Рядом

По твердому, рельефному прессу соблазнительно стекает капелька пота. Добравшись до резинки штанов, она исчезает, впитываясь в ткань, и Арсений поднимает глаза в поисках еще одной. Он слегка залип. Усталость от тренировки дает о себе знать, да и сна в его жизни отмерено так мало, что впору ловить галлюцинации. Дело, конечно, не только в этом. Симпатичный тренер, верный товарищ, просто горячий парень, который не стесняясь обнажает перед ним торс и жадно заглатывает воду, то и дело скользящую тонкими струйками вниз… Арсений заработался. А еще у него давно ничего не было. А еще он не может контролировать свой восторг от красивых мужских тел. Смирился уже. Общение с Сережей его слегка будоражит, заряжает, дает силы держаться лучше и играясь добиваться цели. Они на одной волне, а это безумно ценно. А еще есть Дима, который сегодня заглядывал на тренировку, кажется, передав что-то Серёже. А ведь они подозрительно часто вместе... — Арс, слушай, ну на сегодня все, наверное. Я ж не могу каждый раз задерживаться из-за того, что ты опаздываешь, — Сергей смотрит на него чуть строго, недоволен все-таки, но тут же обаятельно улыбается. — Ладно, отлично позанимались. Ты как вообще? Арсений хмыкает. Отлично — совсем не то слово, но у его тренера оно, видимо, выходит на автомате. — Серег, да я не соображаю даже. Сижу и думаю, снишься ты мне или нет. Я. Перестал. Высыпаться. — Да потому что тебе нужно расставить приоритеты. Работа была, есть и будет, а марафон нам нужен когда? Ты сам так решил. — Ой, — Арсений раздраженно поднимается с пола, забыв про аккуратность, и мышцы тут же неприятно тянет. Весь настрой на легкий флирт улетучивается, и соблазнительное тело в опасной близости уже не притягивает взгляд. Только не снова эти нравоучения. — Давай без этого, постараюсь не опаздывать, Серег, но это не только от меня зависит. Помахав тренеру, который только развел руками, Арсений скупо улыбается и уходит в раздевалку. Он устал. Устал физически, устал морально, его тело не выдерживает нагрузок, и одного бешеного упрямства уже не хватает. Но сдаваться — у него просто нет такого варианта. Сегодня, правда, погано настолько, что никаких дополнительных пробежек, прогулок, прочего мазохизма. Хочется только уткнуться в мягкое, нежное… Арсений поспешно вызывает такси. Грязные волосы лезут в лицо, и он бесконечно убирает их назад — кепку где-то оставил, повязки тоже нет под рукой. В общем, не важно. Сев наконец в машину и пристроив кое-как натруженные ноги, Арсений позволяет себе выдохнуть и погрузиться в мысли полностью. От такой усталости они текут в голове очень медленно, вязко. Это даже приятно — после бурного потока в течение всего дня он может замедлиться и не жонглировать десятками мысленитей одновременно. Хотя думать ни о чем всерьез не хочется. Потому что это опасно. Обязательно тут же он вспомнит, что отсутствие боли — норма, а не наоборот. (А когда последний раз ее совсем не было?) Что он перестал добегать полумарафон, и гребанная «стена» настигла его вновь. Что он все хуже контролирует себя на работе, валится от истощения прямо посреди съемок, и это уже совсем не шутки. Нервно дернувшись от собственных мыслей, Арсений бросает взгляд на водителя и прикладывает ко лбу прохладную бутылку. Опять. Его с самого утра распирает это чувство… Хочется по-детски капризничать, жаловаться и грозиться все бросить. Только кому грозить, если все этого и ждут? До позорного смешно — самому придумать невыполнимую цель, затыкать всем рот, когда пытаются произнести что-то жалостливое, а потом все же хотеть утешения. И он знает, где ему в этом все равно не откажут, но.... И там дать волю чувствам — непозволительная слабость. Сейчас их накопилось слишком много, а совместных минут наедине — слишком мало. Постепенно, уже по привычке, приятная картинка вытесняет грустные умозаключения. Мечтательно прикрыв глаза, Арсений видит тренеров. Идеально стройные, высокие, в меру накачанные. Он ненароком представляет их вместе — слишком близко — и тут же немного морщится, осознав. Извечный вопрос, уже по другую сторону баррикад. Но Арсению кажется, что это не праздный интерес, ведь эти нотки, оттенки, намеки вызывают в нем болезненное узнавание. Что будет, если он упустит контроль? От усталости и напряжения или, наоборот, слишком расслабится в их компании и сам себя раскроет? Вряд ли будет что-то совсем уж плохое, но во всяком случае не стоит… Почти впав в болезненное забытье, Арсений не замечает, как машина останавливается. Водитель что-то говорит, и только тогда он, не разобрав даже слов, но сориентировавшись по ситуации, поспешно открывает дверь и выскакивает наружу. Черт, это было лишнее. Ноги как ватные и держат его с трудом, а колено пробивает насквозь совсем немилосердной болью. — Спасибо, — сдавленно проговаривает и пошатываясь направляется к двери. Почему когда внутренний ресурс ему так нужен, он оказывается на нуле? Арсений гнал эту мысль куда подальше весь день, надеясь, что пронесет. Но в этот самый момент, долгожданный момент, подойдя к двери и потянувшись за ключом, он чувствует, что нет. Что весь скопившийся негатив, раздражение, все попытки объяснить, зачем ему это, все отнятые у самого себя ресурсы, недомолвки и откровенная ложь… скручиваются внутри ураганом. Волна еще не подобралась вплотную, но она маячит на горизонте, и сил нет вдохнуть от неизбежности встречи с ней. Хочется не заплакать даже, завыть. Он знает, где и с кем его накроет окончательно. И это отвратительно. Приходится развернуться и пройтись немного в сторону. Светиться перед другими людьми хочется еще меньше, и, если ему удастся затаиться где-то в темноте вечернего двора, было бы очень кстати. Арсений опускается на одну из лавочек, не обратив никакого внимания на влагу от недавнего дождя. Вдалеке горят бесконечные огни многоэтажек. Ведь везде там — люди. Со своими проблемами, жизнями, бедами. Которым тоже часто бывает несладко. К одному из таких огоньков Арсения неумолимо тянет, как мотылька, но он боится затмить этот свет своей отвратительной никчемностью. Всегда лучше перетерпеть. Всегда через время становится лучше. Только вот сегодня его расспросы и его забота просто добьют. Это факт. Но что тут сделаешь? Сбежать, ничего не объяснить, оттолкнуть — еще хуже. Он обещал. Кажется, обещал так никогда больше не делать. Приходится впустить в себя как можно больше прохладного воздуха и подняться. Вот он еще каких-то полчаса назад задорно занимался и отшучивался, глазел на точеные торсы, а вот он уже готов позорно скулить, как истощенный пес. Не то что исчерпал все, а даже взял взаймы. — Привет, Арс, — звучит тут же теплое со стороны спальни, не оставляя шанса. — Ты чего так долго? Бегал опять сверхурочно в тайне от всех? Ждал. А Арсений не в силах выдавить и слова, замирает на пороге, боясь пошевелиться. Конечно, он подойдет. Конечно, заглянет в глаза. Он не сможет его оставить, даже если так иногда бывает нужно. Но в таких ситуациях, может быть, и не нужно. Арсений сам не знает. — Ты чего? Устал? Больно? — родной голос, полный беспокойства. Надо что-то сказать, объяснить, что это временный упадок, просто силы на исходе. Но они обязательно появятся. Или Антон сам все поймет. — Да. Все нормально. Я просто… — голос предательски срывается с первых же слов. Арсений давит всхлип. — Тих-тих, — Антон ловит его в свои объятия, прижимая к груди. Знает, что тому непросто быть уязвимым. Поэтому заполняет все внимание собой, не дает подумать. — А давай я ванну тебе наберу? А? Арс? С солью твоей? А пены добавить? Я тут это, трек почти написал новый, представляешь? Накатило так. Тебя очень ждал, чтоб ты послушал вот. А есть будешь? Голодный же? Арсений только сотрясается, слез нет — его просто шатает от нервов. Но он улыбается, не может не. Антон внимательно рассматривает эту улыбку и, кажется, понимает, что случай тяжелый. Он затихает и аккуратно обхватывает дрожащие кисти рук. — Арсень? Хороший мой, что-то случилось? Или просто накопилось все? Скажи, пожалуйста, — шепотом, на грани слышимости. — Ничего… Ничего не случилось, я сейчас… — Понял. Давай тогда обувь снимем и одежду. Тебе, наверное, в чистое хочется переодеться. А ванну будем? Или ты помылся уже? — Голову не помыл. — Щас помоем тогда. Щас помоем, — приговаривает Антон. Он опускается на корточки и бережно стягивает с Арсения кроссовки и носки — знает, что тот всегда стремится поскорее разуться, — поглаживает попутно ноги. Потом приобнимает, направляет в сторону ванной. Арсений повисает тряпичной куклой, садится на бортик ванны. Поднимает руки, когда Антон стягивает с него худи, ноги — когда принимается за штаны. Когда берет за руку, помогает забраться внутрь, Арсений сжимается где-то в углу. Антон включает воду на полную мощность, что-то сыпет на дно ванны. Арсений не смотрит. Грязные волосы падают на лицо, закрывая глаза, и он им даже за это благодарен. Когда они молчат уже несколько долгих минут, что-то внутри разламывается окончательно. — Ничего не получится, — выходит из него как-то позорно, само по себе, не спросив разрешения. — А? — Антон поднимает голову. Присев, он наклоняется и перекрывает кран. От внезапной тишины звенит в ушах. Ласковый взгляд продолжает искать ответ в прячущихся от него голубых глазах. Арсений уже не может все вернуть назад, и приходится хрипло повторить сказанное. Антон открывает глаза еще шире. — Арс… Хороший мой. Ты… не думай сейчас об этом, ладно? Это же сейчас кажется, что все плохо. Ты устал, накатило. Все хорошо. Нужно отдохнуть, да? — Нет, — Арсений чувствует укол совести от того, что втягивает в это Антона, но на задворках упрямого сознания все же обнаруживается проблеск слепого доверия. — Это я тогда был не в себе, а сейчас знаю, о чем говорю. Вижу, что не могу. Так глупо заставить всех волноваться, чтобы в итоге травмироваться и ничего нахрен не пробежать, — он выплевывает эти оскомину набившие слова резко, злостно. Злится сам уже не понимает на кого. Царапает ногтями и без того измученные колени, впиваясь взглядом в шампуни — гели — мочалки. — Да, это… тоже. Пиздец как важно, — продолжает он и не верит, что звучит так жалко. — Но у меня ноги сводит, боль уже норма. И иногда просто. Вот знаешь, как ступор. Тело тебя уже не слышит, что бы там больной мозг себе ни придумал, есть предел. Я сейчас понимаю, что как ни старайся, есть предел. И я стою, а в голове как барьер. Да блять… Понятно же, что не может же быть так просто, захотел — сделал что угодно. Что все вокруг дураки, я один умный. Антон молчит. Внимательно слушает, дает выговориться. Это редко бывает, Арсений терпеть не может лезть себе в голову и копошиться там, только хуже становится — наворотишь и потом не знаешь, как составить это хотя бы в подобии былого порядка. И справиться с тем, что нашел. А другим туда путь и вовсе закрыт. Ну что им там делать? Но Антон — рядом. И Антону он запрещать ничего не хочет. Ведь тот никогда не наводит свои порядки, не выламывает запертые двери, лишь восторженно озирается вокруг и бережно сдувает пылинки с заброшенных полок. — Я знаю. Все так, но… Ты по-другому не можешь. Это тяжело, но ты не сдашься. А если не сдаваться, знаешь, что будет? Ты сделаешь это, Арс. Арсений на последних словах вздрагивает. Это прозвучало так уверенно, но так неуместно сейчас. Антон верит в него, несмотря ни на что. Но что будет, если эту веру не оправдать? И только сильнее прижимает к себе колени, прячась в пушистой пене. — Слушай… Я… Так рад на самом деле, что ты мне это сказал, Арс. И знаешь, я не умею красиво формулироваться, как ты. Но, наверное, раз тебе захотелось сказать, тебе нужно, нужно, чтобы кто-то честно, со стороны, посмотрел на ситуацию. Арсений слегка кивает головой, чтобы не закрываться от него полностью. Все-таки он сам это начал. — Арс, посмотри на меня? Просит, нежно. Но Арсений сейчас не может. Он как оголенный провод, избегает слишком прямого контакта. Антон не настаивает. — Я хотел сказать, что… Все шутят, да? Над тем, что ты «придумал снова какую-то дичь». Мы привыкли так делать… — его голос дрожит, и, кажется, ему правда сложно подобрать слова. — Но это не значит, не значит, что все против тебя. Ты и сам все знаешь, но я скажу, проговорю, чтоб ты точно услышал. Действительно, нам не понять каких-то твоих идей, потому что сами бы не стали и не смогли так. А потом, когда ты это делаешь в итоге, доказываешь всем, что можно и так, и так, это пиздец как круто? И идеи уже не сомнительные, а необычные и впечатляющие, — он останавливается, переводя дыхание, взволнованно бегает глазами по плитке сзади Арсения. — Я таких, как ты, Арс, никогда не встречал и не встречу. Я уже говорил тебе. И влюбляюсь в тебя чуть ли не каждый день заново. Да, сейчас не про это… Но ты удивительный, и твой прекрасный мир в голове… Я чувствую, что немного бывал там. И вот поэтому я знаю, что для тебя это важно и почему это важно. — Серьезно? — не выдержав, Арсений поднимает взгляд. Антон кивает. — И я прошу тебя не сомневаться сейчас, потому что ты не будешь жалеть, что пытался, — продолжает Антон, решившись наконец посмотреть на него. — Не попробуешь… да? И я думаю, что ставить такие высокие цели, в которых ты, ну, не уверен до конца, то есть, что получится, это же стоит того? Встретиться со страхом лицом к лицу, как ты мне сам говорил? Наверное, глупо сейчас говорить, что, если не удастся сейчас, ты сделаешь потом, и это будет еще круче, как спортивная драма… То есть почему «как», — он слегка смеется. — Это будет настолько ценно… Бля, это будет охуенно. Но ты же и сейчас не сдашься. И я уверен, пробежишь. А я… хочу быть рядом. Рядом по-настоящему. Понимаешь? Хочу помочь тебе, чем смогу, правда. Мне нужно это, наверное, даже больше, чем тебе. Я… я счастлив, когда ты позволяешь себе расслабиться хоть немного — со мной. Я тебя очень люблю. Сильный ты и уверенный или уставший, потерянный, но такой настоящий, трогательный. Это все ты, Арс. Слышишь? Я не буду просить тебя перестать, спрашивать зачем. Но я же могу попросить не держать все в себе, не тянуть одному? Потому что твоя боль — она и моя тоже, по умолчанию. Арсений слабо улыбается, убаюканный низким Антоновым тембром. Спрятаться больше не хочется, и в груди разливается теплое чувство — доверие, принятие, благодарность. Он думает, что все равно должен справиться, хотя бы ради него. Чтобы никогда не переставал смотреть на него так. Но верит, — когда ему снова пришлось об этом напомнить, — что Антону не нужны бесконечные достижения, чтобы любить, чтобы быть рядом. Он рассматривает с нежностью его взволнованное лицо, поджатые губы, сдерживающие всхлип. Дурачок такой — милый, трепетный. Спустя столько лет — самый нежный. Боится Арсения повредить, будто он фарфоровая куколка на дальней полке, с которой нельзя всерьез поиграть. Переживает безумно, но терпит, шутки бесконечные шутит. Создает видимость, что ничего ужасного Арсений с собой не делает. Дорожки слез торопливо бегут по щекам, никем уже не останавливаемые, нос закладывает после пережитой эмоциональной встряски. Арсений смотрит несколько секунд Антону в глаза, не моргая, видит в них такую же влагу. Слегка кивает. Затем еще и еще. И лишь одно слово оседает на губах. — Спасибо. ____________________________ После ванны чистый и расслабленный, ароматно пахнущий разнообразными средствами, которыми Антон его бережно натирал, Арсений лежит на любимой кровати. В голове понемногу вспыхивают тревожные искорки, предвещающие о скором возвращении в реальность. Но вдруг он чувствует нежное прикосновение к голой ноге. — Что ты такое делаешь? — Как что? Люблю тебя, — Антон устраивается в изножье и совсем легко поглаживает измученные икры, смотрит с благоговением. — Это приятно, но у меня совсем нет сил, — с сожалением бормочет Арсений, чувствуя укол вины в том числе. — А зачем нам твои силы, Арс? Я же просто массаж делаю. Лежи себе отдыхай, — Антон говорит это уверенно и вполне всерьез. Арсений усмехается — будто не выучил за столько лет, что его ласки только распаляют, что ему всегда мало его заботы. — М-м-м, — он мычит, слегка выгибаясь. Антон нежится с ногой. Аккуратно массирует забитые изнывающие мышцы. Это вызывает привыкание, и в бесконечной разлуке Арсению приходится проделывать такое самому, чтобы хоть как-то унять тоску. И когда он любовно покрывает поцелуями каждый сантиметр распаренной после ванны кожи, периодически бросая на Арсения взгляды, в этом по-прежнему нет ни капли похоти. Антон никогда не забывает уделить внимание другой ноге — уже чуть иначе, ласково щекочет ее, хмыкает игриво и потирается всем щетинистым лицом, как верный пес, который скучал по хозяину. И начинает медленно подниматься поцелуями к коленке. — Арс, ну зачем ты эти прекрасные ножки мучаешь, скажи мне? Может, они созданы для любви, м? — Это в том числе, — смеется Арсений. Антон обводит коленку языком и повторяет этот маршрут дорожкой коротких поцелуев. — Ну что ты… м-м-м… Ладно… Я не могу связно разговаривать. Делай что хочешь. — Арс. Слушай, ты говоришь у тебя нет сил, но... Арсений с трудом отрывает голову от подушки, чтобы посмотреть расфокусированным взглядом на Антона и понять, что тот от него хочет. Антон смотрит на его привставший член. — А… — нежная улыбка на губах. — Так и есть, но рядом с тобой силы всегда восполняются. — Арсений опирается на локти и внимательно оценивает реакцию. Это не лукавство, ведь сколько бы кубиков ни насчитывал чужой пресс, тело, как и сердце, познав настоящую близость, откликается так только на него. — Арс, я тоже скучал, — он прикладывается колючей щекой к боку и снова трется. Но я ничего такого не хотел, прости. — Антон говорит это искренне, он слишком хороший, чтобы приставать к обессиленному партнеру из-за своего желания, но слишком тактильный, чтобы его не трогать. А Арсений вообще-то очень даже хочет, чтобы он его потрогал. В Арсении от незамысловатых ласк просыпается игривость. Тело вспоминает о том, как давно оно не познавало удовольствий и что он сегодня вообще-то засмотрелся на чьи-то тела. — Как это не хотел? — он раздвигает ноги шире и своей рукой ведет ладонь Антона выше — под халат. — Ар-р-рс, — тот почти рычит, а затем обреченно вздыхает. Ты серьезно? — Более чем. Мне тоже нужно… Он слегка стонет, когда Антон, слишком быстро ему поверив, распахивает халат и припадает губами к груди. Прихватывает осторожно сосок зубами, тычется в него кончиком языка. Параллельно он очень нежно поглаживает больную коленку. — Колючий ты… — Прости, — а сам опять спускается мокро ниже и покрывает поцелуями торс, тазовые косточки, внутреннюю часть бедра. Торопливый, но дотошный. Неугомонный. — Арс, ты же еще не спишь? У меня же еще есть время? — Очень смешно. В отличие от некоторых, я никогда не засыпаю, когда мы… — Понял, — Антон опять куда-то пропадает, и вот он бережно обхватывает стопу и, поглаживая ее сверху, легко прикасается своими невозможными пухлыми губами к своду. — Арс, посмотри на меня. И он смотрит. Сколько бы усталости ни было в нем. Такое пропустить Арсений даже при смерти не сможет — как Антон его любит. Тот, в свою очередь, приоткрывает рот, медленно вытягивает язык и, не отрывая потемневшего взгляда от глаз Арсения, кладет на него большой палец ноги. Дыхание ускоряется. Проведя мокрым языком плашмя по подушечке, Антон погружает его полностью в горячий рот, прикусывая у основания, и, крепко сжав ступню обеими руками, медленно опускает ее, проходясь кромкой зубов по всей длине пальца. Арсений неотрывно наблюдает за своим мучителем. Он облизывается, тяжело дыша, терпеливо ждет продолжения. Антон на это усмехается, его глаза опасно прищурены, и ни тени привычной мягкости нет на его лице. Сейчас это желание, и такого Антона — жаждущего, заведенного до предела — никто не видел на экранах, в офисе или… Антон вытягивает язык снова, слюны много, и она начинает немного свисать, но упасть не успевает, ведь он тут же подтягивает ступню и проходится мокрым языком по всей подошве, от пятки до кончиков пальцев. Ведет вверх-вниз, словно это леденец, прислоняется вплотную лицом, словно там синтетический наркотик. Арсений пытается не дергаться в захвате от жгучей смеси щекотки и возбуждения. Ему слишком хорошо, и он чувствует это каждым гребанным рецептором, которых так много в стопах. Антон в это время обводит все пальцы по кругу языком, щекочет нежную кожу у основания и смотрит. Жадно и безапелляционно. Арсений задыхается. Это не совсем новое чувство, ведь любовь Антона к его ногам и любовь его ног ко рту Антона — довольно изученный в их отношениях вопрос. В какой-то момент даже уход за его ступнями Антон взял на себя, искренне наслаждаясь втиранием очередного крема в и без того уже нежную кожу. Но каждый раз сердце щемит от интимности этого процесса, от запретности, от легкого безумия. В этом немом действии, в напряженности их тел, в ритмичном учащенном дыхании есть что-то похожее на ритуал, необходимый им обоим. Для Антона это способ выразить все спрятанное от посторонних глаз, сдерживаемое так невыносимо часто под ребрами. Исцелить свою любовь, которая, как всегда, берет на себя слишком многое и едва не ломается от тяжести ноши. Для Арсения это поклонение телу, эта высшая степень заботы помогает отвлечься и успокаивает его мысли окончательно. Его тело действительно слишком много терпит. Арсений на него только злится, мучает, нагружает до предела. Но когда он последний раз по-настоящему о нем заботился? Для этого у него есть Антон. Антон тем временем перестает играться. Он втягивает в свой невыносимый рот каждый палец и с усилием посасывает, проходясь внутри языком. Это напоминает минет, но… Антон прикусывает с силой подушечку одного из пальцев, громко чмокает свод стопы. Внимательно осматривает плоды своих стараний, Арсению кажется, это уже слишком, и он снова обессилено падает на подушки. Слышит чужое тяжелое дыхание, чувствует собственное безумно колотящееся сердце, крепкую хватку на щиколотке и как остывающая слюна холодит его ногу. Не успевая до конца сформулировать эту мысль, он вскрикивает, ощущая внезапное обволакивающее тепло и влажность. Антон, раскрыв максимально рот, словно пытается поглотить его ногу — а затем и всего Арсения целиком. Член покалывает от болезненного напряжения. Сладостная пытка в какой-то момент доводит до грани. — Антош… может, ускоримся… Ты же знаешь, как давно я не… ах! Антон в этот раз решает уже и вправду не медлить и поспешно пропускает его член в рот. Арсений громко стонет. Он уже очень скользкий и входит донельзя хорошо. Его смазка наверняка оставляет терпкий привкус на языке. Но как любитель максимального комфорта Антон тут же выуживает откуда-то флакон и выдавливает гель на пальцы, согревая. Мокро. Очень мокро. Мягко скользя широко открытым ртом по стволу, он не пытается сжать его и быстро добиться оргазма. Это снова игра, снова ласка… Арсений любит более острые ощущения, быстро и резко, но не сейчас, это точно. Сейчас и темп, и сила — все как нужно. В глазах скапливается влага от переизбытка чувств, нежности, заполняющей его до кончиков пальцев. Они с Антоном не могут постоянно жить вместе. Ложиться вместе спать каждую ночь. Видеться каждый день. Как бы прискробно это ни было, в их мире они чаще коллеги, чем возлюбленные, хотя одно другому не то чтобы мешает… Но полностью принадлежать друг другу они могут редко. Парадоксально, но, может, в этом и их сила. Арсений думает о том, что когда-то уже решился исполнить мечту несмотря ни на что. Когда-то уже пошел наперекор всем и всему, что твердило: это не стоит того, это рискованно, это больно, ты не сможешь, тебя это сломает. А сейчас он все еще цел, потому что Антон рядом, — и это стоило всего. Он снова начинает куда-то уплывать и раскрывает ноги шире, с трудом цепляясь за последнюю оставшуюся мысль — максимально отдаться, моменту, Антону, расплавиться и раствориться. Отбросить сомнения, стеснения, и чувствовать только его, только удовольствие. Сегодня ему хочется стонать еще больше. Кричать о том, что не выплакано, но бережно залечено. Антон, правильно уловив настроение, все же ускоряется и смыкает губы чуть сильнее. Весь Арсений — это только бьющий под кожей пульс, только разгорающееся где-то глубоко внутри тепло, даже жар. Но он не может не поднять в очередной раз голову, чтобы взглянуть, увидеть его, зафиксировать в памяти на долгие дни после. Это Антон, конечно же, чувствует и ловит взгляд. Этот момент связи, этот контакт им жизненно необходим, поймать его, услышать, понять. Комната наполняется скулящими стонами, усердным сопением Антона, шуршанием простыни и немного — пошлым хлюпаньем. Но все, что Арсений осознает, — их единение. Антон обхватывает его ладонь и переплетает пальцы. Второй рукой Арсений поглаживает его недавно только отросшие кудряшки. Губы останавливаются под головкой и язык щекочет самое чувствительное место. Арсений не дрожит уже — трясется в предоргазменной истоме. Сжимает волосы Антона и оттягивает их. Тот послушно приподнимает голову и смотрит прямо в глаза этим своим пожирающим взглядом. — Я еще не закончил, — полушепотом. Он опускается на член Арсения вновь. Чуть не давится от спешки — хотя опыта и сноровки хватает, чтобы впустить его до самого горла. Жадный. Стонет с наслаждением, вибрацией доводит Арсения почти до пика. Тот выгибается, не чувствуя ни ноющих мышц, ни горящей в груди тревоги, но стоит ему оказаться совсем близко — еще миг и вспыхнет от удовольствия — как Антон отстраняется и снова смотрит, поглаживая бедра. — Шаст, блять… Ну не смешно уже… Дай кончить, садист. — Арс, а как же растянуть удовольствие? — М-м-м, растяни лучше кое-что другое… Ха… у тебя все лицо в смазке. — Настроение неуловимо меняется. И Арсению становится даже смешно. Не нервно смешно, а по-теплому. — Дурак, сделай дело, гуляй смело. — Не против, если не ртом? — Мне пофиг чем… — Тогда посмотри на меня. Арсений приподнимает голову вновь, уже собираясь возмутиться нерасторопности, как замирает, вцепившись взглядом в собственный член. Антон ускоряет движение руки на нем, красная головка то исчезает, то появляется в опасной близости к его лицу, и он не говорит даже, хрипит: — Арс, кончи мне на лицо… Сложно отказать, когда он и без того был в шаге от оргазма, когда это самое лицо, вытворяющее с ним все это, — такое родное и любимое и… Простонав еще раз, Арсений наконец выпускает наружу давно копившееся напряжение, зажмурившись от силы ощущений. Опомнившись через секунду, он открывает глаза, боясь, что не успеет, — Антон довольно улыбается, а сперма — как же ее много — никак не вяжется с этим ласковым выражением. Теперь Антон уже не медлит, встает, разводит бурную деятельность по вытиранию. Сам вытирается тоже, получается, он успел… Арсений же лежит ни жив, ни мертв. Думает, что к черту все эти терзания, хотя бы сегодня. И о том, что ничего горячее он не видел в жизни. И ничего искреннее, дороже его сердцу. Переживает за него, очень сильно и по-настоящему. Только не донимает, не расспрашивает. Любит так, как Арсений даже мечтать не мог. И, засыпая в объятиях, он ловит уплывающую от него мысль, перед тем как провалиться в сон окончательно. Если Антон будет с ним, он сможет все.