2045

Здесь первые на последних похожи

И не меньше последних устали, быть может

Быть скованными одной цепью

Связанными одной целью

Скованными одной цепью

Связанными одной целью

Ольга не спала всю ночь. Она ждала смерти, но смерть всё не приходила. На днях ей стукнуло… Боже мой, сколько же? Восемьдесят пять или восемьдесят семь? Она уже и не помнила. В определенный момент перестаешь считать. Оставляешь это дело на откуп родственникам. И то только чтобы знали, в форме какой цифры ставить свечку на торт. Задувая огонек, Ольга загадывала поскорее умереть. И не только потому, что суставы болели невыносимо, а бессонница уже который месяц не давала забыться во сне даже на минутку. Ольга чувствовала, что время её уже на исходе, да и сама его поторапливала. Когда уже? Когда? Все равно в этом мире ей места нет. Когда-то все было совсем иначе. А теперь всё летит в тартарары. Раньше Ольга точно знала, кто прав, а кто нет и что же делать с теми, кто все-таки не прав. Были какие-то ориентиры, строились какие-то планы. А теперь что? Страна в кризисе, у власти невесть кто. Еще немного и все великое наследие России будет раздарено, а гордость попрана. И никто ничего с этим не делает. Были бы у Ольги возможности, она бы сама, как, бывало, но сейчас сил хватало только на то, чтобы выползти из постели и нажать на кнопку пульта от давным-давно устаревшего телевизора. Сейчас такими никто не пользуется, но Ольга была человеком привычки и своим ежедневным ритуалам не изменяла. Телевизор в её доме работал целый день, потому что иначе вся квартира замирала в мертвецкой непоколебимой тишине. — Как в гробу, — думала Ольга. Хотя, откуда ей знать, как там в гробу? Про умерших часто говорят «упокоился», так что кажется, что там под землей хорошо и безмятежно. Вот этого то как раз Ольге и хотелось. Но заветная вечная тишина все не наступала и не наступала. День Ольга проводила то в кресле, то на диване, изредка выбираясь на свет божий посидеть на лавочке. Продукты ей приносили — какая-то государственная программа. — Ну хоть чего-то с них поимею, — усмехалась Ольга. Хотя, по мнению Ольги, новую власть имели все, кому не лень. Репарации тем, другим. Перед каждым извинились. Осталось только в жопу расцеловать. Артисты и политики делали спешные заявления: «Да вы что? Я никогда не поддерживал. Времена были такие». Трусы и предатели! Те, кто, когда то верили, теперь отвергают, а еще до этого опять верили и опять отвергали. Ольга слишком поздно сообразила, что от начала и до конца всё это была ложь. Почему-то казалось, что ну вот тогда было плохо, но сейчас то все будет хорошо, тогда врали, а теперь то все по-честному, тогда было временно, теперь навсегда. И каждый раз на одни и те же грабли. Потому что, куда пастух погонит, туда пойдут стада. А теперь эти стада вообще бессистемно разбредались по некогда злачным пажитям и каждый жевал, что мог найти. — А вот в мое время… — начинала Ольга, но внуки её перебивали. — В твое это когда? При царе Горохе? — При царе, — вздыхала Ольга. Странно было осознавать, что вот в то самое «свое время», она говорила тоже самое, но уже совсем про другие времена. Все познается в сравнении. Ольга вообще любила просвещать неграмотный народ. Кто-то ведь должен этим заниматься. — Я видела, что было с этой страной, — со знанием дела говорила она, — что было, когда Союз рухнул. Бандитизм, наркомания, проституция. Все эти нечистоты полились на нас с запада. А он её с колен поднял. — Да кто? — спрашивали у неё. — Как кто? Как кто? — удивлялась Ольга, как будто и так непонятно, — Вы знаете, я всегда думала, что России нужна жесткая рука. Русские же как дети малые. Расползутся, если их в ясли не посадить. Нет, во всем должен быть порядок. Ну, что и требовалось доказать. И снова все рухнуло, и снова все расползлись. Теперь то и слово власть ничего не значит. Никаких авторитетов, не с кого пример брать. — Взять хоть вот эту, — подумала кисло Ольга, переключая каналы, — взрослая женщина, а на башке что? Гнездо какое-то. Еще и министр… Ольга сощурилась, чтобы разглядеть получше. Действительно информационная строка внизу экрана утверждала, что некая Сирина Т. В. и вправду является министром. — Министр чего хоть? Культуры?! Да… какая культура, такой и министр, — Ольга горько усмехнулась. Как вдруг, странное ощущение дежавю посетило ее, что-то в этом неприятном на вид лице показалось ей знакомым. Где-то она уже видела и этот нос и глаза, глядящие нагло и твердо исподлобья. Ольга чувствовала, как во всем ее теле поднимается протест, как будто подсознание уже догадалось, кто перед ней, а сознание — еще нет. Она сосредоточенно вгляделась в экран. — Си-ри-на… — по слогам произнесла Ольга и тут же ее как насквозь прошибло. Ольга аж схватилась за сердце. Настолько ее поразила догадка и как легко, казалось бы, давно погребенный образ вдруг восстал в ее потрепанной временем памяти. — Господи, — прошептала она, — Неужели? Это ж когда было? Лет 20 назад? И тут же она увидела и холодное море, и разваливающийся на глазах центр отдыха, и тогда еще молоденькую дерзкую девчонку, и себя за председательским столом. — Кто у нас там следующий? — произнесла Ольга устало, морально готовясь к очередному собранию. — Калуга, — подсказал коллега с рыжей бородой, — руководитель — Сирина… Татьяна Викторовна. — Ааа, — разочарованно протянула она, — эти. Ну что ж, запускайте. — Ой и намаемся мы сейчас с ней, — усмехнулась женщина справа. — Ничего, — ответила Ольга, разминая затекшую шею, — я и не таких Тань видала. И это была чистая правда. Она всю жизнь провела на вот таких вот собраниях. Все-таки комсомолка, активистка. Потом важная начальница. И главное ведь дело то совсем бесплодное. Воспитываешь-воспитываешь, поучаешь-поучаешь, а все, как о стенку горох. Ольга рано поняла, что люди это существа неблагодарные и добро понимают только опосля, так что фраза «ты мне еще потом спасибо скажешь» стала для нее вездесущим девизом. Ольга и товарищей наставляла и детей взращивала. И эта девица ничем от них не отличается. Конечно, очень жалко и кружок, и Таню эту несчастную, ведь если ей не помочь, то и будущего у неё никакого не будет. Так и продолжит ставить невесть что невесть где. Ольга ведь её только направить хочет, подсказать. И пускай Таня пока упирается, строит из себя обиженную и непонятую. Рано или поздно она поймёт, что Ольга была права, что все это для её же, Таниного, блага. Для общего блага. Ольга вообще считала себя альтруистом и филантропом. Как много сил уходило на то, чтобы поставить всех этих слепых котят на путь истинный. И вот куда теперь вывел этот путь… Ольга протерла глаза, придвинулась к телевизору поближе. Теперь она точно была уверена, что не обозналась. Удивительным образом эта Сирина очень хорошо сохранилась. Вручала государственную награду какой-то седой женщине в очках. — Анне Кузнецовой за заслуги в области отечественной кинематографии! — громко объявила министр. — Даже голос тот же! — изумилась Ольга. Она одновременно верила и не верила самой себе. Как так вышло, что та невесть-кто-невесть-откуда добралась до таких высот? И почему Ольга, всю жизнь поступательно двигаясь по восходящей, на старости лет осталась не у дел? И что она знает о слове «отечество»? О слове «Родина»? Все они вечно только помоями ее поливали, а теперь что? Всё — продажный патриотизм. Так кому ж на Руси жить хорошо? Очередной приступ обиды на мироздание захлестнул ее. Еще одно доказательство, что все вокруг сошли с ума и апокалипсис близок. Только теперь Ольга была точно уверена — победа в этой битве не за Богом. Несомненно, какое-то дьявольское проведение поставило Сирину на эту должность, и оно же показало ее сегодня Ольге во всей красе. Тут Таня посмотрела прямо в камеру. Но Ольга то знала, что смотрела она на нее. Как будто почувствовала. Ольга как можно скорее выключила телевизор, опасаясь, как бы сатана не пролез к ней через экран. Она, ухватившись за палочку, поднатужившись, подняла свой вес с кресла и зашаркала к прихожей. Ей вдруг показалось, что она в комнате не одна. Не став даже надевать плаща, понадеявшись, что на улице не слишком холодно, сентябрь в конце концов же, она перевалила через порог своей квартиры и побрела на улицу. Лифт не работал, так что спускалась она по лестнице, держась мертвой хваткой за перила. Оказавшись на улице, Ольга наконец вдохнула полной грудью. Она опустилась на лавочку у подъезда, вытянула ноги и закрыла глаза, но Сирина не давала покоя ей даже тут. Да, и была с ней тогда еще та рыжая. Вроде дорого-богато, а на деле очередная пустышка, проститутка с лоском. Кучерявая то хоть что-то там пыталась, вякала, а эта молчала. Ольга хорошо знала такой тип женщин, во всяком случае, думала, что знала. А Мария Генриховна уже не могла ей ничего доказать. Да и не стоило оно того. Маша после той поездки в Сочи все-таки развелась. Хотя вскоре и вышла замуж второй раз за директора школы, солидного мужчину в очках и с усами, который давно имел на неё виды. Он и сам был в разводе. Никаких громких ухаживаний. Просто однажды подошел со словами: «Вы можете на нас положиться, Мария Генриховна. Мы же Вам не только коллеги, но и друзья». Под «мы», конечно, имелось ввиду «я» и Маша об этом догадалась, но сразу выгодным предложением пользоваться не стала. Она думала, что сможет как-нибудь сама, но быстро сообразила, что слишком привыкла жить за чужой счет. Потом гостила у начальника на правах исключительно соседки, пока искала вариант подешевле, но так никуда и не съехала. — Оставайтесь, Маша. Мне без вас одиноко будет. Так что, не особо постаравшись, она вскоре сдалась и позволила кому-то куда более устойчивому и надежному подобрать себя. — Я тоже к вам очень привязалась. С тех пор директор, до этого по-джентльменски съехавший на диван, вернулся на свое законное спальное место, а Маше пришлось потесниться. Впрочем, никто ни на чем не настаивал. — Понятно, — кивали с жалостью учителя, — встретились два одиночества. Оказалось, что очень удобно каждый день вместе ездить на работу и обратно, пока в машине играет какой-нибудь Агутин со своим «Февралем». Оказалось, что директор не только директорствует, но еще и иногда ходит по грибы, играет на аккордеоне и любит баранки с маком. А еще оказалось, что бывают мужья, которые уважают своих жен и даже не попрекают содержанием. В конце концов это он платит ей зарплату. Была ли она при этом счастлива? Пожалуй, что и да. Во всяком случае, всегда приятно, когда тебя любят, приятно, когда по-домашнему зовут Машей, когда вечерком заглядывают в кабинет с вопросом: «Уже все? Поехали домой». И как странно было называть домом совсем чужую ей квартиру, как странно было на пятом десятке снова ходить в невестах. Но страннее всего было не видеть в школе Таню. Долгое время она о Тане ничего не слышала и вдруг спустя десяток лет та всплыла в других обстоятельствах и при другой должности. — Что ее туда вывело? — размышляла она, — как она пережила эту круговерть? С тех пор за Таниными успехами Маша наблюдала издалека. Перед тем, как занять место в министерстве Таня успела поставить широко прогремевший спектакль под названием «Упущенные возможности» с какой-то рыжей актрисой в главной роли. Маша все собиралась съездить в Москву посмотреть да так и не собралась. Именно по её инициативе на входе в школу была повешена мемориальная табличка: «здесь 2 года преподавала театральное искусство Сирина Т. В.». Так что до самой пенсии каждый день её встречало и провожало Танино имя. О Танином наследии Маша тоже позаботилась. Через пару лет после ее ухода, когда в школе еще оставались дети из того самого состава театрального кружка, она попыталась возродить искусство в стенах актового зала. Дали объявление, нашли преподавателя. Это была грузная женщина средних лет с четкими взглядами на то, что должно быть и как должно быть. Во главу угла она ставила дидактическую функцию искусства, аргументируя это тем, что «ну вот насмотрятся всякого, а потом наркоманами становятся». А поскольку речь шла о концерте к 9 мая, то любое отхождение от правил считалось оскорблением, если не госизменой. Она слово в слово следовала всем спущенным сверху методичкам и инструкциям. В первый же день выгнала Аню с Варей за непослушание и довела Карину до слез. Но больше любых пререканий и споров раздражало ее постоянное присутствие еще одной личности, ставящей под вопрос ее авторитет, которой она никогда не видела, но все время ощущала. Однажды не выдержав, она ворвалась в кабинет Марии Генриховны и поставила вопрос ребром: — О какой Татьяне Викторовне они все время болтают? Маша тут же отложила все дела в сторону. По ее задумке новый педагог должен был продолжать Танино дело, а не низвергать его. — Она раньше вела кружок. Дети её очень полюбили. — И вы? — укол прилетел точно в цель. Маша сделала вид, что не заметила. — Боюсь, мы не сработаемся, — произнесла она спокойно, — у нас с вами разное представление о понятии искусства. — А мы с вами не в 90-х, чтобы по понятиям жить, — прозвучало из-за уже закрывающейся двери, — Смотрите, как бы не пришлось поменять представление. Стоило Маше зайти к детям, как те тут же налетели на нее с жалобами на «эту». И главным упреком было, конечно, что «Татьяна Викторовна такого бы не допустила». — И поэтому «эта» тут больше не работает, — мрачно сообщила Маша, никакого триумфа она не ощущала. — А кто нам тогда концерт поставит? — спросил Вика, — Нельзя же теперь отменять. — Я и поставлю, — ответила Маша, дивясь собственной решимости, — Что ж зря с вами тогда в Сочи моталась? Дети метались между надеждой и недоверием, но выбора другого никто не находил. — Только вы имейте ввиду, что дальше будет хуже, — немного оттенила свой резвый порыв Маша. Она знала, что, если есть те, кто приходят к тебе, найдутся и те, кто придет за тобой. Рисковать было опасно. Аня понимающе кивнула: — Значит, в последний раз. В тот же день Маша села перед компьютером, открыла чистенький документ в Word и принялась сочинять. Выходило не очень. Прямо скажем, выходило никак. Экран белел пустотой. И тогда ее посетила идея. Грех было не воспользоваться казенным принтером, а фото нашлось в архиве паблика школы. И вот свежераспечатанный черно-белый портрет Тани уже стоял перед Машей, приставленный к прилипшей к столу чашке. — Господи, помоги мне, Таня, — взмолилась Маша, — как ты мне сейчас нужна! Много мучительных часов Маша провела за раздумьями, мечась между тем, как надо было сделать и, как бы сделала Таня. Много было сделано уступок, много найдено компромиссов, но, если дети отказывались что-то выполнять, то это тут же отметалось. Маша могла поступиться своей совестью, но никак не их. — Мертвецов изображать не будем. — Как скажите. Перед концертом все дрожали, как перед расстрелом. Дети шутили, что надо было жахнуть глицину, Маша про себя мечтала накатить 100 прифронтовых. — Мария Генриховна, — обратилась к ней Яся, цепляясь за ее длинную юбку, потому что выше она не доставала, — может вы с нами выйдете? — Нет-нет, — отшутилась Маша, пряча трясущиеся руки, — не хочу вас сегодня затмить. — Маша, не отбивайся от коллектива, — влез муж с аккордеоном наготове, он то был, как выражались ученики «за любой движ». — Правда, — дети облепили ее, — ну что вам стоит? Маша замерла, не зная, что и сказать. — Вы же тоже по ней скучаете? — вдруг спросила Аня. Все тут же поняли, что она имела ввиду. Маша невольно пригладила Анины растрепавшиеся кудри. — Каждый день. Акцент делали на «никто не забыт, ничто не забыто» и «больше никогда». Каждая из семи заветных букв была отчеканена, словно в камне. И грубоватый Анин голос, и высокий Дашин, и тихий Ульянин — все повторяли одно: Тише, солдат, слышишь, солдат Люди пугаются взрывов… — Ну не предъявят же нам за песню 60-х годов, — думала Маша, тревожно оглядываясь на зал. Пели много и все советское. Против народа-победителя не попрешь: Дни и ночи битву трудную вели Этот день мы приближали, как могли. Алена причесанная, как Гурченко в «Пяти вечерах» поднимая глаза к потолку повторяла: «Только бы не было войны». Саша с гитарой, криво беря аккорды дрожащими пальцами запевал: Вижу — поднимается с колен моя Родина! Вижу, как из пепла восстаёт моя Родина! Долго думала Маша, что же еще такого взять. Что-то надо было совсем далекое, не про то, о чем теперь думали каждый день. И снова Таня пришла на помощь. Маше уже даже не нужно было смотреть на ту фотографию. Она видела ее, как солнце, и не глядя. — Вот об этом и спойте, — подсказал муж, вовлеченный в творческий процесс. Он, конечно, был не против, но и выбора особо не имел. Маша в тот момент перекроила всю свою жизнь вокруг этого злосчастного концерта. «Всё для детей. Дети — наше всё», — успокаивала она себя массируя виски и принимая от мужа чашку с какой-то успокаивающей лавандовой бурдой. Он ведь как директор тоже помнил Татьяну Викторовну и тоже имел отношение к ее увольнению. Так что желание восстановить хоть какую-то справедливость было знакомо им обоим. Правда он так и не понял, в чем была проблема позвонить Тане или в конце концов как-то по-другому с ней связаться. Наверняка дети бы подсказали. — Слишком много воды утекло, — качала головой Маша, — ей это сейчас не надо. Муж пожимал плечами и больше об этом не спрашивал, рыща по интернету в поисках хорошего концертного материала. Песня была что надо. Маша сама удивлялась, как все так хорошо сошлось. И было так обидно, что именно этот то концерт Таня не увидит. Но при этом он был рожден исключительно из ощущения Таниного отсутствия. Они, как будто взаимоисключали друг друга. Маша присоединилась ко всем в конце. Когда дети расселись на сцене, прижавшись друг к другу, а в зале зажгли фонарики, в темноте напоминавшие звёздочки. Павлова запевала и хор эхом подхватывал ее на припеве: И даже в краю наползающей тьмы За гранью смертельного круга Я знаю, с тобой не расстанемся мы. И Маша вместе со всеми, как могла старательно повторяла: «Мы долгое эхо друг друга». Детские голоса звучали в тишине зала серьезно, без надрыва и пафоса. Они понимали, что стоят на этой сцене в последний раз. Зрители утирали слезы и шмыгали носами, а потому Маша и сама не постеснялась всплакнуть. — Это мои дети. Мои! — дрожащим шепотом сообщила она мужу, — Как жалко, Таня не видит. Без неё бы ничего этого не сложилось. Но и с ней бы тоже. Маша невольно искала её лицо в зале, прекрасно понимая, что не найдет. — Несчастные мои сиротки, — думала Маша, глядя на детей. Сейчас песня закончится и все. Не будет никаких выступлений, не будет никакого кружка. Маша уже видела, как все они один за другим потихоньку выпускаются и разлетаются по свету. Что-то их там ждет… если ждет вообще. — Вы все ведете себя так, будто она умерла, — наконец заметил муж. Машин патетический настрой его забавлял. — Может быть даже лучше, если она умерла, — вдруг сказала Маша, — ей сейчас не время жить. Понимаешь? — Ничего не понимаю, — улыбнулся муж, целуя её измученную голову и Маша была ему за это благодарна. Не хватало еще ему это все понимать. Взяв его под локоть, она призадумалась. — А ведь разве не так? Разве Таня действительно не умерла? — задала она себе вопрос, — разве ее тогда не убили? Та женщина… Господи, я ведь никогда ее больше не увижу! А «та женщина» всё это время жила припеваючи. Всю свою жизнь она провела, что называется, мордой в кормушке и почти никогда не бедствовала. Только вот ни дети, ни потом внуки почему-то общаться с ней не хотели, посещали чисто проверить померла или еще нет. А Ольга и сама уже не прочь. Она не могла здесь больше находиться ни дня. Она думала, какой смысл в России, если она не самая большая, самая великая держава на свете, по позолоченной дороге великих идей топающая в рай? И какой смысл в самой Ольге, если она не рулевой моральных ориентиров и не блюститель ценностных режимов? Ни ту, ни другую никто не любил. Все только боялись. А теперь вдруг стало ясно, что и бояться то было нечего. Ольга не спала, так только пребывала в легкой дреме, но видела перед собой полусон-полуявь. Прямо под веками у неё разваливался и вновь собирался по кусочкам Советский Союз, рушилась Империя, разделялась на княжества Русь, откалывались и присоединялись территории, умирали и рождались люди. Усатые гусары, инвалиды без рук, протестующие с плакатами, рабочие с флагами, дружины с щитами, танкисты в танках, белая эмиграция с котомками, заключенные на перегоне — все, скованные одной цепью, шли куда-то вперед и все раз за разом повторяли: «Как же страшно мы устали». Эта медленная, но всегда полная движения процессия никогда не останавливалась, а кочевала от одного человека к другому. Ее видели в России все — и в нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен. И эхом разносились по стране ее тяжелые вздохи. Тот же явь-сон когда-то много лет назад видела и Маша. Беспрестанные человеческие массы единой огромной волной с тяжестью, будто преодолевая себя накатывали на берег жизни, со всплеском разбивались об него, словно падая от усталости, стыдливо пятились назад и снова, как по приказу, наваливались на побережье. Все они как в первичном бульоне, как в материнской утробе бултыхались, одним коллективным рывком они бросались вперед и падали назад, перемешиваясь в процессе. И все они были абсолютно одинаковые и всё вокруг было одно и тоже. И безбрежная водная гладь заглатывала их, как когда-то проглотила и Танину кроссовку. На этом моменте Маша просыпалась, подскакивая от ужаса и до смерти пугая нового мужа, с которым в ту пору только-только сошлась. Маша даже сразу не успевала сообразить, где она и с кем. — Бывший приснился, — отшутилась она. В сны про бывшего новый муж не верил. Было тут что-то мрачное и даже хтоническое. Маша посмотрела на него так, как будто видела впервые. В темноте поблескивали от неверия и тревоги чужие глаза и что-то заставило её потянуться вперед, будто ища защиты. — Как странно, — думала Маша, — если бы не Таня, я бы никогда и не развелась. А значит никогда бы не вышла замуж снова. Как будто это она… И вот тогда ей удалось докрутить до конца давно зревшую в ней мысль. Не была ли Таня все это время её постоянным ангелом хранителем? Не Таниной ли рукой он был к ней направлен? А если Таниной, то значит, все хорошо, все, как надо. Маша теперь совсем по-другому посмотрела на себя и почувствовала, что незаметно, потихоньку из уважения и сострадания с одной стороны и благодарности и доверия с другой выросла любовь, и, что ничего ей так больше не хочется, как состариться с этим человеком. И той ночью она впервые в жизни искренне целовала нового мужа, как будто сама Таня её вела. И с каждым движением рук, с каждым вздохом к Маше возвращались воспоминания о Тане, которых так и не случилось. — Оттаяла, слава Богу, — думал новый муж. Он изначально на многое не рассчитывал. Что он мог предложить? Опору в трудную минуту да компанию, чтобы скрасить одиночество. Выходит, что Маша сама разглядела в нем большее. И теперь старалась возместить все с лихвой, как будто извинялась, что не увидела этого раньше. — Что ж это было то? — интересовался муж, гадая, что там происходит в голове у этой Маши. — Не знаю, — лукавила Маша. — просто там было всё плохо, а проснулась и поняла, что тут то хорошо. С тех пор всё у них пошло на лад. За школу они теперь взялись вдвоем, общими силами. — Наша монаршая чета, — посмеивались учителя. Ходила Маша с мужем теперь под руку и в ногу, гребешком причесывала ему усы и мазала лосьоном, чтобы росли гуще. Даже сама начала заглядывать в кабинет, неожиданно для себя нагло усаживаясь на чужие колени, потому что большая перемена и минут 20 у них есть. — Мария Генриховна, — удивлялся муж, — я не знал, что вы такая. — Я тоже не знала, — шептала Маша, снимая с него очки. — Слушайте, а вас не уволят за неподобающее поведение на рабочем месте, — рассмеялся он, щурясь дальнозоркими глазами. — Ничего, — Маша поправила ему галстук, который сама же утром завязала, — я знаю начальника. Больше исторические штормы у Маши во снах не бушевали, только спокойный мягкий прибой. И сама она успокоилась. Знала, что бы не случилось, Таня за ней присмотрит. Чье-то присутствие ощущала и Ольга. Но не спокойное, а удушающе-тяжеловесное. Она снова закрыла глаза и попыталась представить, что душа её покинула тело и вознеслась куда-нибудь к небесам далеко-далеко. Над головой шумели кроны деревьев, птицы переговаривались на ветках, облака, гонимые ветром, пролетали в вышине. Ольге хотелось туда. Бессильное тело, как тяжелый мешок пригвождало её к земле. — Боже, как я устала, — прошептала Ольга, обращаясь скорее к себе, чем к Богу, потому что, как ей теперь казалось, слышать её он давным-давно перестал. Это её не пугало. Страх, неудовлетворенность жизнью, вероятность попадания в ад — все это отступило. Осталась одна тупая, бесконечная, тяжеловесная усталость. — Вам плохо? Может скорую вызвать? — прозвучало над ухом. Ольга неохотно разлепила веки и резкий дневной свет резанул по глазам. Перед ней стоял лысый, но опрятного вида мужчина средних лет. Он снова повторил свой вопрос: — Вам плохо? Ольга не сразу сообразила, чего от неё хотят. — Да, — прохрипела она, — мне очень плохо. Мужчина тут же схватился за телефон. — Не надо скорой, — остановила его Ольга. Она медленно, опираясь на палочку, побрела к подъезду, как вдруг мужчина ее окликнул. — Ольга Владимировна, а вы меня не узнаете? Ольга на секунду замерла, собираясь с силами. Даже просто развернуться на месте было ей тяжело. Мужчина терпеливо ждал. Наконец, она обернулась и всмотрелась в его лицо, щуря подслеповатые глаза. — Максим Зинченко, — улыбнулся мужчина, — мы с вами лет 20 назад на театральных фестивалях работали. Ну тогда в Сочи. Ольга его не вспомнила, однако упоминание Сочинских фестивалей вызвало в её одряхлевшем сердце болезненный отклик. Что-то там такое произошло, чего Ольга ни тогда, ни сейчас не поняла, чего-то она не заметила, упустила. Как будто туда неприметно нужно было вернуться, разобраться, переиграть все по новой. Только вот что именно? Ей казалось теперь, что все в её жизни, каким-то образом было связано с тем коротким периодом, будто там были ответы на все её наболевшие вопросы, но она была уже слишком измотанной, чтобы их задавать. — Да-да, — кивнула она Максиму. Ольга продолжила свой путь к подъезду, а сама подумала: «Господи, а что ж я на улице то делаю, еще и без плаща? Холодрыга же. Когда успела спуститься?». Тяжелая дверь распахнулась со скрипом. Это Максим ей помог, придержал, удостоверился, что Ольгу не зашибет, но она даже не обратила внимания. На свой этаж она принялась взбираться, превозмогая себя пролет за пролетом, еле переставляя больные ноги. Раз дощечка, два дощечка — будет лесенка. Красный галстучек, косички баранками, бантики. Ты помнишь, Оленька? Но Оленька уже ничего не помнила. Она шла и молилась, чтобы ступеньки поскорее закончились. А они все не кончались и не кончались. Маша часто вспоминала те пять сумасбродных дней в Сочи. Какими судьбоносными, какими неизбежными они теперь казались. А ведь тогда она думала, что просто перетерпит последний бессмысленный рывок умирающего кружка и дело с концом. Но что-то там случилось. Что-то не доступное для понимания, слишком масштабное, чтобы осознать. Перед ними всеми тогда, как будто разверзлась земля, а они этого даже не заметили и беззаботно ходили по краю. И теперь, столько лет спустя, уже искусственно рыжая Маша смотрела на эту пропасть в ужасе, но не в силах отвезти глаза. И как заманчиво было подойти к краю и сорваться. Маше казалось, что это должно быть не сложнее, чем с разбега прыгнуть в воду. Как тогда Таня сиганула с пирса в море. Пропасть, как прибой затягивала в себя всё: прошлое, настоящее, память. Как головы, что гордо поднимали за родину, с переполненной плахи они летели туда. Туда же рухнула и Россия. И даже не одна. Как много было Россий до нее и сколько еще будет. И все они казались вечными и непоколебимыми, пока не наступал день, когда все обращалось в пепел и знающие умные лица объявляли, что, как раньше уже не будет. Но Маша шла в этом размышлении дальше: «Ничего уже не будет, и ничего не было, никогда и нигде, всё кончилось, ничего не началось и никогда не начнется». Потом она наскоро крестилась и, не поднимая глаз, одними губами беззвучно произносила: «Аминь».