- Wings/Крылья? -

      — Меня не перестают восхищать твои крылья, — шепчет юноша, осторожно опускаясь подле сидящего на постели Венти. Ладонь касается его щеки, – и с легкой улыбкой он целует мягкие губы, улавливая остаточный вкус одуванчикового вина и яблок.              — В самом деле? — фыркает Венти. — Чего в них такого? Я могу летать и без…              Его вновь прерывают поцелуем: в этот раз почти собственническим, пока ладони скользят по спине, внаглую “игнорируя”, что трогают не кожу, а рубашку.              — Дело не в полете, — шипит между поцелуями священник, и словно пытаясь донести свою позицию, отрывается, вглядываясь в глаза цвета неба. — Они часть тебя. И они… как вкус вина, как старая баллада в твоем исполнении, как…              — Свобода? — перебивает архонт, опуская ладонь на запястье Далии, и тот выдыхает.              — Они - доказательство этой свободы. — Венти не сдерживается от смеха – но все же роняет голову на чужое плечо, пока пальцы дьякона играют симфонию на его спине. Кажется, – как минимум так, — ведь перебирая ткань плаща и рубашки, они не только не стремятся стянуть их, а, наоборот наслаждаются ожиданием.              — “Доказательство свободы” — с фальшивым благовением произносит бард, и прижимается лбом к мягкой ткани рубашки. — Знаешь, я подумаю включить это в мою новую…!              Венти замирает: ведь ладони Далии ложатся прямо на его щеки, заставляя смотреть на себя.              — Кто свободнее крылатого существа, способного лететь куда захочет? — шепчет священник, и добавляет. — Все фрески, все твои статуи – с крыльями. И если есть хоть…              — Скажи уже, что тебе просто нравятся мои крылья, — фыркает Венти, но трепетно ждет. Быть может потому, что знает, — восхищение это искреннее, а любит его священник вовсе не за то, что тот его Бог.              Далия пожимает плечами. Сколько угодно может прятаться за личиной самоуверенного болвана, но стоит вытянуть его на искренность… Далии нужно быть важным – как дышать. Ему нужно знать, что Венти с ним искренен. И ладонь архонта бежит по нежной коже, зарываясь в светлые волосы и стаскивая берет.              — Я это скрывал? — наконец без тени смеха шепчет дьякон, и вновь инициирует поцелуй. Нежный до боли – пока пальцы юноши распускают пряжку плаща, стягивая ставший столь ненужный предмет одежды с плеч. — Можно их, хоть?...              Хоть один раз – будто не договаривает он, и Венти кивает. Далия может сколько хочет скрывать свою неуверенность. Но хочет знать – что любит его Венти. И усмехаясь, архонт поддается. Яркая вспышка как гром объявляется в комнате – и с затаенным восхищением священник вглядывается в сложенные крылья, окутанные нежными тканями шелка.              Далия знает, как сложно в этом облике архонту удерживать свою силу – успел увидеть как-то — забыть с тех пор не смог никогда. Но, все же, не думать с Венти, что тот божество довольно легко - даже, когда обрамлённый лёгким светом и белыми тканями, он в сидит на этой кровати. Далия фыркает: наслаждаясь видом. Тем не менее, подходит, стаскивая капюшон с темной макушки, и вновь целует губы, словно говоря “не волнуйся”.              Бард не любил показывать свою природу. И сколько бы не отрицал, затаенный страх и даже меланхолия к собственному титулу всегда заставляли любить его ещё больше. Венти не хотел быть архонтом – успешно сбегал от ответственности, прячась за песнями, вином, и любовью к городу, что скрывалась за звонким смехом.              А Далия любил его любым. И своим богом - и своим другом. Потому, притянул ладонями к себе, чуть прикусывая губу во время очередного поцелуя.              — Венти? — архонт чуть опускает взгляд. Весь разум ушел, кажется, только на одно: удержать внутри ревущие ветра, что с легкостью снесут все, – начиная от самого священника, заканчивая и комнатой. Далия вновь не просит – требует – взглянуть в свои глаза, и шепчет. — Все будет хорошо, расслабься. Ты не любишь, когда их трогают?...              Ладонь нежно зарывается в волосы.              — Это… не важно. — с легкой паузой отвечает архонт. Крыльев вообще давно не касались: да и представить, что мог он подпустить кого-то столь близко, чтобы разрешить…              — Важно. — наклоняясь, шепчет Далия, переместившись за его спину, чтобы лучше рассмотреть белые крылья. Сам воздух в комнате словно обернулся свежим, чуть сладким ароматом яблока, ноткой вина и мха. Венти неосознанно вздрагивает, и одними губами шепчет.              — Тогда тебе – можно. — Не то, чтобы он не любил. Просто, по правде, и вспомнить не мог, вовсе ли трогал кто-то эти перья – а после долгого сна, сложенные за спиной, они совсем забыли, что такое мир.              Священник кивает. Не то, чтобы это было видно барду — но ладонь осторожно ложится на его плечо, поглаживая кожу сквозь шелк накидки. Без тени страсти – лишь с затаенной нежностью, что прячет он за бравадой уверенности. Тонкие пальцы – все ещё в перчатках – касаются основания крыльев.              — Скажи мне, если…              — Молчи уже, — пробурчал Венти, тем не менее, дергаясь, когда ладони священника принимаются скользить по перьям.              — Они… красивые. — одними губами шепчет Далия, и добавляет. — Ты можешь их раскрыть?              И архонт прикрывает глаза. Доверяет ли он дьякону настолько? Он позволял ему столь многое: видеть свое тело, видеть свою истинную форму… а теперь и трогать то, к чему… никто никогда не был допущен касаться. Правда позволяет-ли?...              — Можешь дать мне минуту? — наконец шепчет Венти, все же приникая к ладоням, что с такой нежностью проходят по перьям. — Просто…              Он и сам не знает, зачем просит. Может, чтобы проверить: остановится ли, и послушает ли в самом деле дьякон. Может, напротив, — чтобы успокоиться самому, и привыкнуть к рукам, касавшимся крыльев с такой нежностью.              — Конечно. — шепчет Далия, тут же отстраняясь, и Венти выдыхает. Дьякон скользит подле него, пристраиваясь на коленях, как кот ищущий ласки, и вновь шепчет. — Если не хочешь - не надо.              Для Далии все просто. Очередное развлечение, он не думает - даже не хочет, - просто желая увидеть что-то новое. В очередной раз пересечь грань дозволенного: но одновременно, забираясь в самые глубины души.       Но для него… все сложнее.              Касаться их, - в принципе подпускать кого-то так близко в этой форме… страшно. Более чем. Но встречаясь с взглядом Далии, все ещё разлегшегося на его коленях…              Венти коротко хмыкает — и, наконец, распахивает крылья. Перья, уже привычно-сложенные поддаются сквозняку из приоткрытого окна, – ища, кажется, возможности посвоевольничать.              — Все хорошо, — без тени шутки, наконец отвечает Барбатос. — Просто… недолго.              Признаться, Далия не думал, что может увидеть своего Бога таким уязвимым. Улыбка спадает с его губ, сменяясь чем-то более… глубоким. Искренним. И, вновь перемещаясь за него, он принимается “изучать” это великолепие с такой нежностью, что замирает сердце.              Венти прекрасен. Всегда. Архонтом или нет, прячась за фальшивой бравадой уверенности и беззаботности, или как сейчас — раскрываясь с совсем новой стороны, он божественнен в любом проявлении. И почти благовейно, Далия приникает поцелуем к одному из крыльев. Венти вздрагивает, ощутимо. И, все же, на его губах вспыхивает странное подобие улыбки. Ветер вдруг срывается с самих перьев, – и почти в ужасе архонт вздрагивает. Если сейчас все вырвется…              — спокойно, — шепчет Далия, вновь оказываясь перед ним. — Ты такой красивый…              Ладонь ложится на лицо. Это знак. Знак, что дьякон понял: и дискомфорт, и страх - и не просто разрешает, а сам просит вернуться в то, что было бы комфортно Венти. И на губах расцветает облегченная улыбка. Со вспышкой света исчезает как одеяние архонта, так и крылья. И Далия мечтательно бросает.              — Они чудесные. И я бы… хотел когда-нибудь увидеть, как ты летаешь с их помощью.