Разве не помнишь?

Милан

В два часа ночи в галерее Виктора Эммануила II не было ни души. За кованными воротами дорогих бутиков царил полумрак, мозаичные полы поблескивали в янтарном свете старинных ламп. Из тени каменной арки Энди глядела, как Миранда Пристли в одиночестве шагает по центру крестообразной аркады. Ее каблуки отбивали медленный размеренный ритм по мрамору и плитке — немым свидетелям столетней истории Милана, от надежд на объединение Италии до расцвета и падения империи моды. Три недели. Двадцать один день вопросов в духе «Какая еще Андреа?» и тщательно скрываемых чувств. Двадцать один день Миранда произносила ее имя с такой интонацией, будто никогда его раньше не слышала, будто ни разу не отдавала Энди приказы с хорошо заметной в голосе лаской. И Энди поверила. Не могла не поверить, потому что альтернатива казалась невероятно жестокой. Альтернатива, заключавшаяся в том, что Миранда помнила все: заказы кофе, невыполнимые поручения, поздние вечера и моменты, проведенные в тишине на заднем сиденье автомобиля. Помнила и делала вид, что ничего не было. Что каждое утро она смотрела на Энди через конференц-стол и видела не незнакомку, а женщину, уволившуюся в Париже двадцать лет назад. Что Миранда в ответ на уход решила вычеркнуть ее из своей памяти. Энди не могла позволить себе подобную мысль. Это сломало бы в ней что-то, что она два десятилетия старалась отстроить. Поэтому она нашла объяснение проще: за годы работы в индустрии моды Миранда Пристли сменила десятки ассистентов и сотни сотрудников. Младшая ассистентка просто не произвела достаточного впечатления, чтобы запомниться навсегда. Унизительно и болезненно, однако не разрушительно. Миранда остановилась в центре восьмиугольника, где сходились четыре коридора, прямо над знаменитой мозаикой с изображением быка, и запрокинула голову, чтобы посмотреть на купол из стекла и железа. Витрина магазина Prada заливала ее профиль неярким светом. Louis Vuitton освещал ее с другой стороны. Она казалась императрицей, оглядывающей свое королевство за минуты до отречения. Каковой, судя по всему, и была. Но сегодня в позе Миранды было что-то еще, что-то, что Энди не могла описать. На фоне великолепия мраморных колонн и сводчатых потолков Миранда казалась меньше обычного. Ее силуэт едва был заметен на контрасте с монументальной архитектурой. Она выглядела потерянной. Энди не знала, в чем таилась причина — в тяжести отречения от привычной жизни, в ужасе перед неизвестностью или и в том, и в другом. Скорее, последнее. Объявление было сделано с характерной для Миранды точностью во второй половине дня во время заключительной презентации недели моды в Милане. Легендарный главный редактор «Подиума» в конце года уходит в отставку. Мир моды затаил дыхание, а новость разлетелась еще до того, как Миранда закончила свою речь. Энди наблюдала за происходящим с другого конца зала, якобы в качестве редактора светской хроники. Найджел порекомендовал ее на эту должность три месяца назад, когда финансовые проблемы «Подиума» стало невозможно не замечать. Печатные СМИ умирали, доходы от рекламы падали. Журналу нужна была свежая кровь, сотрудники, разбирающиеся как в старом мире глянцевых страниц, так и в новом мире цифрового контента. За годы работы журналисткой и писательницей Энди приобрела репутацию именно такого человека. Найджел верил, что она сумеет помочь. Миранда не возражала. Миранда вообще больше никогда ей не возражала. Она просто вела себя так, словно Энди была компетентной незнакомкой, за которую поручился Найджел, человеком, нанятым по рекомендации уважаемого коллеги, а не той, что когда-то точно знала, какие стейки любит Миранда, и о каких дизайнерах она невысокого мнения. Миранда была скрупулезна в своем безразличии. Ее взаимодействия с Энди были лишены предыстории, разговоры — исключительно профессиональны, а взгляды скользили мимо, будто Энди была мебелью. Двадцать лет молчания, а теперь — тщательное притворство, что они незнакомы, словно Энди не работала на нее целый год. За исключением моментов, как этот, когда Энди застала Миранду одиноко стоящей посреди пустого палаццо в два часа ночи, и женщина, никогда не проявлявшая слабости, выглядела невероятно маленькой на фоне великолепия итальянской архитектуры. Энди вышла из-под арки. Ее каблуки громко стучали по мозаичному полу, совсем не походя на властную поступь Миранды, однако в торжественной тишине галереи отдаваясь эхом, как выстрелы. Миранда не обернулась. — Отель в трех кварталах к востоку. Надеюсь, ты сможешь найти дорогу. — Я не искала отель. — В таком случае, ты заблудилась. — Возможно, — Энди не останавливалась, с каждым шагом сокращая расстояние между ними. — А может, мне просто хотелось узнать, все ли у вас хорошо. После сегодняшнего… Объявления. Плечи Миранды напряглись под расшитым вышивкой пиджаком, который она не снимала с показа Valentino, состоявшегося двенадцать часов назад. В неярком свете витрин его ткань переливалась от темно-бирюзового к черному. — Со мной все в порядке, Энди. Твое беспокойство хоть и приятно, но совершенно излишне. «Энди». А не «Андреа». Никогда не «Андреа». Произнесенное Мирандой имя заставило Энди против воли внутренне содрогнуться. Двадцать лет назад она бы была готова на все, чтобы услышать, как Миранда зовет ее «Энди», чтобы в их отношениях вместо официоза появилась непринужденная фамильярность. Тогда она отчаянно мечтала об этом знаке принадлежности и признания. Теперь он стал ей ненавистен. Имя казалось закрытой дверью, возведенной между ними стеной, постоянным напоминанием о том, что их совместное прошлое намеренно и тщательно стерто. Каждое «Энди» ощущалось легким уколом, с безупречной точностью наносимым Мирандой. Энди остановилась только тогда, когда подошла так близко, что смогла разглядеть тонкие морщинки в уголках глаз и легкое напряжение в челюсти Миранды. Так близко, чтобы услышать цветочный запах французских духов, который она не смогла позабыть даже за двадцать лет. — Вы сделали объявление об отставке. — Я в курсе. — И сейчас стоите одна посреди пустой галереи в два часа ночи. — Впечатляющая наблюдательность. Мои поздравления. Энди, не дрогнув, пропустила колкость мимо ушей. За три недели подобные фразы научили ее тому, о чем она раньше не подозревала: остроты Миранды были не нападками, а защитой. Чем жестче было высказывание, тем уязвимее она себя чувствовала. Энди помнила, как в прежние времена, поздними вечерами, поговорив с бывшим мужем по телефону, Миранда с особой жестокостью распекала своих ассистентов, как утром после благотворительной вечеринки ее критика становилась методичной, а ассистенты старались держаться от нее как можно подальше. Язык Миранды был оружием, используемым в целях самозащиты. Чем острее было лезвие, тем глубже и болезненнее была защищаемая ею рана. — Не хотите об этом поговорить? Миранда, наконец, обернулась. В янтарном полумраке ее глаза казались темнее обычного. На смену голубому пришло что-то серое и бездонное, словно глубокая вода, погружающаяся в сумерки. — Нет. — Ладно, — Энди не двинулась с места. — Составить вам компанию? Щека Миранды дрогнула. Несколько долгих секунд она молча глядела на Энди с непроницаемым выражением. В ее позе чувствовалась приобретенная за десятилетия сдержанность. — Тебе стоит вернуться в отель. Через шесть часов у нас завтрак от Armani, и я желаю, чтобы мой редактор выглядела презентабельно. — Я и буду. — Не будешь, если проведешь ночь, слоняясь по Милану. — Если так, пожалуй, нам обеим нужно вернуться. Миранда сжала губы в тонкую линию: — Я не просила меня сопровождать. — Нет, — согласилась Энди. — Не просили. Она ждала. И галерея, казалось, ждала вместе с ней. Мрамор, стекло и железо затаили дыхание, мозаичные полы поблескивали в янтаре, своды потолка изгибались, нависая над головой, словно грудная клетка огромного зверя. Миранда первой отвела взгляд. Она зашагала к южному выходу, размеренно застучав каблуками по полу. Она не запретила Энди идти следом и не оглянулась, чтобы узнать, не стоит ли та на месте. Энди все равно поспешила за ней. В груди у нее разлилось тепло от молчаливого разрешения. Это ничего не значило и, сказать по правде, ничего не меняло. Но после трех недель отстраненности это походило на небольшую победу.

Тремя неделями ранее

Двери лифта открылись на семнадцатом этаже «Элиас-Кларк», и Энди шагнула в прошлое. Не буквально. Со времен ее ухода офис отремонтировали, суровый минимализм обстановки сменился чем-то фактурным. Появились новые лица, девушки и парни в тщательно подобранной одежде, быстро печатающие на клавиатуре и переговаривающиеся вполголоса. Но энергия не изменилась. Остался особый электрический гул амбиций и ужаса, который Миранда Пристли порождала самим фактом существования. Найджел встретил ее у стойки администратора, сверкая линзами новых очков в более угловой оправе и искренне улыбаясь. — Двадцать лет, — он обнял ее, обдавая запахом дорогого одеколона. — Прошло двадцать лет, и ты наконец-то вернулась, — он отступил на шаг, чтобы ее рассмотреть, отметил сшитый на заказ блейзер и туфли на каблуках, делавшие ее выше на целых три дюйма. — Надо же, как ты повзрослела. Ничуть теперь не похожа на девушку в свитере лазурного цвета. — Этот свитер преследует меня до сих пор. — И правильно, — он взял ее под руку и повел в святая святых. — Послушай, прежде чем мы войдем, тебе нужно кое-что знать. У Энди все сжалось внутри. Они, конечно же, обсудили ситуацию по телефону. Впервые позвонив ей по поводу вакансии, Найджел четко обрисовал положение дел: «Подиум» столкнулся с большими трудностями. Объем печатной рекламы снизился на сорок процентов. Трудный и дорогостоящий переход на цифровые технологии так и не завершился. Миранда пыталась решать проблемы и заодно вела жестокую кампанию против элитного конгломерата, контролировавшего большую часть скромного дохода «Подиума» от рекламы. — Что? — спросила Энди. — Она изменилась после развода. — Какого именно? Их было несколько, — Энди не хотела, чтобы эти слова звучали так горько. Найджел быстро взглянул на нее: — Последнего. С Ричардом. Они окончательно расстались около года назад, и с тех пор она стала… Не знаю… Как-то спокойнее. Персонал в ужасе, потому что теперь никто не в силах предсказать ее настроение. — Разве когда-нибудь это было возможно? — Нет. Но теперь они даже притворяться не могут, — он остановился у входа в приемную и понизил голос. — А еще Эмили. — Эмили? Эмили Чарлтон? — брови Энди удивленно поползли вверх. — Что насчет нее? — Это она распоряжается всеми деньгами. Я ведь говорил об элитном конгломерате? Она возглавляет отдел по работе с брендами. Чтобы спасти «Подиум», Миранде нужны рекламные деньги Эмили. А Эмили… — он замолчал и поморщился. — Что Эмили? — Скажем так, она не забыла, как ее два года подряд называли некомпетентной. Динамика власти разительно изменилась. Энди восприняла это как должное. Эмили Чарлтон, старшая ассистентка на грани нервного срыва, жившая на кофе, сырных кубиках и обидах, теперь могла спасти или полностью уничтожить наследие Миранды Пристли. Какая восхитительная ирония. — Миранда знает о моем визите? — Ну разумеется. Они вошли в приемную. За столом, который некогда был рабочим местом Эмили, теперь сидела встревоженная девушка с безупречной кожей. Услышав их шаги, она подняла глаза, и выражение ее лица при виде Найджела тут же сменилось узнаванием, замешательством и чем-то еще, подозрительно напоминающим облегчение. — Она готова вас принять. Проходите. Дверь в кабинет Миранды была открыта. Энди могла видеть знакомый письменный стол, окно с видом на Манхэттен и саму Миранду в очках, с безукоризненно уложенными платиновыми волосами, расположившуюся в кресле и пристально рассматривающую макет. Двадцать лет. Двадцать лет с тех пор, как Энди стояла в этом проеме двери, двадцать лет после Парижской недели моды, двадцать лет с тех пор, как она выбросила телефон в фонтан и отдалилась от всего, что олицетворяла Миранда. Тогда ей было двадцать три, и по молодости она верила, что принципы важнее практичности, что уйти — значит что-то кому-нибудь доказать. Сейчас ей сорок три, она повзрослела и поняла, что последствия некоторых поступков преследуют тебя вечно. Энди переступила порог: — Доброе утро, Миранда. Миранда подняла голову. Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным, без проблеска узнавания или намека на связывавшую их историю. — А-а. Вы, должно быть, Энди, редактор светской хроники, — она сняла и положила на стол очки. — Найджел хвалит вашу работу. Надеюсь, вы будете так же преданны делу и в «Подиуме». Эти слова показались Энди ударом. Ударом кулаком в солнечное сплетение, от которого у нее перехватило дыхание. Она готовилась к холодности, к профессиональному отношению и даже к враждебности. Она не ждала, что Миранда ее не узнает. — Я… Да. Да, конечно. — Прекрасно. Найджел покажет вам офис. Надеюсь, вы представите предварительный список предложений к концу завтрашнего дня. На этом все. Миранда вернулась к верстке макета, отмахнувшись от них, словно Энди была всего-навсего новичком, незнакомкой, не проведшей год, будучи ее тенью. Найджел положил руку Энди на локоть и вывел ее в коридор. Его крепкая хватка надежно удерживала ее от какой-нибудь глупости, например, от требования объяснений. — Что, черт возьми, это было? — переступив порог приемной, выдавила из себя Энди. — Я же говорил тебе. Она изменилась, — ответил Найджел с нарочито непроницаемым выражением. — Изменилась? Она вела себя так, будто никогда меня не встречала. Будто Парижа никогда не было. Будто я целый год покупала кофе незнакомому человеку. — Шесть, — полушепотом проговорил он. — Понятия не имею, что у нее в голове. И никогда не имел. Вот только когда я предложил пригласить тебя на эту должность, она не возражала. Я подробно рассказал ей, кто ты такая, напомнил о твоем прошлом. Она могла наложить вето всего одним словом, но она этого не сделала. Должно быть, это что-то да значит. — Правда? Потому что мне показалось, что она и впрямь не помнит о моем существовании. Найджел остановился. Они дошли до гардероба модной одежды и находились в том самом коридоре, где Энди когда-то рассматривала платья на вешалках, отчаянно страдая синдромом самозванца. — Миранда Пристли не забывает, — тихо произнес он. — Она помнит имя каждого пренебрегшего ею дизайнера, каждой разочаровавшей ее ассистентки и каждого нелестно отозвавшегося о ней журналиста. Она помнит обиды, нанесенные ей еще до твоего рождения, — он посмотрел Энди в глаза. — Она не стала бы притворяться, что незнакома с тобой, без причины. Правда, не знаю, насколько веская эта причина. Энди обдумала услышанное: — И что же мне делать? — Свою работу. Будь безупречна и жди. — Чего ждать? Найджел пожал плечами, элегантно и в то же время устало: — Чего бы то ни было.

~~***~~

Первая неделя прошла в череде дедлайнов, собраний и тщательно соблюдаемой дистанции. Энди привыкла к ритму работы в новом офисе: утренние редакционные совещания, на которых Миранда с жестокой дотошностью разбирала макеты, и послеобеденные питч-сессии, на которых карьера сотрудника зависела от одного лишь поджатия губ. Она узнала имена коллег, правила поведения в индустрии моды и то, как Миранда предпочитала оформлять документы для брифингов. А еще она научилась сохранять профессиональную невозмутимость всякий раз, когда Миранда звала ее «Энди». Это было ежедневно, а порой и по нескольку раз на дню. Миранда вызывала ее для обсуждения какой-то статьи, утверждения бюджета командировки или внесения правок в текст, который Энди редактировала уже трижды. «Энди, нужно доработать разворот со Стеллой Маккартни». «Энди, я хочу, чтобы винтажную коллекцию Dior продвинули на два выпуска». «Энди, твой текст приемлем, однако не вдохновляет. Попробуй еще раз». Каждое «Энди» казалось маленьким камешком, брошенным в спокойные воды пруда, и по тщательно поддерживаемому самообладанию Энди пробегала рябь. Потому что раньше Миранда всегда называла ее не иначе как «Андреа». Это имя было наказанием и наградой. Миранда произносила его с разочарованием, когда Энди не удавалось предугадать ее желания. В Париже, на заднем сиденье автомобиля, «Андреа» звучало неожиданно нежно. А вскоре Энди ушла, и все развалилось. Теперь же Миранда звала ее только «Энди». Обычно и безлично, как незнакомку. К концу второй недели Энди почти убедила себя, что это не имеет значения. Двадцать лет назад она ушла из «Подиума». Сделала карьеру, получила награды, построила жизнь, никак не связанную с Мирандой Пристли. Вернуться было профессиональным решением, возможностью, от которой нельзя отказаться, шансом помочь Найджелу спасти то, что было для него по-настоящему дорого. Если Миранде хочется делать вид, что прошлого не существует, Энди может ей подыграть. Это она повторяла себе каждое утро, просматривая заметки для редакторского совещания, каждый вечер, когда Миранда отпускала ее домой щелчком пальцев, и каждую ночь, уставившись в потолок, одиноко лежа в кровати, не в силах уснуть. С каждым повторением ложь казалась все неправдоподобнее и неправдоподобнее.

~~***~~

Неделя моды в Милане пролетела почти незаметно. Презентации сменялись вечеринками, а расписание было совсем хаотичным. Энди уже присутствовала на неделях моды в качестве журналистки и, недолго, ассистентки Миранды. Она понимала, насколько утомителен бесконечный круговорот показов и афтерпати, сливающихся в яркое пятно стильной одежды и красивых людей. Но на этот раз Милан казался другим. Казался концом чего-то. Встречи с Эмили были напряженными и тяжелыми. Энди наблюдала со стороны, как Миранда сидела напротив бывшей ассистентки в конференц-залах, больше напоминавших поля сражений. Эмили изменилась за прошедшие годы. Нервная энергия превратилась в нечто более острое и опасное. Она вела себя как человек, проложивший путь к власти и намеревающийся во что бы то ни стало ее удержать. Она смотрела на Миранду с выражением, которое Энди никак не удавалось понять. Переговоры зашли в тупик. Для спасения «Подиума» нужны были рекламные деньги Эмили. Эмили хотела чего-то от Миранды, чего-то, что Миранда отказывалась давать, какого-то признания или уступка. В каждом их разговоре, в каждом остром замечании о падающем тираже и в каждом напоминании о том, в чьих руках сейчас была власть, ощущалось немыслимое напряжение. Миранда сделала объявление об уходе на показе Bottega Veneta, и голос ее звучал ровно и четко. Она поблагодарила дизайнеров, сотрудников и модную индустрию, долгие годы бывшую ее домом. Энди наблюдала за происходящим с места, зарезервированного для делегации «Подиума», прекратив на ходу делать заметки для репортажа о неделе моды в Милане. Найджел сидел рядом с ней, старательно контролируя эмоции, хотя Энди видела, как напряжена его челюсть. Миранда выглядела превосходно. Она была неотразима всегда, но сегодня в ее манере держаться появилось нечто еще: спокойствие, граничащее со смирением. На ней было черное платье от Valentino, строгое и романтичное, с украшенным лифом, переливающимся на свету, словно звезды. Когда официальная часть выступления завершилась, толпа подалась вперед. Со всех сторон посыпались вопросы: когда Миранда уходит в отставку? Кто станет ее преемником? Связано ли ее увольнение с финансовыми трудностями журнала? Миранда без труда уходила от прямого ответа, не выдавая никакой информации. Энди хорошо знала этот прием. Она видела его применение тысячу раз в тысячах ситуаций, против интервьюеров, дизайнеров и всех, кто пытался выведать слишком многое. Но, глядя на происходящее с другого конца зала, Энди заметила то, чего не могла видеть толпа: левая рука Миранды, скрытая подиумом, ощутимо дрожала.

~~***~~

Вечеринка после показа затянулась далеко за полночь. Энди обошла всех, по совету Найджела поговорила с редакторами и дизайнерами и притворилась, что не следит за действиями Миранды. Та либо перестала дрожать, либо стала лучше это скрывать. Она передвигалась по залу с привычной грацией, с одинаковым хладнокровием принимая поздравления и слова сочувствия. В какой-то момент они пересеклись возле столика с шампанским. — Энди, — коротко кивнула Миранда и тут же переключилась на редакцию журнала Vogue Italia, ожидавшую неподалеку. — Миранда, — настойчиво ответила Энди. — Поистине громкое заявление. — Да. Действительно. — Вы… — Прошу меня извинить, — Миранда прошла мимо нее, оставляя за собой слабый шлейф знакомых духов. Энди смотрела ей вслед, наблюдая, как в считанные секунды ее окружает толпа. — Она уходит. Энди повернулась. Рядом с ней материализовался задумчивый Найджел с бокалом шампанского. — Что? — Миранда. Она анонсировала отставку, чтобы избежать серьезного разговора. Эта новость так всех ошарашила, что никто не вспоминает об Эмили. О том, что произошло на переговорах с ней. — И что же случилось? Найджел скривился: — Эмили предложила ей сделку. Все до единого доллара в обмен на публичное заявление. На признание того, что успех «Подиума» во многом зависел от Эмили. Что она была вовсе не «некомпетентной ассистенткой». — Миранда отказалась? — Миранда сказала, что, если она жаждет признания, ей следует обратиться к психотерапевту, а не вымогать его у бывшего работодателя, — Найджел сделал большой глоток шампанского. — Ничем хорошим это не кончилось. Энди поморщилась: — Так значит, отставка… — Просто способ Миранды взять ситуацию под контроль. Если ей не удастся спасти «Подиум» на своих условиях, она уволится прежде, чем уволят ее. Гордость превыше практичности. Классическая Миранда. Энди оглянулась на толпу, пытаясь найти в ней женщину с платиновыми волосами. — Она опять назвала меня «Энди». — Я заметил. — Прошло три недели, Найджел. Три недели мы делали вид, что совсем не знакомы. Я думала, может, в Милане все будет иначе. Новые события, новая обстановка, возможность что-нибудь изменить. Но ничего не поменялось. А может быть, стало хуже. — Дай ей время. — Сколько? Еще двадцать лет? Он не ответил. Вечеринка закончилась около часа ночи. Энди вернулась в отель, переоделась и попыталась убедить себя, что сможет заснуть. Она продержалась около сорока минут, а потом все же сдалась. Ночной Милан отличался от Милана дневного. Толпы модников разошлись по поздним вечеринкам или гостиницам. На улицах воцарилась тишина, а фасады старинных зданий заливал янтарный свет уличных фонарей. Энди шла, не раздумывая, мимо закрытых кафе, магазинов, церквей, памятников и дворцов, названия которых не знала. В галерее она оказалась почти случайно. Величественная входная арка возвышалась перед ней подобно порталу, сквозь приоткрытые кованые ворота виден был интерьер. А посреди пустого коридора стояла Миранда.

~~***~~

— Я не следила за вами, — сообщила Энди, возвращаясь с Мирандой в отель. Их каблуки отбивали неровный ритм по булыжной мостовой. Миранда не приглашала ее идти рядом. Она шагала вперед, а Энди шла в ногу с ней, и ни одна из них не заметила странности ситуации. — Я и не думала о таком. — Я знаю. Просто хотелось уточнить. — Спасибо за уточнение. Они прошли квартал, а затем и второй, не нарушая молчания. Впереди показался неброский фасад отеля, отреставрированного дворца, цены за ночь в котором довели бы нормального человека до слез. Энди остановилась: — Миранда. Миранда сделала еще три шага, прежде чем, не оборачиваясь, замереть. — Что вы будете делать… После? — После? — После «Подиума». После всего. Несколько десятилетий работы, чтобы потом… Что? Мимо проехало такси, осветив фарами фигуру Миранды. Ее расшитый пиджак переливался всеми цветами радуги. — Не знаю. От признания у Энди перехватило дыхание. Миранда Пристли не сознавалась в неосведомленности и неуверенности. Уж точно не в половине третьего ночи на улице Милана, и точно не бывшей сотруднице, которую, судя по всему, не помнила. — Миранда… — Я много лет проработала в этой сфере, — слова звучали четко и сдержанно, но в них ощущалась скрытая горечь. — Десятки лет слежки за трендами и решения проблем, работы с ассистентами и дизайнерами в индустрии, обновляющейся каждый сезон и делающей вид, что ничего не меняется. И все эти годы я хорошо знала, кто я такая, чего хочу и как осуществить эти желания. Энди ждала. — Сейчас мне семьдесят три, я в Италии, и я понятия не имею, что будет дальше. Журнал умирает. Эмили сделала все, чтобы показать мне, как мало у меня власти. И я анонсировала отставку в зале, полном людей, ожидавших моего провала с первого дня появления в индустрии, — голос Миранды дрогнул. — К такому я не привыкла. — Поэтому вы сегодня сделали объявление? Миранда, наконец, повернулась. В рассеянном свете ближайших окон выражение ее лица разглядеть было трудно. — Я сделала объявление, потому что не хочу, чтобы меня уволил кто-то другой. Потому что, если «Подиуму» придет конец, это случится на моих условиях, а не на условиях Эмили Чарлтон. Потому что всю мою карьеру меня недооценивали и отвергали, и я никого не стану просить на коленях. — Даже ценой всего? — Чего «всего»? Журнал на грани банкротства. Совет директоров хочет моего увольнения. Эмили дала понять, что ей важно только влияние. Мое наследие для нее ничего не значит, — Миранда горько рассмеялась. — Мне больше нечего терять. Энди осторожно шагнула ближе: — Неправда. — Разве? — У вас есть Найджел, есть преданные сотрудники и есть… — Энди заколебалась. — Есть люди, которым не все равно. Которые вернулись ради вас. Миранда застыла на месте. — Я вернулась, Миранда. Не только потому, что Найджел предложил мне работу. Я вернулась, потому что, когда он сказал, что «Подиум» нужно спасать, что вы боретесь за выживание в индустрии, которая мечтает похоронить вас, я не могла остаться в стороне. Не могла сидеть в уютном офисе и притворяться, что это меня не заботит. — Почему тебе не все равно? Ты ушла двадцать лет назад. Ты выразила свою позицию предельно ясно. — Мне было двадцать три. Я была испугана и подавлена. Я не знала, как справиться с чувствами, поэтому убежала, — голос Энди дрогнул. — Но я ни на день не переставала о вас думать. Ни на день за все двадцать лет. Лицо Миранды изменилось. На короткий миг маска слетела, и Энди увидела под ней что-то, напоминающее боль. — Тебе сорок три, — тихо сказала Миранда. — Ты построила карьеру. У тебя отличная репутация. Жизнь, к которой я не имею ни малейшего отношения. Зачем тебе отказываться от всего этого ради прогорающего журнала и редактора, которая даже не помнит твоего имени? — Потому что вы помните, — Энди подошла еще ближе. — Вы прекрасно меня помните. Вы неделями делали вид, что незнакомы со мной, называли меня «Энди» вместо «Андреа», обращались со мной как с чужаком, хотя мы обе знаем, что это неправда. — Я не… — Миранда, — теперь Энди стояла так близко, что видела, как дрожат руки Миранды и часто бьется пульс на ее шее. — Прошу вас. Я три недели наблюдала, как вы притворяетесь. Я больше не могу вынести эту ложь. Какие бы у вас ни были на это причины, от чего бы вы ни защищали себя, просто… Скажите мне. Скажите мне правду. Молчание затянулось. Между ними повисла тяжесть двадцати лет невысказанных слов. Наконец Миранда заговорила, и ее голос был едва громче шепота. — Я вспомнила тебя еще до того, как мы встретились. Энди почувствовала, как ее сердце быстрее заколотилось в груди. — Когда Найджел впервые упомянул твое имя. На совещании он порекомендовал на должность Андреа Сакс, и я почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног. Я много лет не слышала, чтобы кто-то произносил твое имя вслух. Я приучила себя не говорить и не думать о нем, и вдруг его упомянул Найджел. Я не могла сделать вдох. У Энди образовался ком в горле, а на глаза навернулись слезы. — Я храню все твои статьи, — голос Миранды сорвался. — Каждую колонку мнений и каждое расследование. У меня на компьютере есть папка, о которой никто не знает. В ней — вся твоя работа за двадцать лет. Я прочла все. Все статьи до единой. Я наблюдала, как вместо местных газет ты стала публиковаться сперва в общенациональных, а после в «Times», и убеждала себя, что делаю это из профессионального интереса. Что всего-навсего слежу за карьерой бывшей сотрудницы. Теперь руки дрожали и у Энди. Она прижала их к бедрам, пытаясь слегка успокоиться. — Но ведь это был вовсе не профессиональный интерес, правда? — с нотками печали в голосе продолжала Миранда. — Это был единственный способ быть ближе к тебе. Единственный способ обладать хоть какой-то частью тебя, не признаваясь себе в том, что это значит. — Миранда… — сдавленно проговорила Энди. Ей казалось, что ее грудная клетка раскрылась, и тщательно скрываемые годами чувства разом выплеснулись наружу. — Три недели назад, когда Найджел привел тебя в офис, я подняла глаза и увидела, как ты стоишь в дверях, совсем не похожая на ту девушку, которую я помнила, и в то же время нисколько не изменившаяся. И я вспомнила все. И то, как ты смотрела на меня в Париже перед уходом, и то, что я почувствовала, когда ты ушла. Я поняла, что у меня никогда не хватит смелости позвать тебя обратно, — надтреснутый голос Миранды стал хриплым. — Я не забыла тебя, Андреа, — имя слетело с ее губ как признание, как молитва, как нечто священное, что она позволила себе произнести впервые за двадцать лет. — Как я могла тебя забыть? Как я могла забыть единственного человека, заставившего меня захотеть стать кем-то другим? Энди почувствовала, как по щекам потекли горячие слезы. Она дрожала всем телом, потрясенная тяжестью признания Миранды и осознанием того, что ее чувства были взаимны. Что долгие годы сомнений, попыток убедить себя в том, что она ничего не значит для Миранды, и двигаться дальше, — что все это было ложью, придуманной ею для того, чтобы выжить. — Вы храните мои статьи, — прошептала она. — Все до единой. — Двадцать лет. — Двадцать, — в уголках глаз Миранды блестели непролитые слезы. — Я не могла тебя отпустить. Я пыталась. Видит Бог, я пыталась. Но ты была всюду. В каждой молодой журналистке, которая заходила в мой офис, в каждой истории об амбициях, честности и отказе от компромисса. Ты преследовала меня, Андреа. Преследовала на протяжении двух десятилетий. Энди одним шагом сократила расстояние между ними и обхватила лицо Миранды ладонями. Щеки Миранды были мокрыми от слез, которых она даже не замечала. — Я здесь, — сказала Энди твердо и глухо. — Я здесь, и больше я никуда не уйду.

~~***~~

В этот час в вестибюле отеля никого не было. Увлеченный своим телефоном консьерж едва взглянул на них из-за стойки, когда они прошли мимо. Двери лифта, отделанные полированным деревом и латунью, открылись с тихим звоном. Миранда вошла внутрь, и Энди, не нарушая повисшей между ними еще на улице тишины, последовала за ней. Лифт поднимался, и Энди краем глаза следила за тем, как на экране менялись цифры, обозначавшие номера этажей, — четыре, пять, шесть, — приближавшие их к чему-то неизбежному и пугающему. — Зачем вы притворялись? — спросила Энди. — Если вы помнили меня, зачем же делали вид, что забыли? Миранда наблюдала за изменением цифр. — Потому что вспоминать было слишком опасно. — Опасно? Лифт остановился на седьмом этаже. Двери раздвинулись, открывая взору неярко освещенный, устланный ковром коридор, в котором витал тонкий аромат свежих цветов. Миранда направилась к двери в самом его конце, доставая ключ-карту из своей сумочки. Зажглась зеленая лампочка. — Не желаешь войти? У Энди пересохло во рту: — Вы хотите, чтобы я вошла? Миранда прошла в номер, не давая двери закрыться. За ее спиной Энди могла разглядеть интерьер класса люкс, элегантную мебель, окна от пола до потолка и огни ночного Милана, сверкающие, как драгоценные камни. — Я провела двадцать лет, отказываясь от своих настоящих желаний, — проговорила Миранда. — Не позволяя себе хотеть. Не признаваясь в них даже самой себе, — она встретилась взглядом с Энди. Ее лицо было непривычно открытым и уязвимым. — Я устала от этого. Энди переступила порог. Номер был, конечно, прекрасен. Под стать Миранде Пристли. Но Энди едва обратила внимание на обстановку, цветы и охлаждающуюся в серебряном ведерке у окна бутылку шампанского. Она глядела на Миранду. На Миранду, замершую посреди комнаты, все еще одетую в пиджак от Valentino, с обернутым вокруг шеи шарфом. Сохраняющую идеальную осанку, однако лишенную обычной холодности, беззащитную. — Я должна перед тобой извиниться, — сказала Миранда. — За что? — За три недели жестокости. За то, что притворялась, что не знаю тебя. За то, что звала «Энди», хотя я прекрасно помню, что раньше называла тебя по-другому, — голос Миранды от волнения сделался сиплым. — Я боялась. По правде сказать, я была в ужасе. От того, что значило бы признать тебя. От того, что я могла бы ощутить, сделать и сказать, если бы позволила себе вспомнить, что ты моя Андреа, а не просто какая-то незнакомка по имени Энди. — Меня? — Того, что ты собой представляешь, — Миранда отошла к окну, любуясь видом на город. — Когда Найджел заявил, что хочет нанять тебя, я попыталась убедить себя, что все хорошо. Что двадцать лет — большой срок. Что Париж остался далеко в прошлом, а все мои чувства были минутной слабостью и фантазией, которую я переросла. Энди подошла ближе и остановилась в нескольких шагах за ее спиной: — Но вы не переросли. — Нет, — в отражении Миранда выглядела взволнованной, почти испуганной. — Я увидела тебя в моем офисе и почувствовала то же притяжение, то же необъяснимое, иррациональное желание, что и двадцать лет назад. — Миранда… — Поэтому я поступила так, как поступаю всегда, когда мне что-то угрожает. Я стала самой холодной версией себя, воздвигла такие высокие стены, которые, казалось, никто не в силах преодолеть, — ее голос дрогнул. — Я звала тебя «Энди», потому что называть тебя «Андреа» было слишком интимно и слишком реально. Будто признаться в том, что я два десятилетия пыталась стереть тебя из памяти и потерпела оглушительную неудачу. Потому что всякий раз, когда я вспоминала твое имя, ко мне возвращались все похороненные чувства, все мгновения, которые так хотелось забыть, и каждая ночь, проведенная в раздумьях о том, что могло бы случиться, будь я достаточно смелой, чтобы попросить тебя остаться со мной. Энди осторожно коснулась ее локтя. Ткань пиджака была теплой и гладкой под ее пальцами. — Ты говоришь это сейчас. Миранда повернулась. Они стояли друг к другу так близко, как никогда раньше, и Энди могла видеть слезы в уголках глаз Миранды. — Да. — Андреа, — проговорила Энди, внимательно наблюдая за выражением лица Миранды. — Меня зовут Андреа. Для тебя я всегда была только Андреа. Миранда улыбнулась уголками губ. Едва заметно и по-настоящему. — Я знаю. Энди обхватила пальцами тонкое запястье Миранды, чувствуя учащенное биение пульса: — Что же дальше? Миранда посмотрела на их соединенные руки. Ее дыхание сбилось. — Не знаю, — на этот раз признание далось легче. — Я никогда не была в таком положении. — В каком? — Никогда не стояла в гостиничном номере в Милане, сознаваясь, что потратила двадцать лет, пытаясь забыть ассистентку, которая отказывается быть забытой, — ее голос стал едва слышным. — Мечтая о невозможном. Энди подошла к ней почти вплотную: — Чего ты хочешь, Миранда? Вопрос повис в воздухе между ними. Миранда подняла глаза, чтобы встретиться с Энди взглядом. — Тебя, — выдохнула она. — Я хочу тебя. Хочу с самого Парижа, а может, и дольше. Я хочу тебя так, что это ужасает, так, что это не вписывается в выстроенную мною жизнь. Так, что я не могу в этом сознаться, не признавая, что я была неправа во всем, что, как мне казалось, я о себе знаю. — Ты не была неправа. — Я была жестока и холодна. Я оттолкнула тебя, чтобы ты не бросила меня. Но ты и сама ушла, и я провела двадцать лет, наказывая себя за то, что мне не хватило смелости попросить тебя остаться. Энди коснулась щеки Миранды пальцами свободной руки. От прикосновения Миранда закрыла глаза. — Я вернулась. — Да. — Я согласилась на эту должность по просьбе Найджела. Но это была не единственная, и даже не главная причина, — Миранда открыла глаза, серо-голубые и глубокие, словно озера, и Энди продолжала, не разрывая с ней зрительного контакта: — Я вернулась потому, что больше не могла стоять в стороне. Потому, что два десятка лет я строила, как мне казалось, идеальную жизнь, но вся она и сравниться не может с этим моментом. Я никогда не чувствовала себя так хорошо, как сейчас, просто находясь с тобой в одной комнате. — Андреа… — Мне уже не двадцать три, и я не наивна. Я знаю, о чем говорю и чего прошу. Миранда накрыла руку Энди, все еще касавшуюся ее щеки, ладонью. Ее пальцы дрожали. — И чего же ты просишь? Энди наклонилась и соприкоснулась с Мирандой лбами. Их дыхание смешалось. — Все, что ты готова мне дать. В ответ Миранда поцеловала ее. Сперва нежно, едва касаясь ее губ и будто бы прося разрешения. Будто бы ожидая, что Энди вот-вот отстранится. Но Энди не отстранилась. Она углубила поцелуй, положив ладонь на затылок Миранды и путаясь пальцами в платиновых волосах. Миранда издала тихий прерывистый стон, от которого внизу живота Энди разлилось тепло. Они двигались неосознанно, изучая тела друг друга руками. Энди уперлась спиной в стену, твердую и холодную, резко контрастирующую с теплом прижимающейся к ней Миранды. — Подожди, — прерывисто проговорила Миранда. — Подожди. Энди замерла: — Что-то не так? — Ничего, — Миранда засмеялась, неверяще и дрожаще. — Все хорошо. В этом-то и проблема. Я все время жду, что что-то пойдет не так. — И? Миранда посмотрела на нее. В тусклом свете ее глаза с расширившимися зрачками казались почти черными: — И ты здесь. Ты настоящая. Ты целуешь меня, а я не сплю и совершенно не знаю, что же мне делать. Энди улыбнулась. Она дотронулась до шарфа на шее Миранды и принялась медленно разматывать его. Тонкая ткань просачивалась сквозь пальцы, будто вода, а потом невесомо соскользнула на пол. Энди стала расстегивать сложные застежки пиджака. — У меня есть пара идей. Миранда наблюдала за ловкими движениями ее пальцев, с каждой новой расстегнутой застежкой теряя возможность дышать. — Андреа… — Да? — Я не… Прошло много времени… С тех пор, как я в последний раз… — Насколько много? — Мы с Ричардом перестали спать в одной спальне за два года до развода. А до этого… — она замолчала. Энди перестала возиться с застежками: — Хочешь, чтобы я остановилась? — Нет, — это прозвучало отчаянно и решительно. — Боже, нет. Я просто… Мне хотелось, чтобы ты знала. Энди наклонилась и поцеловала уголок губ Миранды: — Спасибо, что рассказала, — она расстегнула еще пару застежек. Полы пиджака стали распахиваться, открывая взгляду цветастую блузку. — Скажи, если почувствуешь, что что-то не так, — мягко попросила Энди. — Если захочешь остановиться, прерваться или… Миранда поцеловала ее. На этот раз — уверенно и так пылко, что у Энди перехватило дыхание. Она стиснула бедра Энди руками, притягивая ее еще ближе. Пиджак соскользнул с плеч Миранды. Энди на ощупь нашла пуговицы блузки и стала расстегивать их одну за другой, обнажая теплую кожу. — Твои руки, — выдохнула Миранда ей в губы. — Что? — Я думала о них. Двадцать лет. Наблюдала, как ты работаешь, как печатаешь, как жестикулируешь, разговаривая. Я думала о том, как ощущались бы их касания. Энди прижала ладонь к груди Миранды, чувствуя ее учащенное сердцебиение: — И как? — Лучше, — прошептала Миранда. — Лучше, чем я представляла. Они добрались до спальни, раздеваясь на ходу и оставляя на полу шлейф из шелка, шерсти и кашемира. Когда Энди, наконец, повалила Миранду на кровать, они обе дрожали. — Посмотри на меня, — попросила Энди, и Миранда заглянула ей в глаза. В приглушенном свете лампы она выглядела моложе, а может, просто искреннее. Рухнули стены, исчезла броня. Осталась только Миранда, уязвимая и охваченная желанием. — Я позабочусь о тебе, — сказала Энди. — Я сделаю тебе хорошо. — Андреа… — Разреши мне. Миранда резко вдохнула, когда губы Энди нашли ее горло, ключицы и мягкие округлые груди. Энди не торопилась, изучая каждый сантиметр кожи, исследуя тело Миранды, заставляя ее выгибаться на кровати и сдавленно, тихо стонать. Когда Энди, наконец, опустилась ниже, руки Миранды крепко сжали простыню пальцами. — Мне нужно… — прошептала она. — Я знаю, — Энди поцеловала внутреннюю сторону ее бедра. — Я всегда знаю, что тебе нужно.

~~***~~

Позже они лежали на смятых простынях, прижимаясь друг к другу. Миранда положила голову на грудь Энди, восстанавливая сбившееся дыхание. — Я и не подозревала, — полушепотом проговорила Миранда. — Что может быть вот так. Энди поцеловала ее волосы: — Как? — Когда тебя видят и понимают, — Миранда на мгновение замолчала, подбирая слова. — Мои бывшие мужья относились к интиму как к сделке. К чему-то, о чем нужно договариваться, планировать и исполнять. Никогда не было ни полной отдачи, ни уязвимости. Я думала, что так и должно быть. Я не догадывалась, что может быть по-другому. — Это не было сделкой. — Нет, — Миранда подняла голову, встречаясь с Энди взглядом. — Это напоминало прыжок с обрыва в надежде, что меня поймают. Энди протянула руку и убрала упавшую на ее лоб прядь: — Я поймала тебя? — Я еще не решила, — Миранда широко улыбнулась. — Спроси меня утром. — Обязательно, — Энди притянула ее к себе. — Я не собираюсь никуда уходить. Миранда прижалась спиной к ее груди. Ее дыхание постепенно выравнивалось. За окном слышались звуки просыпающегося Милана: гул машин вдалеке и разрозненные голоса спешащих на работу прохожих. Небо серело в первых лучах восходящего солнца. — Андреа, — прошептала, засыпая, Миранда. — Да? — Я рада, что ты вернулась. Энди обняла ее крепче: — Я тоже.

~~***~~

Рассвет окрасил город в золотистые и розовые тона. Косые лучи солнца проникали в окна отеля и падали на смятые простыни. Энди просыпалась медленно. Приятная истома сковывала ее тело. Ее переполняло то особое чувство удовлетворения, которое возникает после ночи, почти полностью проведенной без сна. Она лежала на боку, повернувшись к окну лицом, и что-то теплое прижималось к ее спине. Миранда. Рука Миранды обнимала Энди за талию, а размеренное дыхание касалось ее плеча. Ночью они неосознанно устроились так под дорогим постельным бельем. Энди лежала неподвижно, не желая разрушать очарование момента. Она слушала, как пробуждается Милан и ровно дышит, обнимая ее во сне, Миранда. — Ты очень громко думаешь. Энди улыбнулась: — Извини. — Я почти слышу, как у тебя в голове крутятся шестеренки, — голос Миранды был непривычно низким и хриплым со сна. — О чем размышляешь? — О завтраке от Armani. Миранда рассмеялась, искренне удивившись: — Правда? — Ты сказала, что мне нужно выглядеть презентабельно. Я прикидываю, хватит ли у меня времени, чтобы вернуться в номер, принять душ, переодеться и привести себя в порядок, как будто я не провела ночь, занимаясь… — Чем? Энди повернулась к Миранде лицом. В утреннем свете та выглядела по-другому. Моложе и беззащитнее, без макияжа и стильной прически. Она была обычной женщиной, проснувшейся рядом с дорогим человеком, и от будничности у Энди защемило в груди. — Этим, — она наклонилась и нежно поцеловала ее. — С тобой. Миранда сонно улыбнулась, глядя на нее из-под полуприкрытых век: — Завтрак может подождать. — Разве? — Я Миранда Пристли. Меня все ждут. Энди рассмеялась. — Когда я была твоей ассистенткой, все было иначе. — Это другое, — Миранда провела пальцем по подбородку Энди. — Ассистенты должны учиться пунктуальности. Она закаляет характер. — А редакторы светской хроники? — Редакторы светской хроники могут слегка припоздниться, — ее палец скользнул вниз по шее Энди, к ключице. — Никто особо не удивится. Энди поймала руку Миранды и поцеловала костяшки ее пальцев. — Это мы и скажем Найджелу? Что припозднились? Лицо Миранды дрогнуло: — Найджел… — Он все поймет. Скорее всего, уже через полминуты после того, как увидит нас вместе. — Да, — Миранда на мгновение замолчала, переплетая их пальцы. — Тебя это беспокоит? — Нет, — Энди встретилась с ней взглядом. — А тебя? Энди задержала дыхание, ощутив, как внутри у нее все сжимается от страха того, что это была лишь фантазия, временное помешательство, и что в ярком утреннем свете Миранда жалеет о произошедшем. — Больше тридцати лет я создавала репутацию, — Миранда говорила медленно, будто обдумывая что-то, о чем раньше толком не никогда не задумывалась. — Имидж холодного, неприкасаемого редактора, с головой погруженного в работу. Он защищал меня. Позволил мне добиться успеха, который в противном случае был бы невозможен, и выжить в мире, желающем, чтобы у меня ничего не получилось. — Я знаю. — Но он был тюрьмой. Камерой, в которую я себя заточила, и которая с каждым годом становилась все меньше, — голос Миранды стал мягче. — Разводы, взросление детей, осознание того, что мне за семьдесят и я вот-вот уйду в отставку. Я не видела себя без работы… Энди ждала. — Я больше не хочу сидеть в этой камере, — Миранда посмотрела на Энди, уверенно и открыто. — Я не хочу скрывать свои чувства. Ни от Найджела, ни от кого-то другого. — Даже если это окажется в газетах? Если пойдут сплетни и разговоры? — Меня обсуждают уже много лет. Раньше меня это не останавливало, — на губах Миранды появилась легкая улыбка. — Кроме того… Я все равно ухожу. Что они сделают, уволят меня? Энди с облегчением рассмеялась: — Тебе действительно безразлично? — Я в ужасе. Но я устала бояться. Устала желать непозволительного и тратить каждую минуту на то, чтобы управлять чужим мнением и защищать образ, который перестал служить мне годы назад, — она поднесла руку Энди к губам и поцеловала. — Я хочу быть счастливой, Андреа. Пожалуй, впервые в жизни я готова попробовать. Энди почувствовала, как в уголках ее глаз собираются слезы: — Миранда… — Скажи мне, что это правда, — голос Миранды дрогнул. — Скажи, что мне не показалось и не приснилось, что я не проснулась одна в гостиничном номере, и все это мне не привиделось. Энди обняла ее, притягивая к себе еще ближе: — Это правда. Я настоящая. Я с тобой. — Пообещай мне. — Я обещаю, — Энди зарылась в ее волосы носом, вдыхая их аромат. — Больше я не уйду. Не сбегу. Я буду рядом до тех пор, пока ты меня не прогонишь. — Это может быть очень долго. — Хорошо, — Энди отстранилась, встретившись взглядом с Мирандой. — Я на это надеюсь.

~~***~~

Они опоздали на завтрак от Armani на двадцать пять минут. Найджел ждал их у входа, и на его лице было нечто среднее между раздражением и весельем. Он смотрел то на Миранду, то на Энди, подмечая детали: слабый румянец на щеках Энди, руку Миранды на ее пояснице и то, как они стояли чересчур близко друг к другу. — Что ж, — проговорил он. — Вижу, вы наконец выяснили отношения. Миранда не растерялась: — Понятия не имею, о чем ты. — Конечно, — Найджел вошел в зал за ними. — Я всего-навсего наблюдал, как вы неделями избегали друг друга. Видимо, напряжение между вами мне померещилось. — У тебя всегда было богатое воображение, Найджел. — Твоя способность к отрицанию впечатляет, — он наклонился ближе и прошептал: — Я рад за тебя. За вас обеих. Просто чтобы ты знала. Миранда замедлила шаг: — Спасибо. Энди перехватила взгляд Найджела за спиной Миранды. Выражение его лица смягчилось, стало искреннее и теплее. Он едва заметно кивнул ей в знак признательности, а потом снова стал профессионально-нейтральным. Завтрак ничем не отличался от обычного. Нужно было поприветствовать редакторов, отметить работу дизайнеров и послушать сплетни индустрии. Миранда справлялась с задачами с привычной грацией, но Энди заметила разницу. Ее плечи были расслаблены, а адресованная коллегам улыбка касалась глаз. Ближе к полудню у входа показалась Эмили Чарлтон. Энди почувствовала, как Миранда напряглась рядом с ней. Толпа, пропуская Эмили, расступилась. Ее лицо было непроницаемым, а поза излучала сдержанную силу человека, годами учившегося привлекать к себе чужое внимание. — Миранда, — Эмили остановилась в нескольких шагах от нее. — Я слышала о вчерашнем заявлении. — Новости расходятся быстро. — В этой отрасли? Еще как, — Эмили перевела взгляд на Энди, затем — вновь на Миранду. — Я хотела сказать… Мне жаль, что с переговорами так получилось, — ее челюсть напряглась. — Забирайте рекламные деньги без всяких условий. Слова повисли в воздухе. Энди наблюдала за Мирандой, ожидая резкого замечания, пренебрежительного взмаха рукой или вполне заслуженной словесной пощечины. Однако Миранда только кивнула: — Мы всегда становимся теми, с кем боремся, если нам дают время, — тихо сказала она. — Много лет я пыталась доказать, что принадлежу миру, в котором все желали моего поражения. Я так сосредоточилась на выживании, что забыла о том, что существует что-то еще. Эмили моргнула: — Я не ожидала, что вы… — Что? Признаю, что со мной было трудно? Что я требовала слишком многого? Или что относилась к своим ассистентам как к продолжению себя, а не как к людям? — губы Миранды искривились в улыбке. — Я уже немолода, Эмили. Я устала притворяться, что ни о чем не жалею. Что-то изменилось в лице Эмили, и жесткость смягчилась. — Рекламные деньги, — повторила она. — Сколько нужно… И если я могу еще чем-то помочь «Подиуму»… — Обсудим это позже, — Миранда протянула руку. — После завтрака. Эмили пожала ее крепко, профессионально, но в ее глазах было нечто, напоминающее облегчение. Энди смотрела, как она уходит, растворяясь в толпе редакторов и модельеров. — Это было неожиданно, — полушепотом заметила она. — Разве? — рука Миранды снова легла Энди на поясницу, теплая и уверенная. — Быть может, я все же учусь новым трюкам. — Миранда Пристли признает вину и принимает помощь? — Энди улыбнулась. — В следующий раз ты скажешь мне, что у тебя появилось чувство юмора. — Не испытывай судьбу, Андреа, — Миранда, тем не менее, улыбалась, привлекая Энди ближе к себе. Впервые за долгое время будущее казалось ей тем, чего можно ждать с нетерпением, а не чем-то, что нужно просто перетерпеть.

~~***~~

Несколько месяцев спустя Энди стояла на кухне Миранды, наблюдая в окно, как над Верхним Ист-Сайдом, кружась, медленно падает снег. «Подиум» удалось спасти. Рекламные деньги Эмили позволили выиграть время, а проведенный Энди переход на цифровые технологии наконец-то принес свои результаты. Журналу было уже никогда не стать таким, каким он был в годы расцвета, но он развивался, адаптировался и находил новые способы привлечь читателей, которым были ближе не глянцевые страницы, а экраны смартфонов. Миранда ушла с поста главного редактора, лично назначив преемника. Она по-прежнему консультировала, посещала выставки и пользовалась влиянием, заставлявшим конкурентов понервничать. Но статус больше не определял ее жизнь. Энди слышала, как за ее спиной Миранда говорит по телефону с Кэролайн, обсуждая планы на праздники. Двойняшкам было уже за тридцать. Они знали о новых отношениях матери и относились к ним довольно лояльно, как все взрослые дети, которым хочется, чтобы их родители были счастливы. — Я понимаю. Никого она не заменяет. Можешь допросить ее, когда вернешься домой. В разумных пределах, — в голосе Миранды звучала особая теплота, с которой она разговаривала с дочерьми. — И я тебя люблю. Скажи Кэссиди, чтобы позвонила мне вечером. Телефонный разговор завершился, и секунду спустя знакомые руки обняли Энди сзади за талию. Миранда положила подбородок ей на плечо. — Они хотят как следует с тобой познакомиться, — сообщила она. — На праздниках. — Я знаю. Ты говорила. — Судя по всему, они тебя помнят. Ассистентка с «Гарри Поттером», — весело сказала Миранда. — А еще они помнят, что я звала тебя Андреа. Им хочется знать, та самая ли ты Энди. Энди тихо рассмеялась: — И что ты им сказала? — Что та самая, — Миранда поцеловала ее в плечо. — Что ты для меня очень важна, и им стоит вести себя как можно лучше. — Они будут задавать много лишних вопросов. — Они унаследовали мои методы ведения допроса. Энди повернулась в объятиях Миранды: — Я пережила должность твоей ассистентки и двадцать лет попыток тебя забыть. Думаю, мне удастся справиться с твоими дочерьми. Миранда улыбнулась. В последнее время ее губы расплывались в улыбке все чаще, но Энди по-прежнему воспринимала это как подарок судьбы. — Ты пережила куда больше. — Ты тоже, — Энди поцеловала ее. Хотеть чего-то двадцать лет — это долго. Так долго, что можно убедить себя, что тебе это вовсе не нужно, и выстроить всю свою жизнь вокруг отсутствия того, чего ты желаешь. Но, стоя в объятиях Миранды и глядя, как снег засыпает город, Энди вдруг осознала, что некоторые желания никуда не деваются. И впервые за двадцать лет они от них не бежали.