Кто показал тебе звезды утром

Порой, очень редко, а может и один единственный раз в жизни, нам удается встретить своего человека. Такого, что сразу понятно, он — особенный. И вы понимаете друг друга на каком-то особом уровне. — Такое у тебя хлебало серьезное, — утверждает парень с голубыми волосами, перегибаясь к нему через сиденья и вынимая у Хэнка наушник. На ладони у него натянуты перчатки в полоску, а вокруг ногтей кожа исчесана до крови. Хэнк считает всё это кринжовым, но у парня в руках его паленый наушник, из которого играет Жанна Огузарова. Один один, — Посему хочу обсудить вопрос. Вот подносишь ты к зеркалу кота, так? Он же ничего не поймёт. Он не знает, как выглядит он сам, но знает, как выглядят его сородичи. И вот он видит одного из них, но только лишь видит. Не чувствует запаха. Не слышит дыхания. Не осязает того, что ожидает. Что кот подумает? Что увидел призрака? Так Хэнк понимает, что влюбился. Или что-то вроде. Во всяком случае, не зря сгонял сегодня на одну пару. — Границы восприятия, — серьезно кивает Хэнк, — Это как в первом Торе: Слишком развитая технология кажется магией. Запоздало ему приходит в голову, что плохой марвеловский фильм вряд ли является первоисточником такой умной цитаты. Надо было просто сказать, не уточняя. Но парня его кругозор не смущает. Он согласно кивает и наклоняется ближе. Так Хэнк может чувствовать его одеколон, плохо перебивающий запах шмали. — А что тогда видят люди, которые видят призраков? Это чертовски хороший, волнующий вопрос. Хэнк думает о мистике с детства. Порой ему кажется, что в его жизни они тоже есть. Кто-то умер или безвозвратно потерялся. И, наконец-то, кто-то его понимает! Ради такого Хэнк задвинет на дальний план прочие вопросы к этому парню. Почему голубой цвет, как его зовут, что с ним не так и можно ли потрогать его волосы. Они оба едут до конечной. Оно и видно, по чужому телефону, разбитому в крошку, и пакету из КБ. Выходя, Хэнк уже знает достаточно. Про эзотерику, чужого нового кота, блохастого и глупого, похож на тебя просто пиздосе, про то что Ваня не видел ни одного фильма марвел, и что волосы у него очень мягкие. Они расходятся у вокзала. Ване влево, ему вправо. На утро они встречаются там же, Ваня слева, Хэнк справа. Выкуривают по сигарете в ожидании электрички и смотрят фотки кота. Действительно, что-то есть в его морде неуловимо схожее с лицом Хэнка. Особенно глаза. Хэнк, как всякий здравый человек, ненавидит свою работу. Каждый день он с нетерпением ждёт конца рабочего дня, затем ждёт маршрутку, потом электричку, затем лифт, сигнал микроволновки, нагрев воды в душе и, наконец, кровать. Хэнк справедливо считает себя человеком, много знающим об ожиданиях. О неудовлетворённых родительских, о своих, наивных и забытых, потухших под тяжестью лет. Двадцать три тяжелых года, когда он по щепке терял приятные части себя. Хэнк разобрался со всеми сортами и остановился на финальном боссе — тоскливом ожидании смерти. А потом Ваня. Господи, Ваня. Ваня умеет улыбаться с утра, и странными зеркальными чарами заставляет Хэнка улыбаться в ответ. Потом Ваня машет ему рукой и отворачивается, а двери электрички закрываются за Хэнком, оставляя его в холоде утра. И внезапно оказывается, что Хэнк ничего прежде не знал об ожидании. Нет ничего сильнее ожидания следующей встречи. Весь рабочий день он раскрывает всё новые версии нового чувства. Есть еще прогноз: Ваня будет в своих перчатках и оранжевой зипке, потому что вечером холодно. Есть предвосхищение: его дурацкая одежда ему невероятно идёт. Есть чаяния: Хэнк сегодня принарядился и расчешется перед выходом, и, быть может, понравится ему в ответ. Есть перспектива: если Хэнк верно разыграет свои карты, они с Ваней сходят куда-нибудь на выходных. Предчувствие: идея это в корне ужасная. Упование: всё как-то обойдётся. А всё вместе это, грызущее, щекотное и тянущееся, как резина, но хрупкое, как стекло, называется надежда. Хэнк верит и искренне хочет чего-то первый раз за последний год, и оно ему на руку. Раз в год и палка стреляет. Киса зовёт его погреться и выпить чаю, а заодно посмотреть на кота. За внешне милым предложением коварно прячется нужда помыть дикое и, не исключено, бешеное животное. Хэнк стремится произвести впечатление, любит животных и синеволосых чудиков. А царапины заживут. После процедур кот забивается под кровать, и Хэнк не видит его до утра. А Ваня, конечно, предлагает ему остаться. Они долго пьют чай на балконе, раскуривают кальян и ностальгируют по былым временам. Игры выходили получше, школу можно было проебать, а еду покупала мама. Хэнк жарит ему остатки наггетсов и варит макароны с сыром, пока Киса доебывает кота. Они начинают смотреть Прослушку, потому что Хэнк пытается быть крутым и советовать качественные вещи. Ване становится скучно, и они переключаются на Лило и Стич. Хэнк не помнит, когда смотрел этот мульт, но помнит каждую сцену. Ему даже не нужно смотреть на экран — всё нужное ему отражается в Ваниных глазах. Хэнк впервые делает такое с парнем, но страха нет. Только щемящая нежность и трепет. Он молиться готов этим острым ключицам и колонне горла. Поклоняться его рукам, его глазам и его сбивчивым вздохам. Ваня, такой красивый, нежный, отзывчивый, ласковый, как котёнок, кажется ему родным. Знакомым, будто сегодня их тысяча первая ночь. Боря раздел его, но этого недостаточно. Он хочет быть ближе и видеть больше. Он хочет, наверное, забрать его кожу себе. Ваня много болтает. Мурлычет, теряя начала и окончания слов, что-то мало понятное, неизменно мягкое и сладкое. Хэнк не очень голосистый, но ему необходимо ответить. Красивый-ахуенный-мой-пожалуйста-красивый-мой-мой-красивый бегущей строкой носится в его голове, но он не готов испортить волшебную ночь своим позором. Он собирает всю свою нежность в ладони, обхватывая чужое лицо, и целует, мечтая надышаться от Вани. Украсть немного его сладких слов. Вся его жажда и трепет собираются в одно короткое: — Киса. Киса стонет и гнется навстречу, и Хэнк больше не может заткнуться. Киса-киса-киса-киса-киса-киса-киса-киса- Он готов умереть с Кисой на губах. Он совсем, совсем этого не хочет. — Я думал будет прям неловко, — делится Ваня, когда они лежат на разложенном диване. Кровать в спальне отдана во владение коту. — Да, я тоже. Так тебе понравилось? — он целует чужие костяшки и оглаживает белую венку на ладони. — Очень, — выдыхает ему в щеку Ваня и ластится к груди, — Хочу ещё раз. И чтобы ты остался. Хэнк вертит слова в голове, не совсем понимая, что ему сейчас делать. — Прям сейчас, Кис? Глаза Вани загораются, а его бедро немедленно оказывается на животе Хэнка. Сейчас. Время рядом с Кисой идёт по другому. Линейность ломается на десятки осколков, и Хэнк путается, зацикливается и хватается за острый край каждого воспоминания, мечтая в нём остаться. И глазом моргнуть не успеешь, как настанет зима. Киса бросается в него свежим снегом с подоконника и кормит там птиц, а Хэнк впервые за десять лет загорается жаждой праздника и покупает живую ёлку. Перепаивает три сломанные Кисины гирлянды и чистит для него мандарины. На неделю морозов Киса вытаскивает его из дома за полночь. Тащит в лесопарк, к пруду. Хэнк не умеет кататься, да и коньков у них нет, но Кису ничего не смущает. Он разгоняется и влетает в сугроб с себя ростом на берегу. Хэнк переживает, что он весь весь взмокнет от снега, замерзнет и простынет, но только до тех пор, пока не сделает так же. Бог с ней, с простудой. Они смеются, как дураки, и целуются в битых сугробах, там, где за ними не подсматривает луна. А после смотрят на луну, завалившись на лёд. Луна молча скользит по небу, и в тишине кажется, они — последние люди на свете. А если и их не будет? — А если лёд треснет? — А тебе сейчас не всё равно? Киса мурлычет, не глядя на него, но находит его руку. Лезет из своей варежки в Борину, гладит едва тёплыми пальцами. — Я не хочу умирать, — объясняет Хэнк, — Хочу остаться так навечно. — А как по-другому можно навечно? Хэнк знает, что никак. Киса оказывается прав. Даже нелинейное время кончается. Когда они ругаются в первый раз, Киса после приносит ему пряжу и спицы. Велит вязать, а то Хэнк ебать нервный. Хэнк вяжет ему шарфик, а Киса носит его до майских праздников. Второй раз он впервые видит Кису в слезах и плачет сам. Они взаимно желают друг другу пойти и сдохнуть в канаве, но доходят только до разных углов своей двушки. Киса приходит первый, отнимает у Хэнка кота и снова уходит. Хэнк приходит второй, за зарядкой. Зимняя ночь длится вечно, и в чёрной комнате они мастерят две петли. Веревок дома нет, у них только тупая сушилка. Зато гирлянды целых три. Киса делает коту маленькую петличку для семейной преемственности, и он играется лапкой, охотится, пока Хэнк высыпает ему всю пачку корма в кастрюлю. Киса решает для антуража включить все огни, а то что они, так невесело вешаются в потёмках. Хэнк послушно вдевает чужую голову в мигающую петлю и делает ставки, что не выдержит раньше — провод или балка. Балка. Они оба сваливаются на пол, не успев даже всхрипнуть. Коленям и то больнее, чем горлу. До тех пор пока они не начнут смеяться. А третья ссора последняя. Весна ловит их в коробку, как майских жуков, и они жужжат и трепыхаются, перебирают лапками, но остаются. Лето плавит асфальт, иссушает и заливает дождями с грозами, и они покупают блэкаут шторы, вентилятор и лимонное дерево вместо елки. Закидывают на него остатки дождика, чтобы сбивать прицел коту, и даже задумываются, не пора ли дать ему имя. Но им обоим не нравится называть вещи своими именами. Летом он отвозит Кису домой и знакомит с семьёй. Ванина мать приезжает к ним в гости сама, вместе с отчимом. Хэнк никому, вроде бы, не понравился. Киса, почему-то, тоже. Все не то чтобы злы, но совсем не рады. Будто всё понимают. Куда больше, чем они оба знают. И тем более, чем всем рассказывают. Для всех они просто друзья. Летом они оба уходят в последний отпуск и увольняются, меняют квартиру и район, выкидывают сигареты и покупают две одинаковые книжки. Новая жизнь спотыкается только о старые отношения. И они кричат, а потом молчат, долго и тяжело, пока Киса не собирает сумку и не уходит. Они кивают друг другу с абсолютно сухими глазами. А потом Хэнк выскакивает на улицу в тапках, кричит и зовёт, пусть и знает, что Киса давно сел в такси. Он остаётся на раскаленном асфальте, и даже солнце успевает закатится набок скорей, чем Хэнк набирается сил позвонить ему первый. В чёрном списке, конечно. Идеальный финал. Хэнку нравится всё пихать в списки, а Киса любит всё черное. Линейность закручивается в цикл: добавить Кису в ЧС, вытащить. Добавить и вытащить. Создать фейк, чтобы хоть посмотреть на кота, на их общего кота, Киса завёл его всего на два дня раньше! Удалить фейк прежде, чем вобьёт ник Кисы в поиск. Тот одновременно и новый и старый, ведь и Киса в цикле — он больше не хочет звать себя придуманным Хэнком именем, а новое себе не придумал. Хэнк много думает о именах и значениях. Кота стоило назвать Боня, типа как Ваня и Боря. Стоило отдать слову похуже значение слова "расстаться". Есть, например, слово сверло. Шунтирование. Как раз как-то связанно с сердцем. Слово боль — туда же. Слишком короткое. Боль протяженная во времени и острая, нескладная, а значит, нужно больше согласных. Он гуглит и находит тетрагидропиранилциклопентилтетрагидропиридопиридиновые. Звучно, сложно, по химически. Киса бы разобрался, что это значит, у Кисы в аттестате было пять только по физре и по химии. Их не случившуюся годовщину он предвосхищает недельным постом. Не ест, не выходит из дома и черные шторы не открывает. В этом году осень тянется невыносимо медленно. Мысль о декабре невыносима. Он мастерит петлю и не зажигает. Балка не выдержит, а он не слабак. Умирать, не сказав Кисе ничего напоследок? Нет. Но говорить ему не хочется. Он хочет забыть и забыться. Никто ничего дельного не советует. Все говорят открыточными фразами и улыбаются, как аниматоры в детском хосписе. Не понимают всю глубину его нужды. Он хочет залить белизну в черепную коробку и смыть след с каждой мысли, которой касался Ваня. Убрать и Кису, и Ваню, и парня с синими волосами в пустом вагоне электрички. Как забыть кого-то? На периферии зрения мелькает контекстная реклама. Хэнк немедленно вспоминает документалки о глобальной слежке и Кису, покорно продающего на авито свою умную колонку. Сейчас Хэнк не отказался бы, чтобы его хоть кто-то подслушивал. Это почти как услышать, а услышать почти как понять. Он кликает на странное объявление. Экспериментальная технология, доказавшая свою эффективность на сотнях пациентов! надрывается копирайтер. Распрощайтесь с травмирующим опытом, тянущим вас вниз! Начните жизнь с чистого листа! Ни одного негативного отзыва. Но и положительных мало, ведь клиенты забывают о том, что пользовались нашими услугами! Смешные. В случае неудачи деньги вернут в стопроцентном объеме, ведь неудач пока не было. Хэнк всегда готов быть первым. Заполняет форму на сайте клиники и скипает длинное пользовательское соглашение. Он сделает всё что угодно, лишь бы вытравить из себя эти муки. Худший вид боли — воспоминания об утраченном счастье. Он называет эту боль тетрагидропиранилциклопентилтетрагидропиридопиридиновой. Что бы, блять, это не значило.

∞

В трубке сопит тишина. Номер скрыт. Хэнк знает, что ему стоит прислушаться. — И знаешь, что ты мне тогда сказал? — искаженный голос отдаёт слезами. Такими же, что сохнут и стягиваются в соль у него на щеках. — Знаю, — выдыхает Хэнк. Он зачем-то врёт. — Ты сказал, — голос подскакивает, звенит дрожащим стеклом и захлебывается, — У меня в детстве был воображаемый друг. Похож на тебя. А у тебя был похож на меня. И мы ходили в грозу на море, твой был типа бог грома, а мой бог воды. Дрались, а потом сидели под сырой перевернутой лодкой. С фонариками и альбомом. Рисовали комикс, а потом спорили, кто понесёт его к себе домой. Хэнк обнимает себя руками, трёт плечи, изгоняя мурашки. Их с каждым словом всё больше, а обнимающих рук всего две. — И дождь колотил так, что ничего и никого больше не слышно. Наше место. И мы зарыли там, в песке под той лодкой, клад. Но я не помню, что это было. Собственный голос Хэнк тоже едва узнаёт. Слишком хлипкое и водянистое у него выходит: — Может съездим, найдём?

∞

В последнее время он всё чаще видит сны, не похожие на сон. Кругом белый день, он на ногах и даже знает, куда и откуда идёт. И всё же сознание спотыкается на ровном месте. Хэнк запинается на ровном месте и устало вздыхает. Добром не кончится. Он косится на голубое морозное небо, исчерканное следами самолётов. Хорошо, что он не пилот. У него на земле только сердце защемило и коленка болит, его позорной ранней деменции никто не видит. А могла быть красивая мертвая петля на всё небо. Он выходит на смотровую площадку и садится, баюкая сбитое колено. За заиндевевшей решеткой перед ним расстилается город. Серые коробки с бледными крышами на неровных холмах. Хэнк переехал всего неделю назад, но чувство новизны уже безвозвратно ушло. Наверное, нет смысла менять города, если неизменно берешь с собой себя. Хэнк любое место превращает в Припять. Позади хрустит снег. Шаги. У парня красные волосы, и он выделяется на фоне гроздьев снега, как снегирь. На нём дутая куртка, перчатки в полоску без пальцев и уродливый вязанный шарфик. Какой придурок. Совершенно не в его вкусе, как специально. Но что-то в нём притягивает взгляд. Парень подходит, и Хэнк ему прикуривает. Молчат. Парень пускает ровные колечки и выпускает дым через нос. Хэнк смотрит и смотрит, ловя призрачное ощущение узнавания. Его тоже разглядывают, но от этого не неуютно. Нормально. Комфортно. Хэнк даже заговаривает первый. — Захуя ты покрасил так волосы? — Ночью было скучно. И волосы прикольно красить. Вроде ярче стал, а меньше людей тебя воспринимают. Хэнк фыркает скептически. — Зачем? — Не хочу ни с кем знакомиться, — отзывается пацан и подсаживается к нему на лавку. На площадке ещё две пустых. Хэнк кивает, соглашаясь. Он понимает. Не сказать, что большой мизантроп, просто люди... Отношения... Все такое пустое, пресное, чуждое. — Я тоже ненавижу знакомства, — и первые свидания, и переписки настолько поверхностные, будто счесываешь кожу и ссыпаешь на незнакомца кожную пыль. Мерзость. — А хлебало такое возвышенно-меланхоличное, как будто сидишь тут и ждёшь какие-нибудь алые паруса. Хэнк фыркает. Ассоль из него так себе, раз приплыло такое. Красная швабра. Он нагло цепляет одну из алых кудряшек, из тех, что лежат на глазах. Оттягивает, замечая темно-русые корни. — Более-менее, — заключает он, — Хочешь отсюда уйти? Парень отводит взгляд, оценивающе глядя на город внизу. — Вообще да, хуета. Но я только поднялся на лестницу эту ебаную, устал. — Приляг, — советует Хэнк и откидывается первый. За лавкой высокий и мягкий сугроб вместо спинки, а с него вид попроще и поживей — на небо. На остатки чужих полётов и бескрайний синий. Парень валится следом, и они молча курят, по-дурацки одновременно, следя за чужим взвивающемся наверх дымком. Их кольца сталкиваются и растворяются в прозрачном морозном воздухе. Докурив, они одновременно пытаются попасть в присыпанную снегом урну. Хэнк дальше, но попадает, парень ближе, но промахивается. Выкинув окурки, ложатся обратно. Молча расчищают между собой снег, зачем-то неясным, но всё равно друг на друга не смотрят. Хэнк уже помнит его лицо. — Тогда знакомиться не будем. Буду звать тебя, как захочу, — говорит парень. Да. Хэнку нравится его подход. — Я тогда буду звать тебя Киса.

∞

Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если пытаешься их отпустить, они, сделав круг, всё равно возвращаются к тебе. Они становятся частью тебя. Или ломают тебя. Он играет с чужим на диво ласковым котом, пока Киса шкворчит каленым маслом на кухне. — Девушку нашёл? — спрашивает сестра, заслышав необычный звук: микроволновки у него на съеме нет, и он вторую неделю ест холодное. — Парня, — буркает. У него никогда ни парня ни девушки не было, и она точно раньше спрашивала, почему. И Хэнк говорил весьма четко, почему у него не бывает девушек. Оксана замолкает. И он молчит, давая ей время привыкнуть. Ему больше нечего сказать. — Как зовут? — спрашивает она как-то ломко и зябко, словно боится. — Ваня. На сей раз реакция быстрая и громкая. — Датыиздеваешьсяблять! — рявкает она, — Домой тогда его вези. Забрались хуй знает куда хуй знает зачем! Хэнк ничего не понимает и не успевает спросить. В трубке короткие гудки. Оксана не отвечает на его сообщения, и Хэнк сдаётся. Идея в принципе славная. Он переехал потому что кто-то рекомендовал ему сменить круг общения и обстановку. Круг получилось только сузить, а обстановка не отличается по сути ничем, кроме часовых поясов. Даже река за окном та же самая, что на прошлой квартире. Течёт медленнее, чем самолёт летает, так что возможно, в ней сейчас и вода точно та же. Только замерзла. Когда лёд разойдется, можно попробовать войти в ту же реку дважды. Киса хихикает, а затем осекается. Он переехал из того же города и по тем же причинам, правда вид в квартире у него был на сквер и на церковь. Они сидят и перебирают вероятности. Один маленький город на несколько тысяч жителей, и среди них двое. Один универ, только разные факультеты. Киса бросил на третий месяц, а Боря на третьем курсе. Переезд в другой город, но один на двоих. Общие сохраненки в вк, плейлисты с одинаковыми названиями, общие провалы. Их первая ссора нелепая до абсурда. Киса хочет побить посуду, но у Хэнка дома есть только пластиковая. Хэнк не маньяк и не сталкер, но других объяснений у Кисы нет. А у Хэнка нет ни теорий, ни оправданий. Первая ссора заканчивается как последняя. Киса закидывает вещи в сумку и забирает кота, а Хэнк его не останавливает. Он не понимает зачем бы ему держаться за парня, который считает его ненормальным. Хэнк ненормальный, но совсем по-другому. На такое ментов не вызовешь. Зимняя ночь тянется невыносимо медленно. Он знает, потому что до рассвета не сомкнул глаз. Думал и думал, рылся в поисках подсказок по пустой, незнакомой квартире. В телефоне, что сейчас кажется таким же чужим. По воспоминаниям, где ни намёка на Ваню. Он выжидает до восьми утра и звонит Оксане. Она сонная и чёрствая с вечера. — Не боись, сойдётесь обратно. Из-под земли его достанешь. Это вовсе не то, о чём он спросил. Хэнк сам не понимает, в какие слова облечь свою нужду. Не хватает чего-то фундаментального, чего-то... Очевидного для всех, кроме него. Она не понимает, или делает вид. Даже так Ваня понимает его лучше всех. Хэнк звонит ему в восемь ноль пять. Ваня либо спит, либо кинул его в чёрный список, но попробовать стоит. Столько раз, сколько потребуется. Комната светлеет с рассветом. Хэнк не купил в эту квартиру шторы, и от окна тянет холодом и светом. Гудки, сброс, гудки, сброс. С личного номера, с рабочего и с виртуальной симкарты. Кису это явно не разубеждает в версии про маньяка и сталкерство, да и плевать. Хэнк не может не пытаться. В восемь двадцать он находит на дне чемодана старый телефон со старой симкой. Паттерн повторяется. Он докуривает и бьётся в холодное стекло лбом. Вглядывается в морозные узоры на стеклах. Там паттерны рушатся — тают. Плачут оттепелью ему в такт. В восемь тридцать звонят с незнакомого номера. Молчат, но Хэнк по неровному стуку узнаёт неспокойные руки Кисы. Кроме фонового шума в трубке тихо. Тогда он начнёт. — Ты думал про границы восприятия когда-нибудь? Типа там... То, что мы принимаем за призраков, за воспоминания о прошлых жизнях, за дежавю и всякую такую ссанину? — тараторит, чувствуя, что ему выделили не так много времени. — Да. Чужой голос звучит глухо. Но ответ есть ответ. — Ты не думаешь, что мы типа привидения? Или реинкарнация? Или что угодно блять другое, чего мы не понимаем? — Думаю, — шелестит Киса, — Знаешь, как бывает у муравьев? Это сбивает его с толку. — Нет, я почти ничего не знаю про муравьев, — признается робко и стыдливо. — Они оставляют феромоны, чтобы другие муравьи за ними следовали. Типа там если один разведчик нашел пиздатую еду, и ему нужна помощь, чтобы её притащить. И иногда можно их запутать. Сбить с пути, и они будут ходить по кругу друг за другом, но не смогут найти прямой путь, пока не умрут от голода и истощения. — Ахуеть, — выдыхает Хэнк. Звучит страшно. Хорошо, что они не совсем муравьи. — Границы восприятия, — резюмирует Киса. — Ты такой умный, — от чужого спокойствия, от чужого участия, от призрачного присутствия Хэнку щиплет глаза. Он чувствует горячие бороздки слёз на щеках, — Ты поверишь мне, если я опять скажу, что я не маньяк и не сталкерю тебя? В трубке сопит тишина. Хэнк ждёт и вслушивается. Прислушаться это почти что услышать, а услышать всё равно что понять. Киса молчит. Слышно только как барабанит пальцами по чему-то. Хэнк задыхается. Смотрит в окно, где сквозь подтёки капели виднеется небо и росчерки самолётов. Он знает. Не помнит, но откуда-то знает. — Ты помнишь себя маленького? Я вот себя не помню. Но я знаю, что у тебя... Что т-ты рассказывал... Короче. Просто скажи мне, было или не было, — он утирает нос и продолжает так, как запомнил. Говорит, и перед глазами рисуются миражи. Лето, море, тучи и мокрый песок. — У тебя в детстве был воображаемый друг. Похож на меня. А у меня был похож на тебя. И мы ходили в грозу на море, мой был типа бог грома, а твой бог воды. Дрались, а потом сидели под сырой перевернутой лодкой. С фонариками и альбомом. Мы рисовали комикс, а потом спорили кто понесёт его к себе домой. Комикс, вроде бы, был про богов и героев, потому что тебе мама книжку мифов купила. Хэнк обнимает себя руками, трёт плечи, изгоняя мурашки. Их с каждым своим словом всё больше, а обнимающих рук всего две. Он переходит на шёпот, чтобы не зареветь. — И дождь колотил так, что ничего и никого больше не слышно. Наше место. И мы зарыли там, в песке под той лодкой клад. Я не помню, что это было. Он не спрашивает главное. Ваня помнит? Пожалуйста. Должен помнить. — Ты ведь это никому не рассказывал. И я не рассказывал. Их секрет, чтобы не быть странными заучками в глазах остальных. — Надо проверить, — в голосе Вани звучит надежда. Хэнк не верит. Но его тело подкидывается мгновенно. Вскакивает, а в груди словно открыли шампанское. Там пенится, разливается и щекочет сердечные жилы чистое, теплое счастье. Он забывает как говорить. Но Киса не обижается. Он продолжает сам, и Хэнк знает его слова прежде, чем услышит. — Может съездим, найдём?