Не тот выход

— Это не выход! Кричит ему вслед Шэнь Юань, наблюдая только удаляющуюся тощую спину. Шан Цинхуа ухмыляется, давит слезы и идет дальше. Выход, еще как выход, кто сказал, что от всего этого дерьма нельзя просто уйти. Система, которая сейчас ревет белугой, угрожая его убить, но почему-то не убивая. Или, может, все эти трусливые горные лорды, захлебывающиеся собственным тщеславием. О нет, он больше не собирается терпеть всех этих лицемерных ублюдков, которые почему-то считают, что они лучше него. Как же. Они все, все до единого, не считая самого Цинхуа, Юэ Цинъюаня и гребанного Шэнь Цинцю, есть по сути своей выродки богатых семеек. Понятия не имеющие, что такое реальная жизнь. Очень просто быть в белом пальто, когда не давился собственными пальцами, лишь бы не сожрать недавно умершего товарища по несчастью в не менее несчастной юдоли жалкого попрошайки. Скажи «спасибо», что не раба, вопит у него в голове Система. Но он не собирается благодарить этот чертов мир за жалкую пародию жизни, уготованную ему в этот раз. Черта с два он скажет за все это дерьмо «спасибо». – Знаешь, братец Огурец, мне так надоело делать вид, что мне не все равно. Вот ты когда-нибудь думал о том, как хорошо быть птицей? А я думал, это рай. Самый настоящий. Летаешь себе, и все. Свобода. А у нас что? Вот что толку, что мы лорды самой влиятельной секты, а? В этом вообще есть хоть толика смысла, если мы даже пики свои не можем покинуть, Шэнь Цинцю, ну что ты молчишь?! Он сказал это сразу после того, как глава пика Циньцзинь отправил в полет своего любимчика. И спустя два года решил не дожидаться возвращения конченого ублюдка, а другим Ло Бинхэ просто и не мог быть, и сбежать. Свалить куда подальше. Система дважды выкидывает его в мир снов, пытаясь сначала ментальными пытками над проекцией его тела вынудить вернуться домой, а после и мольбами о том, что без него весь сюжет будет похерен. Но Шан Цинхуа плевать, так плевать, что просто и представить нельзя. Спустя неделю шатания на границе Ордена его вызывает к себе Мобэй. И Шан Цинхуа шлет его далеко и надолго, корчась в муках из-за кровяных паразитов, пока Система не вырубает боль, движимая черт знает какими мотивами. Он еще почти сутки валяется буквально в лесу, пытаясь прийти в себя. И все еще не планирует возвращаться. Потому что нахрен эту жалкую жизнь предателя, лучше жить жалкую жизнь бомжа. Пардон, странствующего заклинателя, точно. Цинхуа преступно коротко обрезает волосы, аж по плечи, черт возьми, набирает себе дохрена белых шмоток и цепляет непрозрачную только с одной стороны ленту. Этот мир еще не видел более праведного даоса, чем он. По Цзяньху медленно и верно ползут слухи о совсем не медленно, но весьма верно набирающем силу императоре, который объединяет демонические земли, пока Шан Цинхуа почти что с целью слоняется с бродячим цирком в качестве фокусника. Не, ну а что вы хотели от такого, как он? С карьерой писателя не вышло, лордом пика быть не прокатило, а просто быть как-то не очень. Вот теперь катается по миру, детишек развлекает. Пробовали когда-нибудь поиграть с огромными мыльными пузырями? Попробуйте, очень расслабляет. Встретить его, несомненно любимого, но только на бумаге, Ло Бинхэ, прямо по пути в далекие дали от Цанцюн аккурат перед тем, как тот, по идее, весьма точным расчетам Шан Цинхуа, должен поквитаться с братцем Огурцом, было весьма неожиданно. Правильнее сказать, очень нежелательно. — Ну что вы, шишу, не нужно бояться, — с клыкастой улыбкой почти мурлычет чудовище, ласково стаскивая с его глаз повязку, — вам я ничего не сделаю. Обещаю. Шан Цинхуа в обещания, тем более такого рода, не верит, отчаянно вырываясь из охренеть каких горячих рук. Потому что глаза юного повелителя демонов горят очень недобро, изнутри сияя алым огнем. Оказавшись в роскошном дворце, он начинает психовать, вовремя вспомнив, что еще как пять лет назад вполне был готов откинуться за неподчинение Системе. На хрен ее, на хрен Ло Бинхэ. Шан Цинхуа смотрит в эти сумасшедшие влюбленные глаза и вопит о том, что это все не похоже на «не наврежу». Плен — это тоже вред. Даже плен в роскошном дворце. Но мальчишка терпит его ор, воркуя как с душевнобольным, и под вечер кидается в ноги с пылким «люблю». А Шан Цинхуа в ужасе, потому что врагу не пожелал бы услышать «люблю» от героя, которого он сам же и прописал. Потому что нет ничего в этом «люблю» хорошего, не от Ло Бинхэ точно. Это он написал его таким. Законченным психом, который бы при любом раскладе стал таким, каким он его показал в финале. Сумасшедшим. Просто в край свихнувшимся. И да, есть что-то глубоко неправильное в этих чувствах к наставнику, пусть не основному, но наставнику. Шан Цинхуа на целую прорву лет его старше, да и вообще ненормально это, когда за проявленную однажды доброту вот так вот «благодарить»… — Это вы были со мной, когда я болел, — шепчет Ло Бинхэ ему куда-то в шею, огромным котом свернувшись на кровати вокруг него. «Ты был мал, а Шэнь Юань еще не переселился, я просто не мог тебя бросить», — хочет ответить он, но молчит, потому что уже сто раз сказал, что так не делается. Да и кто он такой, чтобы противиться хозяину этого мира и говорить, как стоит поступать, да? Он же сам его таким написал, конечно же. Поэтому Шан Цинхуа бьет дорогущие вазы, кромсает салфетки и без конца требует местный аналог мороженого, отчаянно стараясь не думать о Мобэй-цзюне, который каждое демоническое собрание прожигает его взглядами. К черту все, посмотрим, на какой срок хватит терпения несравненного Ло Бинхэ, который за любой косой взгляд готов прибить любого, кто не Шан Цинхуа. Время покажет. Ло Бинхэ наблюдает за шишу Шаном с усмешкой, провожая взглядом очередной лепесток, откинутый этой небрежной рукой в сторону. Тому в последнее время полюбилось дербанить цветы, которые император ежедневно приносит по утрам в их покои. — Хочу и буду, — сложив руки на груди, почти обиженно бубнит Шан Цинхуа на его вполне логичное «зачем». Он вообще много чего делает по тому же принципу, нагло пытаясь вывести Ло Бинхэ из себя. Но терпение демонического императора бесконечно в отношении того, кто был и есть его главным утешением. Утешением. Как жалко и как ничтожно это слово для того, что он чувствует. Оно — не утешение. Оно — якорь. Единственная точка опоры в мире, который Ло Бинхэ строил из крови и лжи, и который в любой момент мог рассыпаться в пыль, стоило ему на мгновение усомниться в его смысле. Этот человек, этот вечно дрожащий, ворчливый, нелепый шишу, который сейчас рвет на части безобидные пионы, когда-то просто остался. Когда все отворачивались, когда сам воздух, казалось, хотел его задушить — шишу Шан сидел у его постели, менял холодные компрессы и бубнил что-то под нос о «глупой сюжетной необходимости». Он не горел теплым светом, как Шэнь Цинцю. Не пытался его спасти или исправить. Он просто... присутствовал. Его присутствие не требовало поклонения, не вешало долгов. Оно было тихим, несовершенным, человеческим. И в этой несовершенной человечности была такая истина, рядом с которой все подвиги и божественные лики меркли, становясь картонными декорациями. Именно тогда что-то в Ло Бинхэ щелкнуло. Это не благодарность. Благодарность — для равных. Это желание, которому невозможно противиться. Жажда навеки привязать к себе этот источник тихого, не требующего ничего света, спрятать его от чужих глаз, от всего мира, чтобы тот светил только ему одному. Пусть шишу Шан бьет вазы, кричит и называет его психом. Пока он будет терпеть. Наслаждаться каждой минутой этого отчаянного, живого сопротивления. Ведь даже в гневе, даже в страхе шишу Шан смотрит на него так, как никто и никогда не смотрел. Так, будто знает о нем все. И только перед ним Ло Бинхэ может быть собой и только собой. Потому этот человек никуда от него не уйдет, ибо быть собой в их мире хоть с кем-то — роскошь. А по Цзяньху ползут потихоньку слухи о том, что император-то демонский, вместо того чтобы, как все нормальные императоры, завести гарем, завел себе какого-то психа трофейного. А впрочем, что ж с него взять? Психи, все психи...