Ультрамариновый рой.

Сначала это было просто приятное, тянущее чувство где-то глубоко в животе. Оно было сладким и томным, отдавалось лёгким, почти головокружительным возбуждением во всем теле. Это нормально для влюблённых, и Иван знал это чувство. Он испытывал его каждый раз, когда видел Тилла, особенно когда тот поворачивался к нему и одаривал своей искренней, широкой улыбкой. В тот же миг бабочки в животе оживали, начиная свой невесомый, хаотичный танец. Становилось так тепло и светло в груди, так ясно и хорошо в голове, и пусть Тилл считал Ивана всего лишь другом, ему этого хватало для тихого счастья. Потом это чувство усилилось. Живот сводило и порой болел. Казалось, что эти самые бабочки царапают своими лапками стенки желудка. А лёгкие иногда горели, как при простуде. Это вызывало беспокойство. Иван обратился к врачу. Долгие обследования, белые стены, стерильный запах — но ничего не нашли. Он был абсолютно здоров, как сообщил доктор, щелкая ручкой по листу с анализами. — Такое бывает на фоне стресса или повышенной тревожности. Вас что-нибудь беспокоит? — спросил он, не отрываясь от бумаг. — Нет, вроде… — Иван задумался. Разве его что-то беспокоит? В жизни всё было на удивление гладко: хорошая работа, верные друзья, уютная квартира. Разве что… — Вы хорошо спите? — Да. Скажите, доктор, а если я… ну… влюблён? Врач наконец поднял на него взгляд. — Такое действительно может быть из-за сильных чувств. Если они не взаимны, организм может реагировать соматически, как на тревогу. Рекомендую обратиться к психотерапевту, если симптомы начнут влиять на качество жизни. — Спасибо, я понял. Иван покинул больницу со странным, тяжёлым комом в груди. Он никогда не думал, что любовь может причинять буквально физическую боль. Раньше-то было иначе — лишь лёгкое волнение, сладкое предвкушение. Если дело действительно в этом, может, стоит держаться от Тилла подальше? Только эта мысль мелькнула — и живот тут же царапнуло изнутри. И хоть присутствие Тилла сопровождалось лишь лёгкими взмахами крыльев, его отсутствие приносило едва терпимую боль. Возможно, стоило бы меньше о нём думать, меньше мечтать перед сном, меньше думать о своих чувствах, возможно, стоило его не любить... Ничего уже не изменить. В тот вечер он снова думал о Тилле. О том, как тот закидывает голову назад, смеясь, и на скулах ловит свет от лампы. О том, как он забавно морщит нос, смущаясь. О том, как его взгляд смягчается и теплеет, когда он смотрит на Мизи. И что-то тёплое, шершавое и неумолимое начало подниматься из глубины, давя где-то в груди, сжимая горло, пока не вырвалось наружу сухим, раздирающим кашлем. Приступ длился мучительно долго, пока наконец на ладонь не выпорхнуло голубое крыло бабочки. Иван держал его на ладони и неотрывно сверлил глазами. Оно было гладкое, с сиреневым отливом и очень хрупкое на вид. — Это вышло из моего рта? — спросил сам у себя Иван, поражённый случившимся. Он аккуратно ткнул указательным пальцем в крыло — и оно с лёгкостью надломилось, оставив следы чешуек на коже. Как ни странно, страха не было. Иван понял, что к чему. Однажды он наткнулся на статью, где говорилось про такую болезнь, как батохаки. Влюблённый человек из-за неразделённой любви кашляет бабочками. Болезнь, к сожалению, смертельна, и только взаимные чувства могут спасти. Можно ли мечтать о взаимности от того, кто уже много лет влюблён в другую? «Что за бред...» Иван усмехнулся сам себе и взъерошил волосы, сжимая их. — Дерьмово. Я умру? Умереть от любви. Какая ирония. Это смешило Ивана до хохота. Разве любовь не самое прекрасное чувство? Умереть от любви. Так просто. В один момент «бах», и всё, тебя нет. Потому что любишь. Есть ли теперь смысл жить той рутиной, которой он жил? Пить крепкий кофе по утрам, планировать рабочий день, выполнять поставленные задачи. Стараться. Стараться. Стараться. Ради счастливого будущего. А будущего уже нет. Конечно, можно было искать выход. Можно ли… разлюбить? Слово отзывалось эхом в пустоте: «Разлюбить… Разлюбить…» Иван решил попробовать. Заглушить в себе это чувство, забыть, выжечь, сделать всё, чтобы выжить. Но это оказалось невыносимо тяжело. Но это было тяжело. Видеть, как медленно угасает улыбка на лице Тилла, когда Иван проходит мимо без слов, — тяжело. Чувствовать, как каждый день сводит живот, — тяжело. Чувствовать эту боль в груди — тяжело. Просыпаться утром, чувствовать горький вкус миндаля на языке и находить пятна пыльцы на подушке — тяжело. Кашлять бабочками — тяжело. С каждым днём их всё больше. Они выпорхают из рта, машут своими голубыми крыльями и улетают в окно. И это так удушающе. И это больно. Иногда на ладонях появляются капельки крови. Когда Иван рядом с Тиллом — это всё переносится легче. Боль и жжение в груди не прекращаются, просто становятся менее ощутимы. Разлюбить его не получится. Как-то раз, когда Иван собрался с друзьями, у него снова случился приступ. Он ушёл в туалет и выкашлял трёх маленьких бабочек вместе с кровью. В забвении Иван ушёл и не избавился от них. Их увидела Суа. Она вернулась и взглянула на Ивана с таким печальным взглядом, что сомнений не оставалось. Она всё знала. Когда они остались наедине, Суа решила спросить. — Это Тилл? — Что? — Тот, кого ты любишь — Тилл? — Иван молчал, но взгляд Суа был твёрд, она не собиралась отступать, пока Иван не ответит на вопрос, так что ему пришлось сдаться с лёгким кивком головы. Девушка глубоко вздохнула и прикусила губу. — Ты ему говорил? — Нет, зачем? — Иван действительно не понимал, зачем. Это не тот случай из сказок, когда любовь оказывается взаимной. Тут всё на поверхности, Тилл уже давно любит Мизи и сердце его трепещет только рядом с ним. Иван не хотел быть бременем. Иван не хотел вызывать чувство вины. Иван не хотел принуждать любить Тилла ради выживания. Любовь Ивана сильнее смерти. — Как это зачем, Иван? Ты умираешь! — Суа громко хлопнула по столу. Иван резко поднялся и прикрыл её рот ладонью. — Тише. Не говори, пожалуйста, Тиллу. — Он улыбался так, словно ничего не происходит. Самая обычная фирменная улыбка. Суа нежно убрала руку Ивана от своего рта, тепло сжала её, улыбаясь в ответ. Глаза её блестели, наполняясь влагой. — Не плачь, я в норме. — Девушка не сдержалась, и слёзы рекой потекли из глаз. Иван на секунду растерялся, но потом аккуратно обнял девушку за плечи. — Пожалуйста, не плачь, Суа. Всё нормально. Но она не прекращала, а Иван нежно гладил её по спине, пока та не успокоится. Слёзы высохли, и остались только красные, больные глаза. — Может, ещё не всё потеряно? — шмыгнув носом, предположила девушка. — Пойми, я не хочу тешить себя напрасными надеждами. В этом нет смысла. Я хочу жить здесь и сейчас, пока не умру. И я хочу быть рядом с Тиллом хотя бы как друг, пока не умру. — Тебе больно? — Иван отрицательно мотнул головой. — Нет. Не сильно. Но эта болезнь такая удивительная! Бабочки живые вылетают прямо из рта. Это поражает, как думаешь? — Иван улыбнулся шире. Суа приподняла уголки губ. — Да уж... Подумать только, страдаешь ты, а утешают меня. — А я и не думал, что ты такая плакса. Они ещё немного посидели. Разговор был похож на прощание, однако таким не являлся, потому что умрёт Иван, по его подсчётам, примерно через два месяца. Но он не знал, когда это случится. С каждым днём ему становилось хуже. Он не мог есть, потому что каждый приём пищи сопровождался приступом кашля и бабочками в тарелке. Иван похудел, осунулся, под глазами залегли тени из-за недостатка сна. Он был болезненно бледен и слаб, но продолжал делать вид, что всё хорошо, когда рядом Тилл. Беспокойство ребят было видно невооружённым взглядом, но Иван соврал, что у него гастрит, и его друзья немного успокоились. Иван понимал, что время подходит к концу. Смирился ли он со смертью? Нет. Ему было чертовски страшно. Страшно до тошноты. Страшно до пятен перед глазами и головокружения, когда он об этом думал. Но поделать ничего не мог. Перед смертью он хотел лишь одного. Одно крохотное желание и можно уходить. Бабочки душили его, убивали, жрали изнутри, и времени оставалось всё меньше. Тилл пригласил его к себе посидеть, как настоящие друзья: выпить соджу, поиграть в видеоигры, глянуть фильм, который оба ждали с замиранием сердца. Иван был счастлив от этого приглашения. Тилл встретил его с тёплой улыбкой. — Заходи! Как раз скоро приедет жареная курочка. Ты будешь пиво или соджу? — кричал Тилл из кухни, гремя стеклянными бутылками в холодильнике. — Соджу. Они уютно расположились перед телевизором, поставив стеклянный столик, разложили вкуснопахнущую курочку, включили фильм и стали наслаждаться вечером. Было хорошо. Было тепло. Больно не было. Лишь иногда чувствовалась тяжесть, но это не отвлекало. — Тилл. — Как только кончился фильм, Иван заговорил. — М-м? — Тилл облизывал пальцы от соуса, и Иван, наблюдавший за этим зрелищем, неосознанно сглотнул. Бабочки в животе начали хаотично двигаться. — Тебе же нравится Мизи? — Не нравится... — На секунду повисла тишина. Иван мелко задрожал и глупо смотрел на Тилла, лицо которого было серьёзным. — Я бы больше назвал это любовью. «Любовью...» — Я так и думал. — Наигранная улыбка вышла, наверное, слишком слащавой, но вряд ли Иван сейчас мог контролировать своё лицо. В груди начало тяжелеть и гореть. — Тебе надо признаться ей. — Обязательно, но... — Тилл схватил бутылку с соджу и разлил в маленькие рюмки, одну протянул Ивану. — Не сейчас. Почему мы говорим о девушках? Я хочу отдохнуть от всего этого. — Ты прав. — Иван нежно забрал рюмку. Они со звоном стукнулись и одновременно опрокинули алкоголь в себя. К концу вечера Тилл перепил и уснул. Иван уложил его на кровать и взглянул в последний раз. Этот точно будет последний. Аккуратно поправил прядку волос, падавшую на глаза, нежно провёл ладонью по щеке, по лбу, шее, губам... Неотрывно смотрел на эти губы, как на что-то недостижимое, запретное, вкус которых Иван боялся никогда не ощутить. Но сейчас, один единственный раз... Иван наклонился и коснулся таких желанных губ. В этот миг случился взрыв. Фейерверки в голове самыми разными красками, ощущение счастья и полёта, невыносимая нежность и тепло — всё это одним вихрем ощутил Иван. Эмоций было так много, что закружилась голова. Он встал и, покачиваясь, вышел из комнаты, в последний раз взглянув на Тилла у дверного проёма. Домой Иван плыл. После ухода стало очень больно. Иван готов был выть от этого чувства, дыхание было тяжёлым, прерывистым, чем дальше он отходил, тем тяжелее было дышать. В ушах возникал тонкий, высокий звон, напоминающий порханье десятков крыльев. Он кашлял почти каждый шаг, выпуская тех самых голубых бабочек. — Я умираю. Иван ввалился в квартиру, не переставая кашлять. Звон в ушах был невыносимым, ничего, кроме него, не было слышно. Тело содрогалось, бабочки продолжали вылетать. Слёзы текли из глаз, и всё, о чём Иван мог думать, это о Тилле. О том, как он его любит. И о том поцелуе. Он ни о чём не жалеет. Огромный комок полез по глотке. Иван с громким хрипом согнулся, и изо рта начал сыпаться огромный рой. Их было настолько много, что комната вмиг окрасилась в голубой. А они продолжали и продолжали выходить, пока с хрипом не вылетела последняя.