Молекулярная физика

‎Идея была совершенно безрассудной : залезть в библиотеку незамеченными и остаться там до утра, а после выйти словно ничего и не было. ‎И ладно это объяснимо для него, но ей вообще это зачем? ‎ ‎Зачем она сейчас стоит, строит из себя глупую дурочку перед вахтёром, пытается его убедить что ей ну очень сильно нужна помощь? Зачем лжёт, что заблудилась в корпусах — а сама уже не первый год здесь учится и знает все места как свои пять пальцев? ‎И ведь всё ради своего молодого человека, которому видетель ну очень нужны статьи 70-х годов, которые не смог откопать в интернете. Он-то и не смог? Звучит как бред. Оно так и было, пока Анаксагор не предложил ей самой поискать. И ведь не нашла — даже задумалась не была ли это хорошей уловкой. ‎ ‎Но вахтёра она уламывала долго: мужчина лет 50-ти не хотел покидать свой пост. Оправдывался важностью своей роли, хотя видно было, что и сама концепция вылазить из укрытия с мониторами его не радовала. Но Аглая оказалась куда упертее: пару раз хлопнуть глазками, мягко попросить и наигранное счастье от согласия — и всего этого очарования хватило чтобы сдвинуть мужчину с места. Ох, а выражения лица надо было видеть — такое пренебрежение, высокомерие мол «джентльмен» помог. На мгновение блондинка даже начала проклинать своего чудака, даже когда ему хватило этого времени чтоб пробраться в глубь стеллажей, в тьму, не проходя под взором камер. ‎И взрослого человека долго не пришлось мучить. Хотя тот явно был удивлён как быстро девушка отстала с расспросами и видетель на улице уже вспомнила куда ей идти. ‎ ‎Затем ожидание. В часов 10-11 все кабинеты были без света, без людей. Лишь дядька, который закрывал двери университета изнутри. На улице начало холодать. Или всё же ей не следовало так легко одеваться: чёрная майка, джинсы и чужая рубашка, явно большая для неё и не женская. Минут пять, десять и вот окно распахивает ей Анаксагор. Вытягивает руку, хватает и затягивает в темноту здания. И плевать, что ноги девушки задели подоконник и тот раскатами загремел под ней. Никто же ведь этого не заметил? ‎Здесь и правда было темно, даже уличные фонари у окон еле доставали своим светом до середины читательского зала. ‎ ‎— Ну как? Нашёл то, что искал? — Недовольно спросила она, отряхивая свои штаны. ‎ ‎— Более того… Здесь целый сборник этой информации. — Восторженно шептал парень, одним жестом бегло проходясь по всем страницам и смотря так, будто в его руках настоящее сокровище. ‎ ‎Аглая замерла. В полутьме, повёрнутый боком, с горящими глазами и так хорошо накрывшим светом, полуприкрытами глазами под длинными ресницами… Перед ней настоящее произведение искусства. Ком в горле перекрыл все недовольства и колкости. С одной стороны хотелось вернуть всех в реальность, с другой любоваться чужой красотой. Единственное, за что была готова простить эту ненормальную страсть к учёбе — за эти минуты его горения. Яркого, искреннего, завораживающего… но из-за сторонней фигни. Это било в душу, выбивало воздух из лёгких одним ударом осознания. Возможно, даже вызывало ревность? ‎ ‎Книжки, лекции раскинешь ‎Просидишь так до утра ‎ ‎Теперь, два часа спустя, этот восторг умер, и его заменило леденящее, ясное бешенство. ‎ ‎В этой гробничной тишине единственными звуками были скрип ручки, шелест страниц и её собственное дыхание, которое она сознательно замедляла, чтобы не закричать. Не сорваться вот так на него на этом самом месте. ‎ ‎Он забыл. Полностью. Абсолютно. Сидя за небольшим столом в луже света от налобного фонарика, растворился в жёлтых страницах какого-то журнала. Его тело было здесь — изящный изгиб спины под тонкой тканью рубашки, пальцы, испачканные чернилами, — но дух витал где-то в абстрактных полях нерешённых теорем. Казалось, даже перестал бормотать. Просто был инструментом познания. Инструментом, которым так жадно хотела овладеть она. ‎ ‎Гнев поднялся в ней не волной, а как поднимается давление перед смерчем — тихо, неотвратимо, сжимая виски. Аглая сползла с подоконника, на котором сидела, поджав ноги. Ступила в полосу лунного света, и тень, длинная и искажённая, легла на бумаги. Он не заметил. Хотя он вообще замечал хоть что-то, кроме бумаг? Может иногда старшую сестру. ‎ ‎Ты мне сочинял поэмы ‎Познакомил всю семью ‎И полгода затираешь ‎Романтичную хуйню ‎ ‎— Анаксагор. ‎ ‎Ничего. ‎Она протянула руку и накрыла ладонью страницу, на которую было устремлено всё его внимание. Он вздрогнул, поднял голову. Его глаза… В них не было ни удивления, ни раздражения — лишь медленное, неохотное возвращение из далёких вселенных в мрачную реальность библиотеки. ‎ ‎— Ты… заслонила доказательство. — Произнёс голосом, лишённым всякой окраски. Таким бесячим тоном… ‎ ‎— Какое к чёрту доказательство. — Сказала она тихо, чётко выговаривая каждый слог. ‎— Ты видишь меня? Или я ещё одна переменная в твоём уравнении ночного прорыва? ‎ ‎Мне намёки так далёки ‎Я хотела быть твоей ‎Эти поцелуи в щёки ‎Не прельщают, хоть убей ‎ ‎Его взгляд прополз по её лицу, спустился к горлу, к вырезу её чёрной майки, и снова к глазам. Она видела, как в его зрачках что-то шевельнулось. Не осознание. Не раскаяние. Голый, животный интерес. Как учёный, заметивший аномалию в предсказуемом эксперименте. Рот растянулся в улыбке, лишённой всякой теплоты. ‎ ‎— О, отлично. Значит, я хоть как-то влияю на твою священную работу. Это прогресс. ‎ ‎Обойдя стол, подошла к нему вплотную. Её бёдра упёрлись в край стола рядом с его коленом. От неё пахло чем-то слишком сладким. Непривычно ярким, цветущим. Возможно новые духи, которые он снова проигнорировал. ‎ ‎— Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Я чувствую себя идиоткой. Ты — исследователь. Я — подопытный кролик, которого забыли в клетке. ‎ ‎Анакса откинулся на спинку стула, взгляд стал оценивающим, аналитическим. ‎— Ты преувеличиваешь. Эмоциональная реакция не соответствует масштабу события. ‎ ‎— Молчи. — Её голос не дрогнул, но в нём зазвенела сталь. ‎— Не смей переводить это на свой клинический язык. Ты хочешь знать «масштаб события»? Я тебе его покажу. ‎ ‎Она схватила его за подбородок, грубо, задирая его лицо к свету. Он не сопротивлялся, лишь брови чуть поползли вверх. ‎ ‎— Событие в том, что я хочу тебя. Не твой мозг. Не твои теории. Тебя. Твою плоть. Твои руки на моей коже. Твой рот. Твой вес на мне. Здесь. На этом столе, на этих твоих драгоценных рукописях… ‎ ‎Видела, как по его лицу проходит волна. Сначала шок. Потом — что-то тёмное, быстрое, почти испуганное возбуждение. Зрачки расширились, почти поглотив радужку. ‎ ‎— Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Выдавил горе учёный, но голос потерял всю свою академическую ровность. Он стал ниже, с хрипотцой. ‎ ‎— Понимаю. Я понимаю, что между нами нет любви. Есть химия. Грязная, простая, молекулярная химия. И я устала ждать, пока ты проверишь все реакции в пробирке. Пора переходить к полевому эксперименту. ‎ ‎Я и ты, пуста квартира ‎Свечи, розы, шоколад ‎Ты ничё не понимаешь ‎И читаешь мне доклад ‎ ‎Она наклонилась и прикусила его нижнюю губу. Не для поцелуя. Чтобы причинить боль. Чтобы оставить свой след прямо на лице. ‎Он ахнул, и руки инстинктивно впились в её бёдра, сжимая джинсовую ткань. Ногти впиваются ей в кожу даже сквозь ткань. ‎ ‎Стул с грохотом отъехал назад вместе с его фигурой. Теперь она стояла между расставленных ног, её живот упирался в его грудь. Лицо было так близко, что она видела каждый нерв, каждую прожилку в его глазах. ‎ ‎Ненавижу алгоритмы ‎Ведь любовь живёт без них ‎Формулы и логарифмы ‎Не нужны нам на двоих ‎ ‎Женские руки нащупали пряжку его ремня, и дёрнули. Металлический звон прокатился по тихой библиотеке, непристойно громкий. Его руки схватили её запястья, прижали их к столу по обе стороны от его бёдер. ‎ ‎— Стоп. — Сказал Анакса. Но это не был приказ. Это была просьба. Мольба человека, висящего на краю. ‎ ‎— Нет. — Ответила она. И освободив одну руку, впилась пальцами в светло-мятные волосы, с силой притянула его лицо к своей груди, к вырезу майки. ‎— Действуй. Или я разнесу всю эту твою хрустальную башню к хуям. ‎ ‎Что-то в нём сломалось. С глухим стоном, больше похожим на рык, впился губами в кожу над её грудью. Это не был поцелуй. Его зубы сжали плоть, язык обжёг. Одной рукой парень сгрёб со стола стопку журналов — они рухнули на пол с грохотом, разлетаясь веером пыльных страниц. Потом он поднял девушку, посадил на освободившееся пространство дубовой столешницы. Холод дерева просочился сквозь тонкую ткань. ‎ ‎Он стоял перед ней, его руки дрожали, когда стаскивал с неё майку и лифчик. Он не сводил с неё глаз, изучая обнажённую грудь при лунном свете, как будто видел её впервые. Взгляд был голодным, почти безумным. ‎ ‎Может мы займёмся чем-то ‎Где нет правил и частиц ‎Химия должна быть в сердце ‎А не в тысячах страниц ‎ ‎— Я… я не умею. — Прошептал, и в голосе слышалась та же хриплая незащищённость, что и в её ярости минуту назад. ‎ ‎— Научись. — Она прошептала в ответ и потянулась к его рубашке, расстёгивая пуговицы одну за другой, обнажая его бледную, узкую грудь. ‎— Методом проб. Методом ошибок. ‎ ‎Пошёл на хуй со своей молекулярной физикой ‎Я хочу, я хочу трахаться ‎И хочу быть твоей ‎ ‎Когда рубашка упала на пол, он набросился на неё. Его поцелуй был лишён всякой нежности. Это было столкновение, борьба, взаимное поглощение. Язык грубо вторгся в её рот. ‎Он ладонью прошёлся по её животу, потом резко дёрнул за пряжку ремня, расстегнул джинсы. ‎ ‎Холодный воздух библиотеки обжёг нежную оголённую кожу, но тут же его тело прижалось к ней, согревая, и руки, тёплые и влажные, скользнули под пояс трусов, срывая их вместе с джинсами вниз. Получилось это неуклюже, почти грубо, задев ногтем, и она вскрикнула — не от боли, а от шока этой внезапной, абсолютной наготы в этом священном, строгом месте. ‎ ‎Анаксагор оторвался, чтобы смотреть. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользил по телу, лежащему на тёмном дереве стола. Лунный свет выхватывал изгибы, тени, блеск влаги между её ног. ‎ ‎— Ты прекрасна. — Голосом, полный изумления, как перед неразгаданной природной аномалией. ‎— И ты… разрушаешь всё. ‎ ‎Он сбросил с себя остатки одежды, и когда его голая кожа коснулась её, она слышно вздохнула. ‎ ‎Был горячим, твёрдым, весь — напряжение и дрожь. Не входил в неё сразу. Он терся о неё, его член скользил по её мокрой, чувствительной плоти, и каждый раз, когда головка задевала клитор, Аглая вздрагивала и глухо стонала, впиваясь ногтями ему в спину. ‎ ‎— Анакса… Не мучай… ‎ ‎— Я не мучаю. Я изучаю. Запоминаю. Как ты пахнешь. Как звучишь. Как сжимаешься в ожидании. — Его голос прозвучал окола уха хрипло, с жадностью. ‎ ‎И только тогда, когда её стоны стали почти еле слышимыми мольбами, а тело выгнулось в немой просьбе, он направил себя и вошёл. Медленно. Неумолимо. Наполняя её до предела одним долгим, плавным, невыносимым движением. ‎ ‎Они оба замерли. Дышали в унисон, открыв рты. Его глаза были закрыты, лицо искажено гримасой концентрации — но уже не интеллектуальной. Физической. Чувственной. ‎ ‎Он двигался внутри неё, и это были не ритмичные толчки, а медленные, глубокие, исследующие движения. И дажпосиел менять угол, глубину, скорость, наблюдая за каждой реакцией, как за показаниями сложного прибора. И она отдавалась этому. Этому безумному, клиническому сладострастию, потому что в нём была честность, которую так долго искала. Он не притворялся страстным любовником. Был учёным, познающим чужое тело с фанатичным, острым вниманием. ‎ ‎Но контроль — иллюзия. Она почувствовала, как его ритм сбивается, как его дыхание становится прерывистым, как дрожь в его руках перестаёт быть управляемой. ‎Нагло обхватив его ногами, притянула глубже, и когда её зубы впились в костлявое плечо, он издал сдавленный, хриплый крик и потерял темп. ‎Движения стали резкими, порывистыми, животными. Он вгонял себя в девушку с силой, от которой стол дрожал и скрипел, грозя развалиться. ‎ ‎— Скажи… как тебе наш эксперимент? — блондинка выдохнула ему в губы, сама на грани, чувствуя, как внутри всё сжимается, натягивается, готово взорваться. ‎ ‎— Это… — он не мог говорить. Лицо было искажено мукой наслаждения. ‎ ‎Этого было достаточно. Она кончила с тихим, надрывным стоном, её тело выгнулось, сжалось вокруг него, выжимая его собственную кульминацию. ‎Он вскрикнул, уткнувшись лицом в её шею, и тело вздрогнуло в последней, неконтролируемой судороге, заполняя внутри теплом. ‎ ‎Тишина, которая наступила потом, была громче любого звука. Тяжёлая, влажная, пахнущая сексом, потом и пылью. Он навис над ней, стараясь не давить своим весом. Не двигался, не пытался отстраниться. Будто боялся, что если сдвинется, всё окажется сном. ‎ ‎Аглая смотрела в тёмный, кессонный потолок библиотеки. Она чувствовала его внутри себя, чувствовала липкость между бёдер, холод дерева под спиной и дикое, первобытное удовлетворение. А ещё как пальцы до боли сжимают плечи мужчины. ‎ ‎Он медленно поднял голову. Глаза в полутьме были пусты и ясны одновременно. Анакса смотрел на неё, и в взгляде не было ни сожаления, ни торжества. Было лишь глубокое, бездонное понимание. ‎ ‎— Теория не работала. Ты была права. Нужен был… практический эксперимент. ‎ ‎Она слабо улыбнулась, провела рукой по влажным волосам. ‎ ‎— И каков вывод, профессор? ‎ ‎«Профессор» опустил голову, прижал губы к ключице, к тому месту, где остался след зубов. И пшикнул смехом, тут же отворачиваясь от тела, в котором мог спрятать свою смеющуюся моську. Голубоглазая на такое недовольно хмыкнула и толкнула ногой рядом стоящий стул. Тот упал. Грохот стула и его шипение слились в один раздражённый звук