Грех уложенный на аллтаре.

Свет ещё не зашедшей луны пробивался в комнату. Тихая трель старого будильника разрывала тишину, заставляя девушку перевернуться на другой бок, а затем, после короткого вздоха, встать. День обещал быть таким же серым, каким являлся ей всегда. Утренний ветерок скользил между старой оконной рамой и стеной, создавая отвратительный сквозняк, вызывающий мурашки, которые табуном бежали по фарфоровой коже. Солнце ещё не встало. Рози зажигла свечку и поставила её на тумбочку. Подошла к мутному зеркалу, рассматривала себя, а затем начинла заплетать белокурые волосы в аккуратный пучок, который закрыла шёлковым платком. Это был заморский подарок от игуменьи на скоро наступающий праздник — начало 1901 года. Настоятельница монастыря очень благоволила юной леди, что не могло не радовать. Девушка обвела себя взглядом и начала менять ночное одеяние на более подобающее. Выбор пал на тёмно-синее одеяние, состоящее из короткого хитона и юбки, скрывающей всё, кроме босых ног. Ткань была полностью расшита тонкими, едва видными узорами чёрного цвета. Сегодня предстоял долгий день. Рутина уже не казалась чем-то неприятным, скорее просто неинтересным и обыденным. Для человека, выросшего в этих стенах, такой ритм жизни был стандартным, так что монашка не жаловалась сильно: всё было не так плохо. Особенно когда водишь дружбу с молодой настоятельницей. Завтрак, утренние молитвы, хор, обед. Всё как всегда. Рози ковыряла своё постное блюдо и ждала, когда же появится настоятельница со своей ежедневной речью. В делах она совсем не показывалась на глаза своим монахиням. Шарканье подола о каменный пол раздалось, словно выстрел в тихом помещении, и девушка тут же вскинула голову. Златые волосы струились по плечам, подчёркивая лёгкий, совсем не примечательный образ монашки. — "Как жаль, что такую красоту скрывают такие тряпки, без них ей было бы куда лучше…" — "Боже милостивый, о чём только думает это дитя?!" — Она тут же встряхнула головой, стараясь избавиться от роя мыслей. Лицо настоятельницы не выражало почти ничего, но лёгкая улыбка не сходила с тонких уст, несмотря на то, что казалась притворной, а очи по-прежнему хранили давно сохраняющийся холод. И только когда взгляд её касался Рози, в них начинало плескаться что-то тёплое и яркое. Она начинала говорить: наставляла, хвалила кого-то, отчитывала, а затем, как и всегда, раздавала задачи. Молодая девица лишь смотрела за ней издалека, молчала, ждала своего задания. Настоятельница ушла, а монахиня смотрела так же завороженно, и только когда её трясли за плечо, повторяя задание, она среагировала. Вставал с места и ушла прочь. Ей сегодня неслыханно повезло. В такой холод только одной выпало счастье остаться в помещении и убираться на алтаре. Лёгкое задание, учитывая, что остальные по морозу занимались сбором листвы. Рози зашла в комнату с ведром в руках, осторожно сняла свечи, иконы, вазы на пол и медленно, но крайне старательно принялась натирать старую столешницу, чуть ли не до блеска. От каменного основания исходило неприятное чувство холода; в такое время года здесь не слишком тепло находиться. Дверь с тихим скрипом отворилась. — Трудишься в поте лица. — Голос ударился эхом о стены и, отскочив на полной скорости, попал стрелой в сердце, заставляя его трепетать и чаще биться, будто бы добыча в отчаянных попытках увернуться. — Настоятельница Лилит, это Вы, — Рози развернулась на носках и почтительно поклонилась. Старшая подошла чуть ближе и кладёт руку ей на голову. — Не нужно этих формальностей, — она всё так же осторожно провела руку вниз к подбородку, чтобы потянуть девушку наверх. — Для тебя я всего лишь Лилит, милая. Мы выросли вместе. — По-прежнему помню, как твоя матушка наказывала меня, считая, что это я делаю тебя греховной, — леди снова вернулась к работе: сняла индитию, а за ней и срачицу. Отбросила в сторону и снова принялась натирать поверхность. — все время поучала меня тому, что ты моя будущая настоятельница, но никак не дорогая подруга. Лилит подошла ближе и развернула девушку к себе лицом. — Тем не менее, сразу после тебя наказание получала я. Вместе с тобой можно в ад и обратно, не так ли? — Ей приходится немного склониться, чтобы дотянуться до губ, а затем нежно, почти невесомо коснуться. Опуститься ещё немного ниже, мазнуть по шее. Рози никогда не испытывала такого, но ей казалось, что тепло, подаренное в эти мгновения, скапливалось, растекаясь по всему телу расплавленным металлом. Игуменья поднимает взгляд, смотрит пристально, спрашивая разрешения продолжить свои неожиданные и вовсе незнакомые ласки прямо сейчас. Девица мечется, не окажется ли это греховным? Ох, ещё как. Но разве может она отказать этой искусительнице. — Ты чертовка, не зря носишь своё имя, — Лилит улыбается, и послушница Божья точно и навсегда делает для себя вывод: совсем неважно, далеко ли она отошла от Бога, всегда будет готова на всё, лишь бы только это выражение лица сохранялось неизменным навсегда. — Не зря оно означает «демоница», — Грешница вновь прилегает к устам своей монахини и заставляет окончательно избавиться от глупых, никому не нужных, но в то же время «правильных» мыслей. Весь мир собирается, начинается и заканчивается лишь в этих губах и нигде больше. Ноги плавно подкашиваются, только тогда она толкает девушку к алтарю, заставляя взобраться на него. Ужасно грязно и неправильно, но имеет ли это значение? Бог милостив и её простит. Девушка обхватывает руками шею настоятельницы и откидывает голову под градом поцелуев. Что делает эта бесстыдница, одному только черту известно, но её ласки становятся всё более смелыми и всеобъемлющими, стирая границы дозволенного. Рози чувствует, как в животе стягивается что-то в тугой узел. Непонятное чувство пугает, но тревога исчезает молниеносно, стоит Настоятельнице спустить её юбку на пол и устроиться между острых коленок. Теплое дыхание ощущается дурманяще приятно в этом пронзающем сухожилия и кости холоде.Дорожка из поцелуев простроилась от коленки по внутреннему бедру вплоть до гинеталь.Рози откидывается на холодную поверхность. Абсида оказывается единственным стойко отрезвляющим элементом всей композиции. Не очень приятное дерево, но такое контрастирующие с разгоряченным телом девушки придает каких-то новых совершенно неизведанных ощущений. Первое осторожное прикосновение языком заставляет выгнуться в спине. Губы накрыли клитор и теперь казалось, ничего не имело значения, ни грехи, ни возможность быть пойманными, ни тревоги, ни бог уж точно. Неприлично громкий стон срывается с уст и набожница тут же стремится закрыть рот ладонью, на что искусительница лишь смеётся. Ловкий, казалось, неестественно длинный язык извивается, касается всех нужных точек сводя с ума с первых секунд. То, с какими желанием Лилит вытворяла свои мохинации, опьяняло, заставляло поджимать пальцы на ногах и скулить до боли в горле.Рози сжимает в руках платок на волосах настоятельницы, цепляясь за неё, как за единственный якорь, что способен удержать девушку в мире реальности. Чертовка так хороша, в своей работе, что по истечении нескольких минут юная леди уже мечется по столешнице в наступающем наслаждении. Где только научилась такому? С губ срывается тяжёлое: —Лилит..— та и без слов все понимает, замечая, как стоны становятся громче, а дрожь бьёт все тело. Она лишь не отрывая заканчивает свое дело, пока не услышит сдавленный стон и тишину в перемешку с тяжёлым, густым дыханием. Настоятельница встаёт с колен, ложиться рядом с голым телом, обнимает, гладит по спине, что-то шепчет на ухо и только спустя мгновение, когда Рози приходит в с ебя понимает значение последний фразы. "Я люблю тебя"