Печальный воитель с лютней, откуда пришел ты сюда?

      Ночная Оллария была прекрасна. Величавые здания в тусклом свете луны казались совсем уж иными, будто покрытые завесой печали и одиночества. Безмолвный камень помнил лучше, чем бумага и чернила, ведь у него не было привычки искажать правду, лишь бы сходилось с его убеждениями. Он помнил каждый силуэт, когда-то его коснувшийся. Каждую каплю крови, его запятнавшую. Он видел конец старой эпохи и начало новой, которая тоже рано или поздно подойдёт к концу, уступит место чему-то новому... а эти стены и мостовые всё так же молчаливо и безвольно её примут. Так было, есть и будет, ведь нет ничего вечного в этом бренном мире.       Покой, приносимый звёздами, нарушали редкие пьяницы, отчаянно пытающиеся добраться домой, ночные птицы, поющие оды о любви не тёплому солнцу, а луне. Хотя, впрочем, она была куда более верным слушателем, ведь внимала она им, и только им. Но этой ночью птицам вторила и чья-то тихая игра на гитаре. Мелодия эта была чужда и камню, и пернатым певцам. Она, как и исполнитель, родом были с других краёв, в которых даже небо выглядело иначе. Южные напевы несли с собой какое-то тепло и, если закрыть глаза, наверняка можно было бы услышать далёкий прибой моря и почувствовать сладкий запах цветущих в летнюю пору кэналлийских виноградников.       Певец устроился на небольшом балконе, единственным убранством которого были цветы в горшках и столик, на котором стояло несколько бутылок добротного красного, несомненно, с тех же виноградников, о которых пел черноволосый мужчина. Две бутылки уже были пусты, музыкант неспеша распивал третью, отпивая из хрустального кубка в перерывах между куплетами. Пил он из тоски по родным краям, или же из стремления к вдохновению, оставалось загадкой. Сам же Ворон придерживался мнения несколько иного. По Кэналлоа он никогда не тосковал, по крайней мере, не с отчаянием узника, для которого маленькое оконце было всем миром, одновременно близким и далёким. Несомненно, была ностальгия, но не более. Ему вполне хватало нескольких аккордов, песни, и "Чёрной Крови", чтобы пережить эту разлуку.       Рокэ Алва слыл лучшим музыкантом королевства, и абсолютно заслуженно. Никто другой не умел оживить дерево инструмента так, как это делал кэналлиец. Никому другому не подчинялся ветер, неся музыку с собой по каждому закоулку. И уж никто другой не был в силах разжалобить холодный камень, а Ворон мог. Его игре внимали стены. Его слышали статуи великих героев, и они плакали. Из мёртвых глаз позолоченной статуи Рамиро-Старшего, имевшего также крайне нелестное, но правдивое прозвище "Предатель", действительно капали живые слёзы, бесшумно разбиваясь о мостовую. Плакали и жалкие останки мраморных статуй былых правителей Талигои, разбитых с приходом Олларов и похороненные вместе с их памятью.       Тонкие пальцы всё дальше перебирали струны, камни колец отливали мельком светом луны. Привыкший к одиночеству певец не сразу заметил человека, застывшего под балконом. Ворон не остановился, даже не сбился, когда заметил свою публику. Мельком его осмотрев, при этом не удосужившись даже повернуть головы, Алва сделал все необходимые ему выводу. Мальчишка из рода Приддов, кажется, Юстиниан. Кэналлиец не раз видел его при дворе раньше, но сейчас на лице Придда было искренее восхищение, а не обычная хладность. Это льстило - Придды слыли своей безэмоциональностью, так что получить даже тень улыбки было наградой крупной. Допев-таки последний куплет, Ворон остановился, допил содержимое бокала и повернулся к Джастину. — Граф Васспард, не думал, что Вам настолько не чуждо искусство. Неужто в Придде нет сносных музыкантов, что Вы с таким упоением меня слушаете? К слову, как Вам кэналлийские напевы? Если я и пою при дворе, то это ваши, талигойские сонаты. Музыка моей родины совершенно иная. — Не судите по первому впечатлению. Я люблю хорошую музыку, а в этих кэналлийских мотивах души больше, чем у всего придворного оркестра. Я слышал Вашу игру раньше, но... прекраснее этого, кажется, ничего не услышу. — Вы мне льстите, граф Васспард. На Ваше счастье, я в хорошем расположении духа, и чувствую себя обязанным почтить свою небольшую публику. Не откажете в предложении выпить со мной "Чёрной Крови"? Слуги Вас впустят. И захватите себе бокал по пути - я привык пить в одиночестве, а предлагать графу пить из бутылки - моветон, даже для меня.       Слова Ворона на просьбу похожи не были, уж скорее приказ. Кэналлиец не умел иначе, а исправлять эту пагубную черту характера в ближайшее время не собирался. Зачем, если и так все вполне себе довольны? Юстиниан, лишь на миг замешкавшись, кивнул и прошёл в открытые слугой, - судя по внешности, тоже с краёв южных, - ворота, от которых был проведён внутрь поместья. Пресловутый бокал долго искать не пришлось, да и всё тот же южанин милостиво показал Придду, где хранилась вся необходимая для выпивки посуда. Алатский хрусталь. В родном Васспард на такие и дышать запрещалось в свободное от приёма гостей время, а в доме Алвы это было абсолютно обыденной вещицей.       Выйдя на балкон, юный спрут сел напротив Рокэ. — Вас так удивляет хрусталь, граф? — всё с той же невозмутимостью поинтересовался кэналлиец, наполняя алым нектаром бокал своего собеседника, — а я был под впечатлением, что Люди Чести не отказывают себе в роскоши. За исключением, разве что, Надора. — Вы были под верным впечатлением, но такие бокалы подаются исключительно к праздникам... — А чем Вам эта встреча не праздник?       Не давая юноше возможность придумать подходящий ответ, Ворон заиграл вновь. Джастин, неожиданно даже для самого себя, замирает с бокалом у самых губ. Тихая мелодия, сейчас настолько близкая, что её можно было коснуться кончиками пальцев, бережно поймать, как маленькую пташку, обволакивала. Она забрала с собой выученную наизусть стойкость и принесла чудные дары: умиротворение и... счастье. Чуждое, маленькое, мерцающее одиноким угольком среди тьмы, но счастье. Его губы тронула нежная улыбка, которую Джастин, впрочем, поспешно утопил в бокале вина, от стыда и непривычки показывать то, что чувствует другим. Это не проходит незамеченным от внимательного взгляда Рокэ, но, как и ранее, сперва заканчивает песню, и только потом обращается к гостю, — Музыка определённо идёт Вам на пользу, граф. Улыбка Вам к лицу, как бы Вы не старались её спрятать. — Благодарю за комплимент. И необязательно обращаться ко мне по титулу- просто имени будет более, чем достаточно. Мы ведь не при дворе. Сейчас я просто Ваш верный слушатель.       Ворон смеётся, недолго, но искренне, впервые за вечер, наполняя бокалы, опустошив этим бутылку. С наигранной тоской, он опрокидывает бутылку набок. Из бережно приготовленной выпивки к вечеру, оставалось две бутылки. Прислонив гитару к резной балюстраде, кэналлиец открыл ещё одну бутылку. Джастин не протестовал - он не мог. Сейчас он был до невозможного пьян неизвестным теплом, распускающимся в его груди против его воли.       Ночь медленно утекала вместе с вином. Ворон пел, а Джастин слушал... слушал так, как никто другой; так, будто вся его жизнь зависела от одной этой музыки.