genius complex

Они познакомились в средней школе, когда Шота со всей семьёй и собаками переехал в Корею и поступил в одну школу с Чонсобом. Чонсоб сразу понял, что покоя с новым знакомым и его фонтаном идей знать не будет; его это, если честно, устраивало тогда и устраивает до сих пор — до этого жизнь была монотонной и скучной, в их городке никогда ничего не происходило, а теперь у Чонсоба новые развлечения и занятия каждый день. Будь Шота чуть более ответственным и собранным, ему бы была прямая дорога в организаторы кружков, причём любых — за годы дружбы в их с Чонсобом домах открывались мини-филиалы — на двоих — спортивного клуба с роликами и скейтами, кружка по плетению браслетов из бисера, музыкальной студии, танцевального коллектива и много, много чего ещё. Каждую неделю Шота цепляется за что-то новое, чаще всего оставляя прежние занятия в прошлом, за исключением разве что музыки. Музыка — его страсть, его любовь, его счастье и страдание, на неё он готов тратить тысячи часов свободного и несвободного времени. И всё это очень хорошо и здорово, по мнению Чонсоба, за исключением одного: Шоте очень хочется быть гением, желательно во всём, но главное — в музыке. Со временем это становится проблемой. В катании на скейтборде и на роликах, как и в плетении браслетов, добиться видимого совершенства не то что проще простого, но тут хотя бы существуют какие-то объективные критерии: Шота успокаивается, когда может завязать узелок на эластичной нити с закрытыми глазами и, легко запрыгнув на перила, не свалиться на безжалостно твёрдую лестницу по пути вниз. Как оценить своё мастерство в музыке, когда ты продюсер-самоучка? — Шота не знает, но подозревает, что до вершин творения ему ещё далеко. Поэтому музыка и не отпускает его, в отличие от многих других мимолётных увлечений, в которых он легко добивается первых успехов. Шота не может сидеть без дела, и постепенно проблема распространяется и на другие области жизни: насмотревшись аниме про супергеров, Шота начинает грезить о бытии сверхчеловеком, сверхвыносливым и сверхсильным. Начать он решает с малого, хотя какое там малое, думает, чертыхаясь, Чонсоб, едва поспевая за другом на утренней пробежке. Наконец фигура впереди замедляется и останавливается, и у Чонсоба выдаётся минутка отдышаться. На залитом весенним солнцем стадионе кроме них — никого, и радостные нотки в пении птиц запыхавшемуся Чонсобу кажутся почти издевательскими. — Я больше никогда!.. — тяжело дыша, кричит он в спину Шоте. — Никогда не подпишусь на твои идеи. Шота поворачивается к нему, не переставая размахивать руками, — разминается. — Кого ты обманываешь, — кричит он в ответ с радостной, светлой, почти ангельской улыбкой. — Ты всегда со мной заодно. Это правда, Чонсоб даже поспорить не может; он всегда моментально вписывается в любой движ, если участие Шоты в нём гарантированно. Так он успел поучаствовать в школьном музыкальном фестивале, в роликовом забеге, в конкурсе на лучший ученический фильм (они заняли третье место) и бог знает в чём ещё, а теперь вот — бегает на школьном стадионе в шесть утра, как будто не провёл бы это время с радостью в своей кровати. Чонсоб не строит иллюзий насчёт собственных чувств: Шота ему безоговорочно нравится, ну, не как друг, хотя и как друг тоже, а романтически, типа всё серьёзно. Чонсоб вообще не знает, как Шота, высокий, широкоплечий, миловидный, талантливый и разносторонний, может не вызывать у кого-то восхищения. Иногда ему хочется обхватить Шоту за шею и потеряться в объятиях больших сильных рук, не так, как они обычно обнимаются при встрече мимолётно, а чтобы листа тетрадного между их телами нельзя было просунуть, чтобы Шота был только его, Чонсоба, и чтобы весь мир подождал. Но Чонсоб — прагматик, и между неизведанной пропастью признания и безопасной землёй надёжной дружбы он всегда выбирает второе. Драмы из своих чувств не делает, аппетита не теряет, просто засматривается на знакомое прекрасное лицо иногда на уроках и тайно вздыхает на ночёвках, ероша Шотины бледно-розовые колючие волосы. В конце концов, он не хочет, чтобы их дружба превращалась во что-то странное, этого он хочет меньше всего. Сейчас он тоже вздыхает, на этот раз с надеждой, что желание стать суперсильным супергероем у Шоты пройдёт, как многие другие фиксации, за неделю, максимум за две, и сон Чонсоба перестанет страдать от прихотей его друга. Чонсоб жалуется и ворчит, конечно, только для виду и для галочки, чтобы не выглядеть совсем уж покорным, — в глубине души он готов последовать за Шотой хоть на край света в экспедицию, если тому в голову придёт изучить фауну Арктики. А с него станется, думает Чонсоб, наклоняясь к левому носку. С него станется.

***

Экспресс-курсы по превращению в суперменов действительно заканчиваются через две недели, когда Шоте самому надоедает таскаться на стадион каждое утро. И на первый план снова выходит Она: музыка. Поначалу Шота просто экспериментирует с лоу-фай хип-хопом, делая собственные ремиксы, потом переключается на более текстоцентричные вещи. Тут начинается полный кошмар: килограммы выброшенной бумаги, десятки сточенных карандашей, целые пряди вырванных в приступе творческих мук волос и, конечно, сотни черновиков, отправленных в переписку с Чонсобом. Но всё это не то, всё это недостаточно хорошо, недостаточно гениально. — Понимаешь, — говорит он Чонсобу, раскручиваясь вокруг собственной оси в кресле на колёсиках, — это должно быть что-то невероятное, что-то вау, что-то такое, чтобы всех, ну, не знаю, вштырило. А получается бледно, не вау, а meh, какая-то нелепица. — По-моему, ты слишком самокритичен, — изрекает Чонсоб с кровати, где, глядя в потолок, лежит и слушает разные Шотины записи битых три часа. — Меня, например, вштыривает. Я бы купил твой альбом, если бы не мог послушать его абсолютно бесплатно. ...десять раз подряд, не добавляет он. Шота, закинув ноги на компьютерный стол, нервно грызёт ногти — дурная новая привычка, раньше за ним замечена не была. Эти музыкальные муки сведут его с ума, ей-богу, что же он так терзается, думает Чонсоб. Идеальность — понятие, растяжимое до невероятных широт, и вылизывать свои записи Шота может бесконечно. Это Чонсоба всерьёз беспокоит: друг явно постоянно на нервах, теряет в весе, плохо спит, вон, пальцы почти до крови обгрыз, ну что это такое. В этот день Шота успокаивается на четвёртый час, когда в комнату обеспокоенно заглядывает его мама, интересуясь, не хотят ли они перекусить.

***

Список доступных развлечений в голове Шоты пока истощён, поэтому творческие страдания продолжаются изо дня в день. Изо дня в день — опять сточенные карандаши, сломанные в приступе фрустрации ручки, новые килограммы исписанной бумаги, безрезультатные поиски вдохновения. Если из этого и выходит что-то хорошее — кроме, конечно, самой музыки, уже достаточно, по мнению Чонсоба, гениальной, — так это исследования незнакомых до сих пор закоулков их городка, которые друзья облазят вдоль и поперёк и сверху донизу в поисках того самого, в поисках какого-то катализатора, который натолкнёт Шоту на нужные строчки и искомые гениальные ноты. Они открывают для себя пару новых антикафе, несколько уютных кофеен и три неприметных снаружи, но многообещающих внутри музыкальных магазинчика. Апогеем Шотиных поисков вдохновения и Чонсобовых попыток не потерять себя становится их поход в ночной клуб. Чонсоб не знает, какие знакомства Шота задействует, чтобы их, школьников по виду и сути, туда пропустили, но тем вечером готовятся они серьёзно: Шота выуживает из шкафа все самые яркие шмотки для себя и Чонсоба, обновляет розовый оттенок на волосах, а для грима берёт у сестры флуоресцентный оранжевый глиттер и ярко-зелёную подводку. Чонсоб, опять же, не знает, кого Шота планирует впечатлить этим в ночном клубе, но на самом Чонсобе определённо работает. Он глядит на отражение друга в зеркале из-за Шотиного плеча зачарованно, думая: вот бы он ходил так каждый день. Сам Чонсоб решает: гулять так гулять — и налепляет на лицо вразнобой с десяток ярких разноцветных стикеров. Звёздочка, сердечко, жёлтый смайлик, кошачьи лапки, робот — чем не макияж. Может, никто и не воспримет их всерьёз (и слава богу, меньше всего Чонсобу хочется отбиваться от настойчивых ухаживаний завсегдатаев клуба), зато они будут там самыми стильными. Ну, по их представлениям. Стиль — штука неоднозначная. Участи быть намазанным подводкой Чонсоб, кстати, не избегает. В клубе шумно и жарко, басы отдаются гудением в теле, и толпа вокруг вызывает у Чонсоба лёгкий приступ тревожности. Но он не намерен портить вечер им обоим, тем более что у них есть высшая цель: добыть Шоте вдохновение. Они делают это ради миссии и ради вайба. Этот поход вообще можно воспринимать как антропологическое исследование, думает Чонсоб, сдержанно потягивая колу из стакана со льдом. А антропологические исследования предполагают погружение в тему, поэтому Чонсоб проталкивается от барной стойки к танцполу, пытаясь найти Шоту, ориентируясь на светящееся в полумраке оранжевое пятно. И вот они в центре танцпола, от обилия звуков и цветов у Чонсоба кружится голова, он поднимает глаза на Шоту и встречается с ним взглядами, и голова кружится с новой силой. Может, дело в подводке или в глиттере, но Чонсобу кажется, что Шота ещё никогда не смотрел на него так — внимательно, испытующе, пронизывая взглядом до глубины души. Чонсоб боится предположить — и ошибиться, — что значит этот взгляд, а выдержать его сложно, поэтому он прикусывает губу и отводит глаза, а когда находит силы взглянуть в лицо Шоте снова, тот уже весело улыбается, затягивая друга в ни к чему не обязывающий дурачливый танец под гремящую поп-композицию. Потом музыка сменяется на более медленную и тягучую, и Шота, продолжая танцевать, вдруг закидывает руки на плечи Чонсобу, сцепляя ладони в замок у него за шеей. Чонсоб внезапно робеет, теряется и деревенеет, не зная, куда деть глаза, руки и всего себя; напротив — бездонные зрачки Шоты и его уверенная и — не кажется ли Чонсобу? — хитрая улыбка, вокруг — разгорячённая клубная толпа, внутри — смущение, растерянность от внезапной близости и одновременно нежелание эту близость прерывать. Кажется, в таких случаях полагается положить руки на талию партнёра, что Чонсоб и делает, надеясь, что пот на его ладонях не промочит насквозь цветастую Шотину футболку. Шота продолжает плавно покачиваться под музыку, и Чонсоб пытается не отставать и не выглядеть нелепо, хотя сейчас ему явно не хватает воздуха, и будет счастьем, если он не упадёт от приступа головокружения прямо в центре танцпола. — Классно танцуешь, — продолжая улыбаться, наклоняется к нему и полушепчет-полукричит в ухо Шота. — Надо будет как-нибудь повторить. Надо будет повторить. Если Чонсоб будет жив после этого вечера.

***

К Шоте домой они возвращаются к часу ночи. Родители Чонсоба не волнуются, потому что знают, что их сын будет у друга, родители Шоты — потому что уже доверяют ему достаточно, чтобы знать, что он не придёт под утро пьяный. Шота опять садится мучить свои демки, а Чонсоб проваливается в беспокойный сон. Через несколько часов Шота расталкивает его, еле сдерживаясь от возбуждения, чтобы не кричать, глаза его блестят торжествующе, чтобы не сказать — лихорадочно. Утро только занялось, и бледного, нежно-лимонного света сумерек наступающего дня едва хватает, чтобы разглядеть лицо друга целиком. — Я всё понял, Чонсоб! — горячо кричит шёпотом, чтобы не разбудить никого из домашних в соседних комнатах. — Я не гений! Чонсоб глядит на него в растерянности. Шота снова сомневается в своих талантах, но на этот раз он... рад? Он смотрит на Чонсоба счастливо, даже ликующе. К его щеке на линии губ прилип смешной стикер с летающей тарелкой, и широкая Шотина улыбка заставила его переехать почти к уху. Чонсоб не понимает, что происходит, но видеть Шоту таким ему определённо нравится. Но против сказанного по долгу лучшего друга и вдохновителя всё-таки протестует в попытке восстановить творческую справедливость. — Не знаю, почему ты опять себя закапываешь, но твоя последняя запись — просто бомба, даже количество лайков об этом... — Нет, ты не понял, — нетерпеливо прерывает его Шота, яростно мотая головой. — Я не гений! И мне не нужно им быть! Это же всё упрощает, Соб! Постепенно до сонного мозга Чонсоба доходит смысл сказанного, и на лицо сама собой наползает такая же широкая, как у Шоты, улыбка облегчения. Неужели стремлению быть полубогом-получеловеком-творцом пришёл конец, и Шота больше не будет биться головой о собственный компьютерный стол в приступах неадекватного самобичевания? Неужели требования к себе, взлетевшие когда-то до луны и выше, теперь опустились на несколько километров вниз, и мир наконец-то увидит всё сочинённые Шотой песни в их самобытной красоте? — Чтоб ты знал, я до сих пор считаю тебя гением, — на всякий случай уточняет Чонсоб, — но рад, что тебя отпустило. Шота радостно хихикает, плюхаясь на подушку рядом. — Всё так просто, всё всегда было так просто, — говорит он вполголоса со счастливым вздохом, в котором действительно слышно: его отпустило, и он отпускает тоже. Поворачивается на бок, подложив согнутую руку под голову, так что теперь его щека смешно сжата, а губы чуть выпячены. — А ещё знаешь что? Ты мне нравишься. Чонсоб растерянно пялится на него, прежде чем найтись с ответом. Этим утром всё будет просто, но в какую из сторон эта простота перекинется — он ещё не понял. Поэтому решает: в сторону буквальности. — Да, Шота, мне бы хотелось надеяться, что я как твой лучший друг не вызываю у тебя неприязни, — говорит он серьёзно, но с капелькой надежды в глубине его истерзанной двадцатью позавчерашними демками души. — Да нет же! — Шота, судя по всему, сегодня изведётся от своей печальной участи быть непонятым. — Ты мне нравишься как девушка парню. Вернее, как парень парню. Ну или как девушка девушке. Господи, Чонсоб, да ты понял, что я хочу сказать! Чонсоб действительно понял. О, как он понял. Так он ещё никогда не понимал. — Ты мне тоже, — решает он вернуть простоту в беседу. Сделать вид, что последней выданной им реплики не существовало, отмотать ветку диалога назад. — Ура! — восклицает Шота чуть громче, чем следовало бы в этот ранний час в доме, полном жильцов, понимает свою оплошность, прикрывает рот рукой и опять переходит на шёпот: — Когда ты решил разыграть на мне карту "я не понимаю, что ты имеешь в виду", я почти подумал, что мои догадки ошибочны. И что тебе не понравился флуоресцентный глиттер. — Как ты мог так подумать! — в голосе Чонсоба почти натуральное возмущение. Сегодня всё будет просто, сегодня они обсуждают, как относятся друг к другу, и Чонсобу нравится эта возможность высказать всё честно. — Я был без ума от флуоресцентного глиттера. И от тебя с флуоресцентным глиттером на лице. Никогда не видел ничего более красивого. Шота снова хихикает — нервная реакция на редкую Чонсобову искренность, он к такому не привык. Он протягивает руку и берёт ладонь Чонсоба в свою, поднимает к своему лицу, прижимает к щеке. — Спасибо, — отвечает он без ложной скромности. — Ты тоже был в ударе. Некоторое время они молчат, не зная, что делать в новых обстоятельствах с новыми условиями. Чонсоб разворачивается на бок, лицом к Шоте. Поскольку сегодня всё просто, он решает осмелеть. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает он, хлопая длинными ресницами. Шота, медля с ответом, придвигается ближе, почти вплотную к лицу Чонсоба. — Пожалуйста, — шепчет он и осторожно кладёт ладонь Чонсобу на щёку. Поцелуй недолгий, нежный, несмелый, невесомый; когда он заканчивается, они открывают глаза и, не отодвигаясь друг от друга, смотрят один другому в лицо. И улыбаются. Чонсоб проводит кончиком указательного пальца по скулам Шоты, по его бровям, губам, подбородку, аккуратно обводит ушную раковину, убирая за ухо выбившуюся прядь отросших волос. — Ты красивый, — напоминает. Шота чмокает Чонсоба в кончик носа и оставляет мелкие лёгкие поцелуи на подставленной щеке вместо ответа. Они лежат в обнимку, молча прижавшись друг к другу, и знают: сегодня всё будет просто.