя, Блэк. — Я стараюсь. Рождество же, — он пожал плечами, и в уголках его глаз заплясали знакомые искорки. Сабрина не выдержала и расплылась в настоящей, широкой улыбке, чувствуя, как лед внутри начинает потихоньку таять. — Вот так лучше, — прошептал он, и его взгляд стал мягким. — Улыбка тебе к лицу, Роузберг. Его пальцы, все еще лежавшие на ее руке, легонько потянули смятый пергамент. — Это? — спросил он, и в его голосе, обычно таком легкомысленном, исчезла всякая небрежность. Осталась только твердая, холодная сталь. Она лишь кивнула, уткнувшись лицом в складки его свитера, ищуща утешения в знакомой ткани. Раздался тихий шелест, и она почувствовала, как его тело замерло, как напряжение пробежало по его рукам, обнимавшим ее. Он читал. Потом — резкий, яростный звук разрываемой бумаги. Она ахнула и отстранилась, чтобы посмотреть. — Сириус! Но он уже разрывал письмо на две, на четыре, на восемь неровных частей. Подойдя к распахнутому окну, он выпустил обрывки в ночь. Резкий зимний ветер тут же подхватил их, закружил в темном вихре и унес прочь, словно черные хлопья печали. — Вот и все, — сказал он просто, поворачиваясь к ней. Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, выхватывал его профиль, делая серые глаза почти серебряными. — Его больше нет. Здесь, прямо сейчас, есть только ты и я. Он притянул ее и поцеловал — нежно, но с такой убежденностью, что у нее перехватило дыхание. Когда они разъединились, он не отпустил ее, а прижал лоб к ее лбу. — Пойдем в гостиную, — прошептал он. — У Джеймса осталась парочка запрещенных фейерверков, а у Люпина — отличный глинтвейн, который он, как святой, припрятал. Мы устроим свое, настоящее Рождество. Она кивнула, уже почти улыбаясь по-настоящему, чувствуя, как тяжесть сменяется легким, сладким ожиданием. Он взял ее за руку, и они вышли из башни, его просторная куртка болталась на ее плечах, как плащ. Они крались по опустевшим, погруженным в полумрак коридорам, смеясь сдавленным шепотом. Сабрина чувствовала, как остатки грусти тают, сменяясь почти детским, азартным возбуждением от нарушения правил. Сириус рассказывал ей какой-то нелепый, но грандиозный план, как подложить жабу в постель Снейпа, и она хихикала, прижав ладонь ко рту, чтобы не выдать их присутствие эхом. Именно в этот момент они услышали скрип половицы и ворчливое бормотание. Филч! Его голос, полный подозрительности, доносился из-за ближайшего поворота, и с ним, судя по зловещему мяуканью, была миссис Норрис. Без лишних слов Сириус рванул за ручку ближайшей неукрепленной двери. К их счастью, она не была заперта. Они ввалились внутрь и прикрыли дверь как раз в тот миг, когда мерцающий желтый свет фонаря Филча скользнул по каменной кладке противоположной стены. Они замерли в полной, почти давящей темноте, прислушиваясь к медленным, шаркающим шагам и удаляющемуся ворчанию. Дышали часто, порывисто — адреналин от погони все еще бил в виски. Сабрина попыталась понять, где они. В темноте было нелегко разобраться, но ее нос уловил слабый запах старого пергамента, воска и сушеных трав. Вероятно, какой-то заброшенный класс, возможно, даже по рунологии. Они были одни. Совершенно, абсолютно одни, в теплой, густой тишине, нарушаемой только их собственным дыханием. Напряжение от побега не ушло, а переродилось. Оно сгустилось в воздухе, стало вязким, сладким и тревожным, наполняя пространство между ними вибрирующим, почти музыкальным гулом. Сабрина все еще держала Сириуса за руку. Его пальцы сжались вокруг ее ладони. Он медленно повернулся к ней. В слабом серебристом свете, пробивавшемся из узкого окна под потолком, его лицо казалось высеченным из мрамора — резким, прекрасным и невероятно близким. — Похоже, рождественский ужин у камина отменяется, — сказал он хрипло, и его голос звучал как натянутая струна. — К черту ужин, — выдохнула она сама, удивляясь собственной дерзости и тому, как это простое заявление зажгло огонь в его глазах. Этого было достаточно. Он притянул ее к себе, и его губы нашли ее с первой попытки. Этот поцелуй не был нежным исследованием, как на башне. Это был поцелуй бунта против давящих ожиданий, против всего холодного мира за стенами этой комнаты. В нем был голод, обещание и такое желанное забвение. Его руки скользнули под грубую кожу его же куртки на ее плечах и нашли тонкую ткань ее праздничного платья. Ладони были обжигающе горячими на ее прохладной коже спины, и она вздрогнула от контраста. Ее собственные пальцы, дрожащие от нетерпения, вцепились в полы его рубашки, яростно растегивая пуговицы одну за другой. Сириус, не отрывая губ от ее, одной ловкой рукой нашел потайной замок на ее платье. Раздался легкий, шелковистый шелест, и ткань ослабла, потеряв форму. Он мягко стянул бретельки с ее плеч, и голубое платье, словно струя воды, сползло вниз, мягким шепотом упав к ее ногам, образуя темное кольцо на полу. Она стояла перед ним в одном только легком белье, и под его пожирающим, темным взглядом она чувствовала не холод, а жар, разливающийся изнутри. Секунду, вечность, они просто стояли, дыша в такт, их дыхание сплеталось в одно целое в прохладном воздухе. Потом, не сводя с нее глаз, Сириус распахнул свою рубашку и сбросил ее через плечо. Тонкий лунный свет выхватывал из темноты рельеф мышц живота и груди, бледные линии шрамов — немые истории его печального прошлого, тень ключиц. Он был прекрасен своей неидеальной, живой, настоящей красотой. Его руки снова обняли ее. От этого контакта у Сабрины перехватило дыхание. Он наклонился, и его губы прижались к чувствительному месту у нее на шее, чуть ниже мочки уха. Горячее, влажное прикосновение заставило ее вздрогнуть и издать тихий, прерывистый звук, застрявший между вздохом и стоном. Его пальцы нашли застежку лифчика. Еще одно нетерпеливое щелкающее движение, тихое, но оглушительное в тишине, — и последний барьер между ними пал. Он сделал шаг назад, и его взгляд, горячий и невероятно тяжелый, медленно скользнул вниз, заставляя ее кровь петь в жилах. — Мерлин, ты… ты чертовски красивая, — вырвалось у него хриплым шепотом, больше похожим на сдавленный стон восхищения. Его пальцы не спеша, почти с благоговением, проследовали по линии ее ключицы, коснулись мягкой округлости груди, провели по уже затвердевшим от возбуждения соскам. Сабрина закинула голову назад, чувствуя, как волна жара растекается от каждого его прикосновения, сжигая последние следы тоски и пустоты. Она вцепилась пальцами в его темные, непослушные волосы, притягивая его губы к своим в новом, еще более глубоком поцелуе. Их тела слились в едином порыве. Его руки скользнули вниз, обхватили ее бедра через тонкую шелковую ткань, а затем сильными пальцами вцепились в нее, прижимая к себе так плотно, что не оставалось места для воздуха, для сомнений, для чего-либо, кроме них двоих. Она почувствовала его возбуждение, твердое и требовательное, сквозь слои ткани, и ее собственное тело ответило ему горячей, влажной пульсацией глубоко внутри, готовое и жаждущее. — Сириус, — простонала она ему в губы, и это было и мольбой, и согласием, и именем ее единственного спасения в эту ночь. Одним плавным, но уверенным движением он помог ей скинуть остатки белья, и она замерла перед ним, полностью обнаженная, прекрасная и уязвимая, дрожащая не от холода, а от нахлынувшего предвкушения. Он снова приблизился, но в это раз не для поцелуя. Вместо этого он опустился на колени на прохладный каменный пол. Его губы коснулись ее живота, оставляя по пути влажные, обжигающие поцелуи, которые заставляли ее кожу покрываться мурашками. Его руки крепко держали ее за бедра, не давая пошатнуться, когда его дыхание стало горячим веером на самой сокровенной, чувствительной части ее тела. Она вскрикнула, когда его язык коснулся ее, мягко и в то же время точно, находя тот самый чувствительный ритм, который заставил ее колени подкоситься. Она оперлась руками на его плечи, на его голову, пальцы бессильно впились в него, пока волны нарастающего, невероятного удовольствия смывали все мысли, всю печаль, оставляя только чистое, ослепительное чувство полета. — Сириус... А.. Если кто нибудь... — задыхалась она, и он поднял на нее взгляд, его губы блестели в лунном свете. В его глазах читалось глубокое, торжествующее удовлетворение и вопрос. — Хочешь, чтобы я остановился? — хрипло прошептал он, и в его голосе была хрупкая нить самообладания, которую он готов был оборвать по ее слову. В ответ она лишь слабо потянула его за волосы к себе, назад, всем телом говоря «нет». Протестуя против самой мысли. Это было сигналом. Он снова погрузился в нее, и на этот раз его движения стали более настойчивыми, целеустремленными. Ее тело напряглось, как тетива лука, и разомкнулось в тихом, сдавленном крике, сотрясаемом судорогами ослепительного наслаждения. Он удерживал ее, пока ее тело не обмякло, безвольное и дрожащее от пережитого экстаза, и только тогда поднялся, обнимая ее за талию, не давая упасть, прижимая к своей груди. Теперь настала его очередь. Он повернул ее, мягко наклонив вперед, так что ее ладони уперлись в прохладную, полированную временем деревянную поверхность одного из столов. Позади нее он пристроился, его руки легли поверх ее, пальцы сплелись с ее пальцами в крепком замке. — Ты уверена? — его голос, низкий и густой от страсти, прозвучал у самого ее уха. В нем все еще теплилась последняя крупица заботы, последний дар самообладания, который он преподносил ей. В ответ она лишь прогнулась назад, прижимаясь к нему всей длиной спины, безмолвным, но красноречивым движением давая понять все, что нужно. Он вошел в нее медленно, с бесконечным терпением, давая ей привыкнуть к каждому новому ощущению. Легкая острая искорка дискомфорта тут же растворилась в нарастающем пламени, которое разгоралось с каждым его движением. Стук их тел в унисон, прерывистое дыхание, хриплые, срывающиеся стоны — все это заполнило тишину заброшенного класса, создав их собственную, маленькую, жаркую и совершенную вселенную. Он притянул ее еще ближе к себе, и она почувствовала, как его рука скользнула между их телами, к тому чувствительному месту. Его пальцы работали в такт его уверенным, глубоким толчкам, и вскоре она снова почувствовала, как глубоко внутри все сжимается. На этот раз волна была мощнее, всесокрушительнее, вырвавшись из ее груди срывающимся, полусдавленным криком, который он поймал своим ртом в долгом, поцелуе. Его собственный ритм сбился, стал резче, глубже, отчаяннее. Он выдохнул ее имя — хрипло, с надрывом, словно это было заклинание, спасающее его самого, — и его тело напряглось в последнем, мощном толчке, изливая в нее всю свою теплоту, страсть и эту отчаянную, невысказанную нежность. Они так и остались стоять, прижавшись друг к другу, опираясь о стол, слушая, как их бешеные сердца постепенно успокаиваются, сливаясь в один, более медленный и глубокий ритм — ритм покоя. Потом он мягко высвободился, развернул ее к себе и прижал к груди, обнимая так крепко, так защищающе, словно боялся, что холодный мир за стенами все же сможет ее отнять. — Это самое… неожиданное и... Запоминающееся Рождество в моей жизни. — Поверь, — губы Сириуса коснулись ее шеи в нежном, усталом поцелуе, — в моей тоже. И оно только началось.