Не человек

Садыку нравились глупенькие. Покорные, тупые и миловидные. Нравились молодые. И светленькие. С пухлыми губами и золотистыми кудряшками. Девочки, мальчики — без разницы, лишь бы симпатичные, большеглазые и не умнее куклы Барби. Он любил и Ивана. Очень. Любил его и умным, и глупым, и злым, и нежным. Ивану ужасно повезло с ним. О, повезло, так повезло. Хотелось плакать. Плакать. Плакать… Он думал, что плачет. Он не знал. Взгляд его остановился на потолке, на маленькой люстре в центре. Скромная, небольшая, лампочки накаливания — тёплые точки в темноте. Садык разрезал пелену в его сознании. Его лицо возникло в поле зрения Ивана, колеблющееся и прекрасное. Его кожа светилась. Его губы шевелились. — …красивый мой, — говорил он. Его руки не переставали касаться Ивана. Кожа Ивана мягко гудела. — Красивый мой… как куколка. Как куколка… как куколка… Он что-то сделал с Иваном — мир накренился на своей оси. Голова Ивана бессильно откинулась. В поле зрения возник книжный шкаф. Кресло-качалка. На нём была накинута чья-то кофта. Коричневая. Он не мог вспомнить, чья. Он почти ничего не чувствовал, кроме ледяной липкости собственной кожи. Садык заставил его повернуть голову — взяв за подбородок, он поцеловал горечь его рта. — …что же с тобой сделали, душа моя… Его душа. Красивый, как куколка. Голова Ивана откинулась назад, и он смотрел, как движется потолок. Туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда… Двигался мир, а может, это двигался Иван. Как в поезде — сначала непонятно, ты ли едешь, или поезд в окне. Ему было холодно. Он весь взмок. Так устал. Так устал. Садык снова целовал его. Садык держал его лицо и гладил по волосам, и ноги Ивана лежали у него на плечах, потом он как-то переложил руки Ивана, и стало ещё холоднее, но в то же время странно жарко: пот стекал по вискам Ивана. Ему было неудобно, и челюсть дрожала. Заперт — вот на что это было похоже. Парализован. Напуган. Он издал сдавленный стон — Садык поцелуем заглушил его. Всё было хорошо — хорошо, хорошо. Он думал, что не связан — это было приятно, это было хорошо. Никаких холодных комнат (не было же холодно, правда?), никаких злых игл, никаких злых рук, которые всегда слишком грубо прижимали его, хотя он никогда не сопротивлялся. Он же молодец, он никогда не сопротивлялся, никогда… Садык снова что-то делал, но Иван не обращал на него внимания. Он что-то говорил. Что-то слипшееся, погрязшей в вате, которой была набита его голова. Что-то сладкое, наверное. Ивану так повезло. Хуже всего — быть одному. Особенно когда болен и парализован в холодном, вращающемся мире. Садык откинул его голову назад, и Иван учуял — под всепоглощающей вонью пота, болезни и больницы — его одеколон. Он заплакал, беззвучно и радостно, и возблагодарил Бога за этот чудесный, чудесный дар — любовь Садыка. Он уснул, соскользнув в сны такие же туманные и неопределённые, как его реальность. Погодите, но была же холодная комната, были злые руки. Они разжимали ему зубы, засовывали таблетки в глотку. Он был хорошим, он был послушным… Он проснулся в слезах. Кто-то обтирал его, вытирал, оставляя за собой следы влаги. Он подумал, что это снова Садык, и попытался раздвинуть ноги. Перед ним поднялся мужчина, знакомый и незнакомый, мягко придержал его. — Нет, нет, соколик мой — нет, тш, тш… всё хорошо, всё в порядке… — Он пришёл в себя? — женский голос. Коричневая кофта, мышиное лицо, он её знал. — Иван, ты меня видишь? Она говорила с Иваном, и он узнавал её голос. Но не мог вспомнить её имени. Он перевёл взгляд — глаза теперь его слушались — снова ослепив себя лампочками. Слёзы смочили ресницы. — Пожалуйста, — попытался он, — пожалуйста, пожалуйста… — Ещё не полностью в сознании, — кивнула женщина мужчине. — Юрий, воды. Иван, ты дома, ты в безопасности. Всё хорошо. Он заплакал открыто, по-детски. Женщина промокнула его лицо тряпочкой. — Аня, свет. Свет притушили. Кто-то поднёс к его губам стакан с водой. Он подумал, не станут ли его снова пичкать лекарствами, и проглотил. Послушно. Тихо. Как и положено. Он продолжал покачиваться вверх-вниз, как поплавок, рыболовная приманка, яркая зелень и красное его формы, золото медалей, его грудь, закованная в металл, его рёбра — челябинская сталь, его позвоночник — Уральский хребет, его бьющееся, светящееся сердце — его Москва, пылающая ярким пламенем. Вверх — к лучинам бедняков, вниз — в сибирскую вечную мерзлоту, вверх — к лампочкам Ильича, вниз — в отраву Осовца, вверх — к тёплому зареву раскалённого металла, вниз — … — Где, — прохрипел он, губы потрескались, дышать было больно. — Твой дом, — сказала женщина. — Ленинград? — Санкт-Петербург. Год… Он всхлипнул, жалко, слабо. Желудок сжало. Ему было так жарко, словно он смотрел прямо на Солнце. Вверх — к взрыву ужасающей силы, задокументированной, зафиксированной, отражённой в отчётах. Жарко, так жарко, так жарко — говорили, было так жарко, что не оставалось ничего живого, смешивало человека и зверя в сажу и грязь. Ужасная, прекрасная, завораживающая сила… — Эй, солнышко, — сладко сказал Садык. — Иди ко мне, детка, иди сюда. Иван попытался, он честно старался. Он был пристёгнут к больничной койке, в белой холодной комнате, его голые, костлявые руки были усыпаны кровавыми синяками от излишне жестоких уколов. — Не могу, — заплакал он, губы пересохли. — Садык, не могу! — Тш, — нежно сказал Садык и забрался на кровать рядом с ним, прильнув к телу Ивана. — Дай этому случиться, дай этому случиться. Ты такой хороший, такой красивый. Ты такой молодец. Иван нашёл его шею и спрятал лицо там. Его ресницы коснулись смуглой кожи Садыка. — Я хочу умереть, — признался он, в безопасности, тепле и уюте. — Я хочу умереть, Садык, я хочу умереть, я хочу умереть… — Да, — выдохнул Садык в его губы. — Да, сможешь, я помогу. Держись. Его руки сомкнулись на шее Ивана, большие пальцы врезались в яремные вены. Иван зарыдал. Вниз — в глубины ада. И вверх — к галогенным лампам его люстры. Его помощница Галина, в своей коричневой кофте, чистила мандарин. Его запах, смешанный со слишком сладким запахом гигиенических салфеток, заставил Ивана сглотнуть слюну. Галина встретилась с ним взглядом, не моргнув. — Десять часов двенадцать минут, — сказала она. — Санкт-Петербург, твоя квартира, пятнадцатое сентября две тысячи двадцать третьего года. Ты ещё восстанавливаешься после передозировки лекарствами в государственном учреждении. Она положила очищенный мандарин на маленькую тарелку с дольками яблока и виноградом, налила немного воды в любимую сколотую кружку Ивана и помогла ему попить. — Мне не удалось контролировать твою декомпенсацию, — сказала она, когда он сделал несколько глотков, с трудом удерживая кружку. — Государственное вмешательство стало медицинской необходимостью. Это больше не повторится. Юрий, начальник его охраны, помог Ивану сесть. Его широкие тёплые ладони крепко и надёжно поддерживали его. Пустота в груди Ивана пролилась по щекам. Галина встала и вытерла её носовым платком.