Кто первый?

Впервые Робин заметила его, когда учительница по пению задержалась. Все дети, в том числе и она, стояли на хрупком деревянном полу не менее хрупкой церкви, куда мать тащила ее силком, в этих дурацких белых рубашках с колющим горлом и длинных юбках, скрытых под ужасными зелено-желтыми мантиями, и они ждали миссис Мор-Нилл (в узком кругу по прозвищу "Крыса"), солнце умудрялось печь через единственное окно, так что оставаться на месте было просто невыносимо. Поэтому Робин решила размяться. Все равно Мор-Нилл не спешила к своим любимым деткам, которые не очень скрытно обливала ее дерьмом после занятий, а сами детки больше интересовались, как далеко человек может плюнуть. Никто и не заметит, что странной девочки нет. Почему же они держали его из всех мест именно здесь? В святыне маленького городка Хоукинс? Если бы мать узнала о таком, женщину схватил бы инфаркт. Говорят, что при инфаркте у человека синеют губы и он находится в предобморочном состоянии, ведь кровоснабжение нарушается, а значит сердце не получает необходимое количество кислорода, Робин подумала, что хотела бы увидеть, как мать будет валяться на полу в припадке и протягивать свои пальцы-сосиски к Богу, чтобы помолить его о спасении (или прощении, Робин в принципе все равно), а ее дочь стояла рядом и исполняла какой-нибудь незатейливый распев, сцепив ладони в замок. Все это пронеслось у нее в голове за одну тысячную секунды, когда она своими глазами увидела в одной из комнат священника настоящее ружье. Оно висело на стене за непрочным стеклом с длинным дулом и коробкой патронов прямо на тумбочке под ним. Широкая улыбка тогда тронула ее сухие, обветренные губы и не сходила даже в тот момент, когда острые ногти миссис Крысы до красных полос впились в худое предплечье, когда оттастквали за ухо, когда перед всеми надавали унизительных пощечин и заставили на коленях помолиться за грех, увиденный чистыми глазами и непорочной душой. Той ночью и ночами после во снах она видела его. "Simpson", пятидесятый год выпуска, двенадцатый калибр. Робин иногда прикидывала, сколько бы сантиметров металла вошло в глотку ее матери, прежде чем ей захотелось бы нажать на курок. Теперь занятия в церкви приобрели новый смысл. Все внутри буквально вибрировало от возбуждения, когда она понимала, какой сегодня день. Ей не сиделось спокойно ни в школе, ни дома, Робин даже стала уходить раньше, чтобы посмотреть на ружье до начала занятий, убедиться, что оно все еще там, за стеклом, а патроны лежат на самом видном месте. Мать думала ее дочь одумалась. Но Робин совершенно потеряла голову, и плевать на миссис Крысу, плевать на Бога, плевать на всех и на все, ей нужно было знать, что в ее руках есть сила. Это опьяняло. Казалось, никто и ничто не могли нарушить собственную заповедь Робин Бакли. Кусочек деревянного пола, протертый тысячами подошв, стал пристанищем неспокойного нрава и внутренней жестокости, с которого открывался вид на успокоение, предлагаемое рукой человека. Аксиомы не менялись: дверь всегда оставалась открыта, Робин никогда не заходила в комнату. Если ее ловили, она притворялась, что потерялась и заблудилась. К тому времени, как Робин стукнуло семнадцать, все в городе наслышалась от матери о склонности дочери к потери памяти, нервному поведению и частым срывам, и каждая фраза, слетавшая с поганого рта, была ложью, которую ложками заглатывали все эти неудачники. Мать учила Робин, что всякая ложь - яд на языке, и что если человек не может отучиться лгать, то язык стоит отрезать. Молитвы не всегда искупляли грехи, вот за что наказан был бросивших их отец, разбился на машине при выезде из города (вот за что Робин стала хуже видеть: теперь синие глаза пропитаны блеском металла и частицами пороха, а значит следовало вырезать тупые шарики из глазниц, но ей, как мученику, сначала стоит помочь своей блудной женщине, вытолкнувшей дьявола из чрева почти восемнадцать лет назад). Года шли. Ничего не менялось. Мысли роились в голове, желания копошились червями в груди, и еще что-то мерзкое и темное шевелилось в горле, когда Робин преданно своему Богу вставала на островок и смотрела, смотрела до боли в глазах и звона в ушах. А потом в один день пространство за стеклом оказалось пустым. День ничем не отличался от остальных дней. Среда, седьмое мая, тысяча девять сот восемьдесят шестого года. Робин собиралась на занятия в школу, надела легкую однотонную рубашку, брюки, захватила потрёпанный рюкзак и поскорее выбежала из дома, чтобы не наткнуться на мать. Ветер слабо трепал ее волосы, все еще прохладный по утрам, а от дороги не шел горячий пар, поднимая настроение в десять раз. Поскольку утро только началось не было смысла брать велосипед да и прогулка по городу приносила удовольствие. Сегодня должен быть хороший день. Ничего не приносило столько спокойствия, как среды, и ей стоило бы задуматься, что в жизни даже самые постоянные вещи могут измениться. Все казалось таким привычным. К концу школы знакомое ощущение дрожи предвкушения вернулось. – Скоро, – пробормотала Робин, завидев знакомые башенки старой церкви. Само по себе здание вызывало отвращение и ненависть сразу, всплывало лицо матери, любившей иконки больше, чем собственного ребёнка, острые когти миссис Мор-Нилл, противные рожи детей в хоре... Как всегда (за последние десять лет) Робин пришла первой. Не задумываясь, она бросила рюкзак на пол, ноги сами повели по коридорам и поворотам, чтобы остановиться в знакомом месте. Ритуал тоже обыденный: закрыть глаза, глубоко вдохнуть, открыть глаза. Наверное, это нельзя назвать зависимостью. Что-то близкое к ней, скорее привязанность. То, чего мать, допустим, к ней не испытывает совсем. Открыть глаза. Робин замирает. Не как человек без движения, нет. Замирает абсолютно все: заглушаются мысли, останавливается мозг, кровь перестает течь, легкие отказываются набирать в себя воздух, нещадно горя, и сколько не моргай ружья нет. По-началу она пытается успокоиться, вонзает короткие ногти в ладони и так сильно стистикавает зубы, что ощущает напряжение в челюстных суставах. Его. Нет. Пульсацией отдает в виски. Только несчастная коробка патронов внизу. Короткие вдохи учащаются, мерзкая тварь в горле начинает выть. Робин не может вспомнить, чтобы злилась сильнее, чем в тот день. Агрессия разливалась по телу вместо всего остального, что должно там двигаться, и застилала глаза, ослепнет ли она наконец от своих помыслов? Есть ли это наказание, о коем твердила мать, тыкая ее лицо в жесткий пол дома? У нее дрожат руки. Ее вообще всю трясет. — Где? – она едва ли не кричит. Потому что очень хочется орать, бить стекло, задушить кого-нибудь, кто взял это чёртово ружьё и лишил жизни всего смысла. Робин найдет подонка и... — Где что? Мелодичный голос раздается сбоку, вспышка белого привлекает ее внимание (потому что Бакли тебе нужно сосредоточиться, а не витать в облаках. Заткнись, мама, не сейчас). Девушка в белой накидке, очень похожую на ту, в которых пели, и со смешно торчащими кудряшками на голове. У нее приятные серые глаза, думает Робин, когда смотрит на нее в первый раз. В них хочется утонуть. Ружье жестокое и страшное, оно бросает порох, который щиплет и вызывает едкие слезы. Глаза Нэнси мягкие и спокойные, они шепчут не молитвы, а стихи, твердо удерживая на земле. Вторая мысль: она похожа на ангела. – Я его почистила. Робин не сразу понимает смысл слов, как и не понимает, что девушка открывает рот не просто так. – А? – как глупо сказать такое своему ангелу, Бакли. – Ружье, – незнакомка наклоняет голову с озорной улыбкой и в зрачках пляшут весёлые огоньки. Совсем не плохие. – Обычно я чищу его только по понедельникам, но мне нужно было присмотреть за сестрой, так что пришлось сегодня. Робин не знает, что ответить. Стыд и вина за свой срыв мгновенно окутывают тяжелым одеялом, лишая сил в ногах и разуме. – Хорошо? Наверное, – она неловко улыбается, мечтая оказаться в другом месте. Ей не хочется продолжать разговор, но ангел не сдается. – Я часто вижу тебя здесь. Ну, вообще я часто вижу не только тебя, но и всех, кто поет, просто... Ты долго ходишь сюда. Обычно в хоре не задерживаются больше пары лет, пока не исполнится пятнадцать. Ты знаешь, подростки. Если ангелу хочется услышать о "подростковых" делах Робин, то ей стоит приготовиться к разочарованию, потому что их не было. Но ушедших отсюда она понимала абсолютно, в хоре Робин держало только одно - и точно не предостережение матери запереть ее в сарае на сутки без еды и воды. – Тогда почему ты здесь? – на пятнадцатилетнюю девушка не похожа, а на вопрос только смеется низковым, по мнению Робин, тембром. – Мой дядя работает тут священником, а я помогаю. Меня зовут Нэнси Уиллер, – Нэнси протягивает тонкую ладонь для неодижаданно крепкого рукопожатия. – Робин Бакли. – Я знаю, – хитро подмигивает Нэнси. – Пойдем! – тянет за руку. – Я покажу тебе то, что ты ищешь. В конце концов терпение должно вознаграждаться. В тот день Робин узнает, как ангелы превращают свои стихи в выстрелы, и как поддатливо становится ружье в умелых руках. Робин так же понимает, что одна из двух вещей убьет ее, но она пока не решила, что конкретно. Робин не приходит в церковь по средам и больше не поет, за это миссис Крыса проклинает ее, крича о холодной и одинокой смерти, хотя кому не наплевать на слова старой карги? Робин не ютится на деревянном островке перед комнатой священника и не пялится на ружье за стеклом. Ей больше не нужно. Она решила, что болезнь отступила: в глазах не так рябит, свет причиняет меньше боли, а предметы не расплываются по краям. Робин ждет конца учебного дня, направляется к лесной опушке дальше от церкви и ждет. Нэнси появляется на легке, после рабочего дня сняв белую простыню, машет издалека. – Как ты все время видишь, где я стою? – с любопытством спрашивает Робин, когда ангел (никто ведь не против да?) подходит ближе. – Твою высокую фигуру сложно не заметить, – всего лишь пожимает плечами Нэнси, – пойдем. Сегодня смотрим озеро. Они идут в тишине. Нет смысла заполнять пространство бесполезными словами, когда мысли и так понятны. Нэнси поглядывает на нее украдкой, словно чтобы знать, что Робин еще тут. Но Робин тут. Она не собирается убегать, даже если возможность все еще предоставляется, серый цвет завлекает ее на самое дно с разрешения несуществующего Бога. Шаги Нэнси бесшумны, если не считать шороха листьев. Пару птиц стайкой проносится в небе. – Ты когда-нибудь охотилась? – спрашивает Робин. Воспоминания о ловкости обращения Уиллер с оружием служат причиной данного вопроса. – М. Дядя учил меня, но я не смогла сбить ни одной птицы. Полагаю, неподвижные мишени для меня потолок. Как глупо говорить такие вещи для той, у кого крылья за спиной, но Робин не поправляет, только пытается представить маленькую Нэнси с таким металлическим чудовищем в ладонях. Озеро действительно чудесное. Робин испытывает довольно определенное желание окунуть ноги в прохладную воду, а может искупаться полностью. Она как раз поворачивается к Нэнси, чтобы озвучить мысли, да так и замирает с открытым ртом. – Нэнс... Девушка стягивает с себя футболку, оставаясь в одном белье, переходит к шортам. – Что, язык отсох? – дерзко подмигивает Нэнси, даже не подозревая о микровзрыве в мозгу Робин. – Пошли! Вода замечательная. Человек не может желать ангела. Это большой грех, она уверена, правило записано кровью в одной из книжек матери. И все же до безумия хочется прикоснуться к мягкой и нежной коже Нэнси, ощутить все неровности губами, почувствовать сущность внеземного. У Робин болит горло от того, как темная тварь извивается в нем, болят глаза от бликов солнца на воде, тело ломит от нахлыневшей вдруг усталости. Наказание за помыслы нужно принимать достойно, поэтому она молчит и растягивает губы в улыбке, пока Нэнси весело плещется в озере, подзывая Робин. О, она делает это специально, отрешенно думается ей. Ноги по щиколотку в воде, чтобы не намочить подвернутые штаны, но Нэнси улыбается и просит Робин прикрыть голову от палящего солнца. Они проводят там время до заката, и Робин больше ни разу не думает о демонах, Богах или матери. Точно не тогда, когда ангел сидит рядом с ней и их кожа соприкасается, отчего прошибает ток. Май проходит незаметно вместе с выпускным и экзаменами. Нэнси и Робин сбегают по вечерам в самые разные места Хоукинса, а однажды даже катаются на машине Уиллеров, слушая громкую музыку и смеясь. Робин больше не вспоминает ружье, металлический блеск заменил любимый серый цвет, не вызывающий слез, и эфемерное прикосновение к божественности стало реальностью, ведь каждую встречу Нэнси берёт ее за руку просто так, подносит к губам и оставляет смазанные поцелуи, от которых сердце подпрыгивает к горлу, выбивая злобную тварь из дома. Они впервые целуются в середине июня. На берегу неизменного озера, где Нэнси предложила устроить пикник. Они расстелили плед, притащили скромные закуски из магазина, а вечером Нэнси зажгла электрический фонарь, зная о том, что Робин хуже видит в сумерках (свет отгоняет сгущающихся дьяволов в глазах, когда моргание перестает действовать). Они обсуждали какую-то чепуху, говорили о чем-то неважном, раз Робин не помнит. Помнит, как лицо Нэнси вдруг оказалось слишком близко. А потом помнит, как в нее влилось слишком много светлого и божественного за одну минуту, пока чужие губы осторожно касались ее собственных. Робин боялась дышать. – Давно хотела это сделать, – как тайну шепчет Нэнси, – с первого дня, как увидела тебя. И они целуются еще раз. Целуются столько, сколько нужно, чтобы Робин отпустила реальность и забралась пальцами в кудрявые волосы. Демоны не пытались нарушить их покой, никто не пытался, мозг скромно замолчал, прекращая поток мыслей, а сердце радостно забилось сильнее, чем когда-либо. Их не поймут. Их не примут. Но Нэнси владела ружьем, а Робин знала, где оно лежит. Они возвращаются под утро, словно из перевернувшегося мира. Одежда не сидит ровно, как нужно, волосы растрепались, на шеях темные синяки - отпечатки преступления между человеком и ангелом. – Увидимся, Роб, – Нэнси проводит ее до дома, не сдерживаясь чмокая в щеку, смущенно вытирая остатки помады, которая каким-то образом все еще держалась на губах. Робин щурится. Не может разглядеть Нэнси в полной мере - световые отражения сильно бьют по зрачкам и мешают сосредоточиться, она чувствует согревающее тепло, наслаждаясь в полной мере, пока этого достаточно. – Это девчонка Уиллер рядом с тобой? – грубо спрашивает мать, когда она возвращается домой не первый раз под утро. Глаза женщины краснеют, белок совсем истощился, покрытый множествами проступающими сосудами. Робин пожимает плечами, мол, ну и что, хотя знает, как опасно играть в такие игры. – Ты трахаешься с ней, да? – выплёвывает мать. – Что ты несешь? – Все об этом продолжают говорить, – лает мать, хватаясь за подручные предметы, – сынок Уиллеров гребный гей, и его сестра такая же дрянь, как их паскуха-мать! Ярость мгновенно подпаляет фитиль внутри, и Робин, осмелев, шагает прямо на женщину. Та не съёживается и не отступает от злых слов: – Не смей так говорить о Нэнси! Распускать слухи тоже грех, мама, – насмешливо говорит Робин, повышая тон, – она хотя бы не верит всему бреду, который читаешь в газетах и книгах или что тебе там говорит твой пастор. Ты просто не можешь принять, что кто-то счастлив, кроме тебя! Ты не хочешь мне добра, мама. – Робин кричит, пока женщина отходит назад. Ее взгляд сосредоточен на злом лице той, кто вырастил ее, обучал, и совершенно упускает из внимания детали. Поясница матери упирается в столешницу. – Ты поплатишься за все, – цедит она. Рука взметнулась вверх, и Робин слишком поздно среагировала, пытаясь перехватить удар, а не защитить голову. Стеклянный стакан лопается о чужой череп с характерным звуком стекла, заглушающим вскрик Робин. Ее грубо отпихивают на пол, ладони со всем весом приземляются в осколки. Мир теряет формы. Вокруг нее все качается, словно лодка, а солнце греет голову с одной стороны (понятно, что это рана дает о себе знать и спешит образовать кровавую лужу). Ее мать встает на колени, складывает руки лодочкой и проговаривает молитву. Робин не слышит ни слова, демоны в глазах снова возвращаются, тварь шевелится в горле: "Убей. Убей. Убей." Слишком быстро ускользают мысли, слишком быстро вытекает кровь, окрашивая вокруг себя алым цветом, на осколках остаются акварельные разводы, переливающиеся на свету. – Я тебя ненавижу, – хрипло вырывается изо рта. Вряд ли мать услышит сейчас хоть что-то. В июле еще жарче. Середина лета самая ужасная по температуре для маленького городка. Нэнси говорит, что гулять по раскаленному асфальту невозможно и тащит Робин в торговый центр. В том же месяце, ее глаза начинает слепить чаще, чем обычно, и она старается прикрывать их ладонью, поэтому неудивительно, что первая остановка - магазин одежды. – Давай подберем тебе кепку. – Спешу разочаровать, Уиллер, у меня пустые карманы, – Робин пожимает плечами без интереса оглядываясь вокруг. – Да брось, Роб. Ты думаешь мне жалко пару долларов на кепку? – Не хочу оставаться в долгу. Нэнси закатывает глаза. Они пробегаются по магазинам, где Нэнси примеряет по десять блузок и юбок, сочетая их со шляпами, очками и прочими аксессуарами. Робин смотрит на все это, оценивая из собственного скудного опыта, поедая малиновый сорбет из стаканчика. – О, этот неплохой, – говорит она на лёгкий образ из голубого платья с открытыми плечами и большой шляпой. – Ты думаешь? – Мне понравится любая одежда на тебе. – Ужасно романтично, – Нэнси улыбается и Робин отвечает тем же. Ей нравится, что никто из них не пытается скрыть отношения или выдать их за что-то другое. Конечно, люди косятся. Кривят губы, тычат пальцем, шепчут неприятные слова, от которых хочется убежать в церковь, вернуться на положенное место перед командой священника. Нэнси рядом успокаивает бурю внутри серыми глазами, и даже зрение как будто проясняется. – Она хорошо сидит на тебе, – Нэнси поправляет кепку на Робин, смотря, чтобы козырек выполнял свою работу. Это действительно приносит небольшое облегчение. – Ты так думаешь? – дразнит Робин, подмигивая. Занавеска в примерочной скрывает их долгий поцелуй от любопытных глаз. Нэнси с трудом отрывает Робин от своей шеи. – Ай, тш. Доберемся до моей комнаты, – она заговорщески шепчет в пространство между губами. – Все, что пожелаешь. – Лгать смысла не было. По утрам все труднее сбрасывать пелену с глаз. Ссоры дома случаются чаще. Мать старается обходить комнату дочери стороной, словно боится неожиданного взрыва. Робин продолжает любить Нэнси и старается не думать о значении любви, чтобы не возвращаться к ружью. Озеро давно стал их вторым домом (еще кухня и спальня Уиллеров, где Робин тоже часто бывает). Песни не исцеляли грешников, молитвы тоже, ангелы приходили только к мёртвым, Робин никогда не чувствовала себя настолько живой. Прохладная вода и нагретая земля встречает их поздним вечером после рабочего дня. Нэнси со службы из церкви, а Робин из магазина видеопроката. У обеих горят щеки от неспавшей июльской жары, на голове Робин кепка, заботливо купленной Нэнси. Поцелуй как приветствие должен давно стать привычным делом, а не ощущаться как сладость каждый раз. Небо потеряло краски, оставив только глубокий синий цвет, на котором веснушками рассыпались звезды. Электрический фонарь статично жужжит рядом, сами они растянулись на пледе. – Ты веришь в Бога? – вырывается у Робин и она тут же корит себя за вопрос. Нэнси работает в церкви (Нэнси чистит охотничье ружье, напоминает Робин сама себе). Молчание затянулось. – Не знаю. Я должна сказать тебе спасибо, Робин. – Нэнси поджала ноги и положила подбородок на колени. – Ты спасла мне жизнь, знаешь? Робин медленно отворачивается от созвездий, терпеливо ожидая продолжения. Терпение было знакомо. – Мне на самом деле не нужно было чистить ружье в тот день. Я взяла его, чтобы умереть. Робин наклоняет голову, улыбается уголком губ. Ее пальцы ощущают неровности шрамов на бедрах Нэнси, она понимает. – Пришла на поляну и поняла, что забыла взять патроны, представляешь? Сделала все по памяти, как будто ничего не должно было случиться. Патроны лежали в одиночеве под пустым ящиком, яростная дрожь сотрясала все тело Робин. – Я возвращалсь обратно и попросила дать мне знак. – Нэнси посмотрела прямо в глаза Робин. – И я встретила тебя. Я не знаю, верить ли мне в Бога, но я верю в тебя, Роб. Я действительно невероятно счастлива и влюблена. Нэнси протягивает руку, касаясь пшеничных волос выглядывающих из-под кепки. Робин берет руку наугад, прижимая ладонь к себе, от нее передается приятное тепло. – Я бы осталась с тобой навсегда. Робин так и не поняла, кто из них сказал такую непростительно греховную фразу. Она понимает другое: ангелы такие же как и люди. Ничем не отличаются от тех, кто должен к ним стремится, они тоже испытывают боль и живут с жестокостью внутри души. Нэнси провожает ее до дома, постоянно хмурясь. – Ты не хочешь сходить к врачу? – подхватывает Робин, споткнувшуюся уже десятый раз. – Это ненадолго, Нэнс. Нужно поспать и все пройдет. Робин полностью слепнет в конце августа. Мать кричит на неё, и судя по звуку можно предположить, что женщина стоит справа, звук вроде бы долетает оттуда. — Ты, мерзкое, неблагодарное отродье, я вырастила тебя, а ты смеешь заключать сделки с дьяволом, ради чего?! Так и знала, что якшаешься с этой гребаной девчонкой Уиллер, она испортила тебя и поселила в душе большой грех! Покайся! Она признаёт ошибку, когда сильная рука прилетает слева, отчего Робин отшатывается плечом в дверной косяк. Жаль не видно, как смешно багровеет лицо матери, выпучиваются глаза едва ли не до ниточек нервовов. – Убирайся из моего дома и не смей никогда возвращаться обратно, слышишь? Дорога под ногами слишком неровная. Мир без зрения стал огромным, вот только Робин не умеет в нём ориентироваться. Ее шаги мелкие и осторожные, а руки постоянно вытянуты перед собой, чтобы не наткнуться носов на фонарный столб. Она не знает, куда идти, поэтому идет, как ей кажется, знакомой дорогой до церкви. — О, боже мой, Робин, что случилось с твоей щекой? Теплая ладонь Нэнси касается жжегжейся кожи и успокаивает. — Пойдем, осторожней ступенька. Робин знает, но позволяет Нэнси вести ее, потому что доверяет той безоговорочно. Не видно ни иконок, ни протертых половиц, ни Нэнси, и впервые Робин ощущает горький вкус во рту от того, что не может видеть свет, разгонявший демонов в глазах. — Не дергайся, я помажу, чтобы синяк был меньше. Она обхватывает непострадавшую щеку рукой и придерживает, пока пальцы другой руки наносят прохладную субстанцию. Непривычная забота пугает, но когда ее так мало начинаешь тянуться самостоятельно. – Тебе вроде не нужно делать... – Я хочу поверь мне, – Нэнси улыбается? Сложно сказать. – Твоя мать ужасный человек. – У меня нет другой. Нэнси проводит пальцами по шее, и хотя Робин не видит ее, ей хочется думать, что в серых глазах она все еще может найти необходимое спокойствие. – Я люблю тебя. Я найду работу, увезу нас подальше от этого чертового города, хорошо? Прости, что тебе приходится терпеть боль. Мягкие руки берут ладони Робин и направляют к чужому лицу. Она очерчивает знакомые грани, ощущая все намного острее, чем раньше. Был ли этот мелкий шрам у щеки всегда таким глубоким? Обводит нос, глаза, брови и трогает уши, по-новому открывая Нэнси. Ангела нельзя видеть чужому глазу, иначе их красота испепелит хрупкие роговицы. Робин окончательно погрузилась во тьму, но остатки света пробиваются. Руки у Нэнси крепкие - подходят для ружья. О, Нэнси не должна страдать. Не из-за Робин Бакли. Теперь ей все равно на время суток, небо никогда не покажет синеву, и деревья оставили не краски, а шум ветвей, мир полночью отрекся от нее. Ангелу стоить сделать так же. Ноги узнают дорожку из гравия на подходе к церкви, ведут по коридору, который Робин и раньше проходила с закрытыми глазами много раз, замирают на скрипучем островке. Аксиомы. Робин протягивает руку к дверному проему, почти ожидая наткнуться на шершавое дерево с облупленной красной, но рука проходит дальше, ее обдаёт прохладным воздухом. Аксиомы ломаются. Руки - плохое приспособление для познания мира без глаз. Тварь в горле магнитом тянется к холодному металлу за стеклом, рыча и облизываясь. Так долго лет желание держалось взаперти в рамках и под замками, пока свобода была так близко. Оружие ощущается тяжелее, чем на первый взгляд. Оно гудит, призывая к действию, призывая к спасению грешников, пора искупить вину перед несуществующим Богом и перед людьми. Нэнси пару раз показывала, как стреляет ружье по время чистки. Нэнси. Робин чуть не повторила ошибку: вовремя вспомнила по патроны внизу. Затвор щелкнул. Выходя из церкви, ей не хотелось молится или петь, ей хотелось убежать к озеру посмотреть на лунные блики в воде, включить электрический фонарь и наслаждаться умиротворенным лицом Нэнси, ее яркой улыбкой, серыми глазами. Робин хочет взять ангела за руку, позволить той прикоснуться к себе снова, сначала к плечам, животу, перейти на бедра. Слезы все еще могут течь у слепых? Соль остается дорожками на щеках, пока Робин медленно возвращается. – Я же сказала. Уходить. – шепчет яростно мать, чтобы не разбудить соседей и не привлечь их внимание. Лучше бы кричала. Дверь захлопывается ногой. Робин чувствует жизнь рядом собой: неровное дыхание, привкус перегара в воздухе, пульс под тонкой кожей. Из горла вырывается нечто. Финал пьесы подписан. Робин прикидывает, что примерно половина дула скрылась в глотке рыдающей женщины. Она пыталась руками вытащить предмет из себя, но по закону рычага оказалась не в выигрышной позиции. Робин надавила сильнее, ощущая, как дуло царапает небо и гортань, задевает трахею или пищевод? Мать издает ужасные хрипы и впервые не хочется заткнуть ее. Хочется надавить сильнее, узнать сможет ли ружье оторвать что-нибудь внутри. Робин ждет идеального момента. Хотя как ни крути, мать сдохнет быстро. – Бог тебя не спасает? – говорит Робин с широкой зубастой улыбкой. Женщина рычит, всхлипывает, трепыхается за свою жалкую жизнь. Ангелы такие же. Робин знает, мать - нет. Грохот выстрела звенит в ушах. Отдача пришла в плечо, почти не ощутимая от переполнивших эмоций. Мать по-настоящему верещит, захлебываясь кровью и ружьём (Робин хочет знать, что оно все еще там), тянет руки к потолку. Смотрит ли умоляюще на дочь, как та смотрела на нее в свое время? Ружье стреляет два раза, разрывая женщину изнутри под ее предсмертные крики. Скоро сюда сбежится весь город. Скоро все узнают. Робин надеется, что Нэнси сможет продолжить жить, поймет, как промахнулась с выбором. Ангел заслуживает того, кто сможет оценить его красоту в полной мере. – Робин, что же ты... – в голосе Нэнси режется печаль. Должно быть, для нее картина знакомства с матерью Робин не самая обыденная. Полиции не слышно. Почему Нэнси здесь одна? Почему бережно держит за плечи и вытирает кровавые брызги с рук? – Давай, садись. – Нам нельзя сбегать. Нас найдут, – говорит Робин. Она нащупывает дверную ручку машины, но та заблокирована. – Мне нужно остаться, Нэнси. Мне нужно... Нэнси касается ее коленки, сжимая. – Никто не найдет нас, Роб. Я обещаю. Ружье лежит на заднем сиденье, и его присутствие ощутимо. Машина как будто тяжелеет, воздух наполняется запахом крови и пороха. Музыка не играет, мотор ревет, выжимая максимальную мощь, чтобы оставить Хоукинс далеко позади. Нет теперь церкви и церковного хора, нет бедной матери, страдающей от недуга своего ребёнка, нет зверя в горле, рычащего на каждого прохожего, нет двух пуль двенадцатого калибра в коробке. В помещении пахнет сыростью и плесенью. Что бы это ни было, тут давно никто не жил. Робин замирает в дверях, не доверяет своим рукам, ушам, любому ощущению. Нэнси захлопывает дверцу и мягко ведет Робин внутрь. – Осторожно. Садись, тут чисто. Робин не знает, где они находятся. Робин плевать. Нэнси кладет ружье на что-то рядом, присаживаясь перед ней. – Хочешь будем жить здесь вдвоём? Никого кроме нас. Я устроюсь на работу и позабочусь обо всем. – Я могу ходить, Нэнс. – Я знаю, – Робин слышит слезы. – А если. Если кто-нибудь первый возьмет ружьё, то он обязан будет выстрелить в другого. Ты можешь отказаться, – Нэнси целует ей руки и прижимается к коленям. Робин напевает старую мелодию из детства. Не нужно быть гением, чтобы понять, кто в проигрыше. Она вспоминает улыбку Нэнси у озера, первый поцелуй, тихие стоны... Выход есть. Робин игнорирует его. Ангелы должны летать свободно, ведь так? – Хорошо. Чужие губы сминают ее собственные, зубы иногда неприятно сталкиваются. – Я люблю тебя, – говорит Нэнси, боготворяя ее. Все таяло, как свеча истощалась под огнем, когда-нибудь прекратит существовать вовсе. Внутренний гул снова нарастает и Робин интуитивно протягивает руку к ружью, но пальцы промахиваются, задевая затхлый воздух. Она осторожно вертит головой, чтобы понять, где стоит Нэнси, и почти на мгновение видит ее у дальней стены. – Я же говорю, что нас никто не найдёт, – смеётся Нэнси, обхватывая лицо Робин и смотрит ясными серыми глазами в такие же ясные голубые. Робин смахивает кудряшки со лба, любуясь родными чертами. – Я почти забыла, как выглядит мир. – Теперь он открыт перед тобой всегда. – Я люблю тебя, – впервые Робин так легко произнести три слова. (В сентябре идут долгие дожди после аномально жаркого лета, а в церкви поет детский хор, под него Уиллеры рыдают, сидя на скамейках.)